Часть XI "Будни"

Прошло несколько недель. Тягучих, тихих, полных маленьких побед и тяжёлых поражений, о которых никто не говорил вслух. Олеся прижилась в доме Пятифанов — настолько, насколько вообще могла прижиться в чужом гнезде девочка, которую искал весь поселок. Отец Ромы, Константин Петрович, держал слово: никому ни слова. Соседям сказали, что приехала племянница из города, тихая, скромная, будет пока жить у них. Люди кивали, не особенно вникая — в поселке каждый занят своим. Мать Ромы, Светлана, женщина неглупая, но далекая от лесных тайн, приняла Олесю настороженно, но без злобы. Своих детей у неё не было, и девочка, которая мыла посуду, помогала по дому и никогда не поднимала глаз, вызывала в ней что-то похожее на жалость. Олеся старалась. Она училась быть незаметной. Не выходила на улицу днём, только иногда, в сумерках, когда на поселке зажигались фонари, выходила в огород, дышала холодным воздухом, смотрела на лес. В лесу было тихо. Те, в масках, не приходили за ней — или выжидали. Отец её тоже не появлялся. Говорили, он заперся в доме, пьёт, никого не впускает. Олеся слышала это краем уха, и каждый раз у неё внутри что-то сжималось. Не жалость. Скорее, страх. И стыд. Голод приходил каждые несколько дней. Она научилась его чувствовать заранее — за несколько часов появлялась тянущая боль в груди, пальцы начинали дрожать, и мир становился слишком ярким, слишком громким. Рома и его отец приспособились. Константин Петрович ездил в соседний район, покупал у фермеров живность — кроликов, кур. Привозил в багажнике, в ящиках, и Олеся уходила в сарай. Одна. Возвращалась бледная, с запёкшейся кровью на губах, и молча шла в душ. Никто никогда не спрашивал, что она там делала. Никто не смотрел на неё с отвращением. Но она чувствовала себя чудовищем каждый раз. Каждый раз, когда вкус горячей, живой крови наполнял рот, она ненавидела себя. Но это помогало. Голод отступал на несколько дней, и она снова могла быть человеком. Иногда приходил Бяша. Приносил книги, журналы, рассказывал школьные новости — кто с кем подрался, кого вызвали к доске, что сказала Лилия Павловна про пропуски. Олеся слушала жадно, ловила каждое слово, и в её глазах загорался тот свет, который она сама в себе почти не замечала. Свет живого, настоящего человека, которому не всё равно.

---

Это утро было как все. За окном серело, снег за ночь подтаял, и с крыши капало — к оттепели. Олеся стояла в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку, и смотрела, как Рома собирается. Он сидел за столом, торопливо завтракал — гречневая каша с молоком, бутерброд с сыром, чай в кружке с отколотой ручкой. Рюкзак стоял у его ног, расстегнутый, из него торчали тетради. Форма для физры валялась на стуле — он ещё не сложил. Олеся смотрела на эту привычную, будничную суету, и внутри у неё что-то ныло. Не голод. Другое. — Ты опять бинты забыл, — сказала она тихо, кивая на стопку эластичных бинтов, лежащих на подоконнике. Рома поднял голову, хмыкнул, потянулся за ними. — Вечно я их забываю. Без тебя бы совсем пропал. Она не улыбнулась. Смотрела, как он сует бинты в рюкзак, как проверяет, на месте ли дневник, как натягивает свитер, отряхивая невидимые крошки. И в её голове вдруг стало очень тихо. Так тихо, что она услышала, как стучит её сердце — ровно, спокойно, по-человечески. И на фоне этого стука всплыли картинки. Школьный коридор, запах хлорки и пирожков из столовой. Доска, исписанная мелом. Парта, за которой она сидела одна, всегда одна. Бабурин с его наглой ухмылкой. Катька Смирнова, шепчущаяся с подружками. Бяша, который однажды пододвинул к ней стул, когда на контрольной не хватило места. Рома, который в первый день посмотрел на неё и ничего не сказал — ни слова, ни взгляда, просто прошёл мимо. Она не заметила, как Рома поднялся, надел куртку, взял рюкзак. Не заметила, пока он не окликнул её: — Олесь? Ты чего? Она моргнула, возвращаясь в реальность. Он стоял перед ней, нахмурившись, в расстёгнутой куртке, с рюкзаком за спиной. — Ничего, — ответила она, отступая в сторону, чтобы он мог пройти. Он не прошёл. Остановился, смотрел на неё долгим, внимательным взглядом. За эти недели он научился её чувствовать — когда голод, когда страх, когда тоска. Сейчас он видел тоску. — Скучаешь? — спросил он тихо. Она не ответила. Опустила глаза, посмотрела на свои руки — бледные, тонкие, с коротко стриженными ногтями. Без когтей. Сегодня они были человеческими. — Школа... — начала она и замолчала. Слова не шли. — Я иногда представляю, что сейчас там. Кто у доски, какая тема по литературе, что в столовой на завтрак. Даже запах этот помню. Капуста тушёная и ванильные булочки по пятницам. Рома молчал. Она подняла на него глаза — и увидела в них что-то, от чего у неё защемило в груди. Жалость? Нет. Понимание. — Хочешь, я тебе тетради принесу? — предложил он. — Учительницу попрошу, скажу, что племянница болеет, занимается на дому. Она даст задания. Олеся покачала головой. — Не надо. Я же... я не могу. Выйти на улицу, сесть за парту, смотреть на всех. Я даже не знаю, что будет, если я окажусь в классе. Если голод... если кто-то узнает... — Никто не узнает, — сказал Рома, и в голосе его прозвучала та уверенность, которой он сам, наверное, не чувствовал. — Мы что-нибудь придумаем. Может, документы тебе сделаем, фамилию поменяем, вернёшься в школу через год. За это время ты научишься контролировать... — Контролировать, — повторила она горько. — Ты видел, что было в прошлую среду? Я чуть не сорвалась. На запах сырого мяса из холодильника. Я стояла и тряслась, как наркоман, который дозу ждёт. А если в школе кто-нибудь порежется? Если я почувствую кровь? Что тогда? Она не заметила, как голос её стал громче, как руки сжались в кулаки, как внутри снова начало подниматься что-то тёмное, тягучее. Она зажмурилась, сделала глубокий вдох. Раз, два, три. Посчитала про себя, как учила её тётя Клава, бабка Ромы, которая приходила раз в неделю, приносила травы, шептала что-то, крестила её, и от этого становилось легче. — Прости, — сказала она, открывая глаза. — Я не хотела. — Ничего, — Рома стоял на месте, не приближаясь, но и не отступая. — Ты права. Я не знаю, что будет. Но я знаю, что ты сильная. Сильнее, чем думаешь. И если через год ты сможешь вернуться в школу, я сделаю всё, чтобы это случилось. Она смотрела на него, и в груди у неё разливалось что-то тёплое, совсем не похожее на голод. Благодарность? Нежность? Она не знала, как это назвать. Она вообще многого не знала о себе теперь. Но знала одно: она не одна. — Иди, — сказала она, кивая на дверь. — Опоздаешь. Рома усмехнулся, поправил лямку рюкзака. — А ты? Чем займёшься? — Книгу дочитаю. И полы помою. Светлана просила. — Мама, — поправил он. — Зови её мамой. Она уже привыкла. Олеся опустила глаза. Она не могла назвать её матерью. Не имела права. Но промолчала, чтобы не спорить. — Ладно, — Рома толкнул дверь. — Я после школы заскочу к Бяше, он просил твой любимый детектив принести. Там новая серия вышла. — Хорошо, — она кивнула, и в голосе её впервые за утро мелькнуло что-то живое. Рома вышел. Дверь захлопнулась, и в доме снова стало тихо. Олеся осталась стоять в прихожей, прислушиваясь к шагам, которые удалялись по дорожке. Потом шаги стихли, и она осталась одна — в чужом доме, в чужой одежде, с чужой жизнью, которую ей подарили. И в этой тишине она снова вспомнила школу. Запах капусты и ванили. Звонок на перемену. Свой стул, который скрипел, когда она садилась. Своё место. Последнее место, где она была просто девочкой. Не чудовищем. Не беглянкой. Не той, кого ищут в лесу. Она закрыла глаза, представила, что сейчас там, в классе, уже сидят за партами, ждут учительницу. Кто-то списывает домашку, кто-то шепчется, кто-то смотрит в окно. А её парта пустует. И, наверное, на неё никто не смотрит. Не вспоминает. Кроме Ромы и Бяши. Она открыла глаза, выдохнула, пошла на кухню. Налила чай, села за стол, взяла книгу. Но читать не стала. Смотрела в окно, на дорогу, по которой утром ходят люди — в школу, на работу, по своим делам. Люди, которые живут обычной жизнью. Которую у неё отняли. Или которую она потеряла сама, когда убежала в лес. Она не знала. Но знала, что будет ждать. Ждать, когда сможет выйти на улицу, не пряча лица. Когда сможет сесть за парту и писать контрольную, пахнуть капустой и ванилью, спорить с учителями и смеяться с одноклассниками. Или хотя бы просто сидеть молча, на своём месте, и быть собой. Человеком. Просто человеком.

---

Ночь стояла глухая, безлунная. За окном ветер гонял позёмку, и снег мелкой крупой стучал в стекло, но в комнате было тихо, тепло, пахло старыми книгами и мятным чаем, который Олеся пила перед сном. Рома спал на матрасе внизу, отвернувшись к стене, его дыхание было ровным, глубоким — он научился засыпать быстро, без сновидений, потому что сил на них не оставалось. Олеся лежала на его кровати, свернувшись калачиком, поджав колени к груди, и одеяло, сбившееся в тугой комок, она сжимала обеими руками, будто боялась, что его вырвут. Ей снился лес. Тот самый, чёрный, с ветками, которые тянутся к лицу, хватают за волосы, царапают щёки. Она бежала, но ноги увязали в снегу, и каждый шаг давался тяжело, будто кто-то держал её за лодыжки, не отпускал. Вокруг было темно, только где-то впереди мигал жёлтый свет — гараж, тот самый, с распахнутой дверью, из которой тянуло ржавчиной и смертью. Она знала, что нельзя туда идти, но ноги несли сами, и свет приближался, становился ярче, резче, бил по глазам. Её веки дергались. Под тонкой кожей шарики глаз двигались быстро, хаотично, как у зверя, который чует опасность. Брови сдвинуты, губы сжаты в тонкую линию, из груди вырывается прерывистое, свистящее дыхание. Пальцы вцепились в одеяло так, что побелели костяшки, и ткань натянулась, готовая разорваться. Внутри сна она уже стояла на пороге. В дверях гаража маячила фигура — высокая, сгорбленная, в рваном балахоне, и лицо её скрывала козлиная маска с пустыми глазницами, из которых сочился белый, слепящий свет. Фигура не двигалась, только смотрела, и этот взгляд был тяжелее любой ноши, он давил на плечи, на грудь, на горло, не давал дышать. — Ты наша, — сказал Козёл, и голос его был как скрежет ржавого металла. — Всегда была. Всегда будешь. — Нет, — прошептала она во сне, и губы её дрогнули, из горла вырвался сдавленный, тонкий звук. — Не хочу. Я не хочу. — Ты уже сделала это, — Козёл шагнул вперёд, и его копыта глухо стукнули по бетонному полу. — Ты убила. Ты пила кровь. Ты одна из нас. Она попятилась, но сзади выросла стена — холодная, шершавая, вся в глубоких царапинах. Она прижалась к ней спиной, чувствуя, как камень впивается в лопатки, и смотрела, как Козёл приближается, как его когтистая рука тянется к её лицу. — Не трогай, — крикнула она, но голоса не было. Только беззвучный крик, который разрывал горло, но не выходил наружу. В комнате Олеся заметалась. Её тело дёрнулось, колени подтянулись выше, лоб покрылся испариной. Подушка сбилась, волосы рассыпались по ней тёмными, спутанными прядями. Она застонала — глухо, протяжно, и этот стон был похож на вой, который она когда-то издавала в лесу, когда голод брал своё. Рома проснулся сразу. Он привык спать чутко, ухом ловить каждый звук, потому что никогда не знал, что придёт ночью — голод или что похуже. Он приподнялся на локте, вглядываясь в темноту. Её фигура на кровати казалась маленькой, беззащитной, и одеяло, которое она сжимала, уже сползло, открывая плечи, худые, острые, с выступающими ключицами. — Олеся, — тихо позвал он, но она не услышала. Она была далеко. В лесу, где ветки хлестали по лицу, где за каждым деревом пряталась маска, где земля под ногами была скользкой от крови. Козёл уже почти нависал над ней, его дыхание — гнилое, тяжёлое — обжигало щёки, и она чувствовала, как внутри просыпается то, что она так старалась усмирить. Голод поднимался из груди, заполнял горло, превращал страх в ярость. — Уйди, — прохрипела она во сне, и голос её стал низким, чужим, с вибрацией, которой не было у человека. Её глаза под веками двигались быстрее, пальцы разжались, вцепились в простыню, и ногти — обычные, короткие, человеческие ногти — вдруг начали темнеть, удлиняться, загибаться. Это было медленно, почти незаметно, но Рома увидел. Он вскочил с матраса, подошёл к кровати, но не коснулся её — знал, что нельзя будить резко, когда она в таком состоянии. — Олеся, — позвал он громче, наклоняясь. — Ты слышишь меня? Просыпайся. Это сон. Ты в моём доме. Ты в безопасности. Она не слышала. Козёл уже протянул к ней руку, и когти — длинные, чёрные — почти коснулись её лица. Она закричала — во сне, беззвучно, — и тело её выгнулось дугой, будто кто-то ударил током. — Нет! — вырвалось у неё наяву, громко, хрипло, и она резко села, распахнув глаза. Она тяжело дышала, вся мокрая от пота, волосы прилипли ко лбу, руки дрожали. В комнате было темно, только за окном брезжил слабый свет от дальнего фонаря. Она не понимала, где находится — в лесу, в гараже, в своей старой комнате, откуда её выгнал отец. Взгляд её метался по углам, ища опасность, и только когда она увидела Рому, стоящего рядом с кроватью, когда услышала его голос — спокойный, ровный, — она начала приходить в себя. — Всё, — сказал он, садясь на край кровати, не слишком близко, но достаточно, чтобы она чувствовала его присутствие. — Всё, Олесь. Это был сон. Ты здесь. В моей комнате. Слышишь? Она смотрела на него, и её глаза — карие, мутные со сна, но уже без красного отлива — постепенно фокусировались, возвращались в реальность. Она опустила взгляд на свои руки, увидела когти — длинные, тёмные, изогнутые, — и её лицо исказилось. Она быстро спрятала их под одеяло, сжала в кулаки, и Рома услышал, как она зашептала что-то — быстро, неслышно, будто молитву. Или заклинание. Когти медленно, нехотя втягивались обратно, становясь обычными ногтями. — Прости, — прошептала она, не поднимая глаз. — Я не хотела. Они сами... — Знаю, — перебил он. — Ничего. Бывает. Она покачала головой, и её плечи затряслись. Она не плакала — слёзы кончились ещё в первые дни, — но дрожь была сильной, неуправляемой. — Каждую ночь, — сказала она, и голос её был глухим, чужим. — Каждую ночь он приходит. Или они. Или я... я снова там. В лесу. В гараже. С ними. И я не могу проснуться. Я не могу... — Ты проснулась, — Рома подвинулся ближе, но не касался. Он знал, что прикосновения сейчас могут быть опасны. — Ты здесь. В тепле. За окном снег, а не лес. Слышишь, как ветер воет? Это просто ветер. Не они. Она подняла голову, посмотрела в окно. Стекло было тёмным, но она знала, что за ним — забор, дорога, фонарь, который мигает, потому что старый, а не потому, что там кто-то стоит. Постепенно дрожь утихла, дыхание выровнялось. — Ложись, — сказал Рома, поднимаясь. — Я здесь. Никуда не уйду. Она кивнула, медленно опустилась на подушку, свернулась в тот же калачик, но теперь её руки не сжимали одеяло в страхе. Они лежали поверх него, тонкие, бледные, и только изредка пальцы вздрагивали, будто всё ещё чувствовали прикосновение чужой, когтистой ладони. Рома лёг на матрас, но не закрывал глаз. Смотрел в потолок, слушал её дыхание, которое постепенно становилось ровнее. И думал о том, что она не говорила вслух, но он знал: эти сны будут возвращаться. Всегда будут возвращаться. Потому что лес, однажды впустив в себя, не отпускает до конца. Но теперь у неё было место, где можно проснуться. И люди, которые не дадут ей снова уйти во тьму. — Рома, — позвала она тихо, когда он уже думал, что она уснула. — М? — Спасибо, что разбудил. Он не ответил. Только улыбнулся в темноту, зная, что она не видит. А она закрыла глаза, и в этот раз её веки не дрожали. Она спала, и ей ничего не снилось. Рома лежал на матрасе, смотрел в потолок и слушал, как её дыхание постепенно становится ровнее. Но сам он не спал. Не мог. В голове крутилось: она там, наверху, одна, свернувшись калачиком, и каждую ночь к ней приходят те, из леса. Приходят во сне, и она не может от них убежать. А он лежит здесь, на полу, в метре от неё, но в этом метре — целая пропасть. Он сел, посидел минуту, потом встал. Подошёл к кровати, остановился, глядя на её силуэт в темноте. Она не спала — он понял это по тому, как напряглись её плечи, как сбилось дыхание. — Олесь, — тихо сказал он. — Можно я лягу рядом? Не на матрас. Здесь. Она молчала. Потом медленно повернулась к нему, и в полумраке он увидел её глаза — большие, настороженные, но не испуганные. — Зачем? — спросила она, и голос её был тихим, чужим. — Не знаю, — честно ответил он. — Думаю, если ты проснёшься, а я рядом, может, тебе не будет так страшно. Или я проснусь, если тебе снова приснится. Она долго смотрела на него, и он уже думал, что откажет. Но она отодвинулась к стене, освобождая место. — Только осторожно, — сказала она. — Я не знаю, что может случиться, если... — Не случится, — перебил он, ложась рядом, поверх одеяла. Кровать была узкой — старая, ещё детская, на вырост. Он лежал на краю, боясь пошевелиться, чтобы не коснуться её. Она лежала, свернувшись, спиной к нему, и между ними было расстояние — ладонь, не больше. В комнате было тихо. Только за окном ветер шуршал снегом, да где-то в доме скрипела половица. Рома смотрел в потолок, чувствуя тепло её тела через одеяло, и не знал, что сказать. Она тоже молчала. — Рома, — позвала она через минуту. — М? — Ты не боишься? Что я во сне... ну, не проснусь. Он повернул голову, посмотрел на её затылок, на рассыпавшиеся по подушке рыжие волосы. — Не боюсь, — сказал он. — Ты сильная. Она фыркнула — тихо, почти неслышно, но он услышал. — Сильная, — повторила она с горечью. — Да, конечно. Я такая сильная, что каждую ночь меня насилуют эти сны. Я такая сильная, что боюсь закрыть глаза. — Но ты закрываешь, — сказал он. — И просыпаешься. И идёшь дальше. Это и есть сила. Она замолчала. Он лежал, смотрел в потолок, слушал, как стучит её сердце — ровно, спокойно. И вдруг почувствовал, как она подвинулась ближе. Совсем чуть-чуть, так, что её спина коснулась его бока. — Холодно, — сказала она, будто оправдываясь. Он не ответил. Только придвинулся ближе, чувствуя, как она вздрагивает, когда его рука, нечаянно, касается её плеча. — Не бойся, — сказал он тихо. — Я здесь. Она выдохнула — долго, прерывисто, и в этом выдохе было столько, что у него сжалось сердце. Потом её дыхание стало ровнее, глубже, и он понял, что она засыпает. Он лежал, не двигаясь, чувствуя, как её тело расслабляется, как уходит напряжение, которое держалось всё это время. И впервые за много ночей ему показалось, что она спит спокойно. Он закрыл глаза, но не спал. Слушал её дыхание, чувствовал тепло, которое шло от неё, и думал о том, что она права — он боится. Боится, что однажды она не проснётся. Или проснётся, но уже не той. Но сейчас, в этой узкой, старой кровати, под шум ветра за окном, она была просто девочкой, которая боится темноты. И он был рядом. — Рома, — прошептала она, уже сквозь сон. — М? — Не уходи. — Не уйду, — ответил он. И она уснула. По-настоящему, глубоко, без снов, без дрожи. А он лежал рядом, смотрел в потолок и думал о том, что теперь всё будет иначе. Что он не оставит её одну. Никогда. За окном светало, и в этом сером, утреннем свете её лицо казалось спокойным, почти безмятежным. Рома смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Она была здесь. Живая. И это было главное. Она проснулась, когда за окном уже совсем рассвело. Открыла глаза, увидела его лицо рядом — и не отшатнулась. Только посмотрела долгим, внимательным взглядом. — Ты не спал? — спросила она. — Немного, — соврал он. Она не поверила, но ничего не сказала. Только улыбнулась — слабо, едва заметно, но это была улыбка. — Спасибо, — сказала она. — За эту ночь. — Не за что, — ответил он. Она отвернулась к окну, и он увидел, как её плечи расслабились, как она вытянулась на кровати, перестала сжиматься в комок. — Рома, — сказала она, не оборачиваясь. — А что, если я никогда не смогу быть нормальной? Если эти сны будут всегда? Если голод не пройдёт? Он помолчал, подбирая слова. — Не знаю, — сказал он честно. — Но мы будем рядом. Я, Бяша, мой отец. Мы что-нибудь придумаем. Она повернулась к нему, и в её глазах он увидел то, чего не видел раньше. Не страх, не отчаяние. Надежду. — Ты правда думаешь, что я справлюсь? — спросила она. — Уверен, — ответил он. Она кивнула, и в этом кивке было что-то новое. Решимость. — Тогда я попробую, — сказала она. — Буду стараться. Каждый день. — Вот и славно, — Рома улыбнулся, приподнялся на локте. — А теперь вставай. Светает. Скоро отец проснётся, чай будем пить. Она села, поправила сбившуюся рубашку, провела рукой по спутанным волосам. И в этом простом, утреннем движении было что-то такое обычное, такое человеческое, что Рома почувствовал, как что-то сжимается в груди. Не боль. Не страх. Что-то другое, чему он не мог подобрать названия. — Иди, — сказала она, кивая на дверь. — Я сейчас. Он кивнул, сполз с кровати, вышел в коридор. Остановился у двери, прислушался. Она там, за стеной, поправляет одеяло, взбивает подушку, и эти звуки — такие простые, такие мирные — казались ему музыкой. Он спустился на кухню, поставил чайник. За окном вставало солнце — редкое, зимнее, и его лучи падали на снег, зажигая искры. Рома смотрел в окно и улыбался. Потому что сегодня она проснулась. И завтра проснётся. И послезавтра. А они будут рядом. Все вместе.