Часть X "Тяжкая правда"

Проснулся Пятифан от того, что в доме было тихо, а за окном ещё только серело. Рома сел, посмотрел на кровать — Олеся спала, свернувшись калачиком, укрывшись одеялом с головой. Дышала ровно. Он тихо поднялся, вышел из комнаты, притворил дверь, и спустился на кухню. Нужно было собраться с мыслями. Отец проснётся через час, может, раньше. Нужно было придумать, как сказать, с чего начать, чтобы он не подумал, что сын сошёл с ума. Рома поставил чайник, сел за стол, уставился в окно. За стеклом было темно, только фонарь за забором мигал жёлтым, неровным светом. Он так ушёл в свои мысли, что не услышал ни шагов, ни скрипа половиц. Только какое-то шестое чувство заставило его обернуться. Олеся стояла в дверях кухни. Рома вздрогнул так сильно, что чуть не опрокинул стул. Сердце ухнуло куда-то вниз, и он вжался в спинку, инстинктивно выставив перед собой руку. Она стояла на пороге, босая, в его рубашке, и смотрела на него. Он не слышал её шагов. Вообще никаких. Словно она не шла, а материализовалась из темноты. — Тихо ты, — выдохнул он, прижимая руку к груди. — Я чуть инфаркт не схватил. — Извини, — голос её был тихим, виноватым. Она сделала шаг назад, будто хотела уйти. — Я не хотела тебя пугать. Я просто... услышала, что ты встал, и подумала... — Всё нормально, — Рома опустил руку, стараясь унять бешеное сердцебиение. — Просто... ты ходишь бесшумно. Как... Он не договорил. Она стояла в полумраке кухни, и свет с улицы падал на её лицо. Рома смотрел на неё и чувствовал, как по спине пробегает холодок. Её глаза изменились. В темноте кухни, при тусклом свете фонаря, они казались не теми, что были днём. Зрачки — не круглые, человеческие, а вытянутые, вертикальные, как у кошки или змеи. Радужка наливалась тёмным, глубоким красным, будто в глубине горел огонь, и этот огонь смотрел на него, изучал, пробовал на вкус. Рома видел это лицо в ту ночь, когда она стояла на опушке с мёртвой девочкой. Видел эти глаза — пугающие, нечеловеческие. Он встал, сам не понимая, что делает. Стул отодвинулся с резким скрипом, но он не слышал. Он смотрел на неё, и внутри всё сжималось от древнего, животного страха, который невозможно контролировать. — Олеся, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, чужим. — Твои глаза... Она замерла. Секунду смотрела на него непонимающе, а потом до неё дошло. Она поднесла руки к лицу, пальцы дрогнули, коснулись век. И Рома увидел, как её лицо исказилось — не гневом, не яростью, а ужасом. Тем самым ужасом, который он видел у Бяши ночью. Ужасом перед собой. — Нет, — прошептала она, отступая. — Только не снова. Только не сейчас. Она зажмурилась. Сильно, до боли, так, что морщинки собрались у переносицы. Потом затрясла головой — резко, отчаянно, будто пыталась вытряхнуть из себя что-то, что засело глубоко, пустило корни. Волосы мотались из стороны в сторону, рубашка сползла с плеча, но она не замечала. Она сжимала кулаки, и ногти — короткие, человеческие — впивались в ладони. — Нет, — повторила она, и голос её ломался, превращался в какое-то хриплое, звериное рычание. — Я не хочу. Я не буду. Я... Она открыла глаза. На Рому смотрели карие глаза. Обычные, человеческие, мутные от слёз. Зрачки снова стали круглыми, красный отлив исчез, и только в уголках глаз блестела влага, которую она не могла сдержать. Она стояла, тяжело дыша, и смотрела на него, и в её взгляде было столько боли, что Рома забыл о страхе. Он шагнул к ней, взял за плечи — она вздрогнула, но не отстранилась. — Всё, — сказал он, и голос его был твёрже, чем он чувствовал себя. — Всё, прошло. — Я не знаю, что это, — прошептала она, и слёзы потекли по её щекам. — Они просыпаются, когда я... когда я нервничаю. Или когда темно. Я не могу это контролировать, Рома. Я пытаюсь, но... — Ничего, — повторил он, сжимая её плечи. — Ничего. Ты справишься. Мы поможем. Она посмотрела на него, и в её глазах была надежда. Слабая, робкая, но живая. — Ты не боишься? — спросила она. — Боюсь, — честно ответил Рома. — Но это не важно. Она уткнулась лицом ему в плечо, и он почувствовал, как её плечи трясутся. Он стоял, не зная, что делать, и просто держал её, чувствуя, как она дрожит, как её дыхание постепенно выравнивается, как страх уходит, уступая место чему-то другому — усталости, может быть, или благодарности. — Всё будет хорошо, — сказал он, сам не веря в свои слова. — Вот увидишь. Она кивнула, не поднимая головы. Потом, спустя долгую минуту, отстранилась, но не подняла глаз. Смотрела в пол, на свои босые ступни, на край его рубашки, который свисал почти до колен. Пальцы её сжались в кулаки, и Рома заметил, как побелели костяшки. Губы она сжала так, что они превратились в тонкую, бледную нитку. — Рома, — сказала она, и голос её был тихим, глухим, будто она выдавливала из себя каждое слово. — Я... я есть хочу. Он выдохнул, расслабляясь. С этим он мог справиться. — Сейчас что-нибудь найду, — сказал он, уже разворачиваясь к кухне. — Хлеб есть, колбаса, могу яичницу... — Нет, — перебила она, и в этом коротком слове было столько боли, что Рома замер. — Не то. Не... не это. Она подняла на него глаза, и он увидел в них то, чего не видел раньше. Не страх. Не отчаяние. Что-то другое, более страшное. Голод. Не тот голод, который знает каждый, когда пустой желудок сводит спазмами. Другой. Тот, который он видел в её глазах в ту ночь, когда она стояла на опушке с мёртвой девочкой. Глубокий, древний, всепоглощающий. — Это... это не так, — прошептала она, и голос её дрожал. — Обычный голод — он в животе. А этот... — она прижала руку к груди, к горлу, — он здесь. В груди. В горле. Он поедает меня изнутри, Рома. Я чувствую, как он жжёт. Как он требует... — она замолчала, зажмурилась, и слёзы снова потекли по её щекам. — Я не знаю, как это объяснить. Это как если бы внутри меня жил кто-то другой, кто постоянно шепчет, что нужно... что нужно... Она не договорила. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы. Губы её дрожали, она кусала их, пытаясь сдержать то, что рвалось наружу. — Я не хочу, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько отчаяния, что у Ромы перехватило дыхание. — Я не хочу никого убивать. Я не хочу пить кровь. Я не хочу быть чудовищем. Но этот голод... он душераздирающий, Рома. Он сильнее меня. Когда он приходит, я перестаю быть собой. Я становлюсь... этим. Она открыла глаза, и Рома увидел, как в глубине зрачков снова загорается красное. Слабо, едва заметно, но он видел это. Она чувствовала это. Она зажмурилась снова, затрясла головой, и когда открыла глаза, красный отлив исчез. Но она тяжело дышала, и её руки дрожали. — Я пытаюсь держаться, — сказала она. — Я держусь, сколько могу. Но я не знаю, что будет, когда я не смогу больше. Я не знаю, что я сделаю. С тобой. С Бяшей. С кем-нибудь ещё. Она отступила на шаг, прижалась спиной к стене, обхватила себя руками. — Может, я должна уйти, — прошептала она. — Пока ещё могу. Пока не... не навредила вам. Рома смотрел на неё. Она стояла перед ним — тонкая, бледная, в его рубашке, с глазами, полными ужаса перед собой. И он знал, что она права. Она опасна. Она может навредить. Может убить. Он видел, что она делает, когда голод берёт верх. Но он видел и другое. Как она борется. Как держится. Как каждую секунду, каждое мгновение сражается с тем, что внутри неё. Как плачет от того, что не может это контролировать. Как боится не тех, в масках, не тех, кто её сделал такой, а себя. — Не уйдёшь, — сказал он, и голос его был твёрже, чем он чувствовал себя. — Мы что-нибудь придумаем. Рома вздохнул, провёл рукой по лицу, собираясь с мыслями. Она стояла перед ним, вжавшись в стену, и смотрела с таким отчаянием, что у него самого заныло под ложечкой. — Ладно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы что-нибудь придумаем. Он замолчал, постоял секунду, потом посмотрел на неё в упор. — Ты же типо... кровь пьёшь, да? — спросил он, и вопрос прозвучал глупо, неуклюже, но она кивнула, не поднимая глаз. — Я тебе человеческую не найду, уж извиняй. Сейчас. Он развернулся и пошёл к холодильнику. Олеся осталась стоять у стены, обхватив себя руками, и смотрела, как он открывает дверцу, как загорается внутри тусклый свет, как он шарит взглядом по полкам. — У нас есть... — бормотал он себе под нос, перебирая содержимое. — Молоко, кефир... нет, не то. Макароны, хлеб... мясо в морозилке должно быть. Мать на днях курицу покупала... Он открыл морозилку, и оттуда пахнуло холодом и чем-то замерзшим, безжизненным. Руки дрожали, он шарил по пакетам, по коробкам, вытаскивал одно, другое. Замороженные котлеты, пельмени, кусок свинины, курица — вот она, в синем пакете, замёрзшая до каменной твёрдости. — Есть, — сказал он, вытаскивая пакет. — Курица. Там кровь должна быть... ну, внутри. Я разморожу, солью... Он обернулся и замер. Олеся стояла на том же месте, но её лицо изменилось. Глаза расширились, зрачки увеличились, и в их глубине снова загоралось то красное, которое он уже видел сегодня. Она смотрела не на него — на пакет в его руках. На замёрзшую тушку, из-под плёнки которой проступали тёмные, бурые разводы. Ноздри её раздувались, она дышала глубоко, часто, и её пальцы вцепились в стену, словно она пыталась удержать себя. — Олесь, — тихо позвал Рома, делая шаг назад. — Ты как? — Не знаю, — выдохнула она, и голос её был чужим, низким, с хрипотцой. — Я чувствую... запах. Он... он сильный. Слишком. Она закрыла глаза, зажмурилась, и Рома увидел, как её руки дрожат, как она сжимает кулаки, как губы сжаты в тонкую линию. — Положи, — прошептала она. — Положи обратно. Быстро. Он не стал ждать. Сунул пакет обратно в морозилку, захлопнул дверцу, и встал между ней и холодильником, будто мог закрыть собой запах, будто мог защитить её от того, что в ней просыпалось. — Всё, — сказал он. — Нет больше. Не смотри туда. Она открыла глаза. Красный отлив уже исчез, но она была бледна, как бумага, и тяжело дышала, прижимая руку к груди. — Прости, — прошептала она. — Я не хотела. Просто запах... он как удар. Как будто кто-то включил что-то внутри меня, и я не могу это выключить. — Ничего, — Рома подошёл ближе, остановился в шаге. — Мы поняли. Не надо сырого мяса. Может, варёное? Или ещё что? Она покачала головой, и в этом движении было столько усталости, что Рома почувствовал себя виноватым. Он полез туда, не подумав. Не подумал, что для неё это не просто еда. Для неё это — триггер. Кнопка, которая запускает то, что она так старается сдержать. — Не надо, — сказала она. — Я потерплю. Я привыкла. В лесу я... я пила кровь животных. Зайцев, птиц. Это не помогало надолго, но... это было лучше, чем... Она не договорила. Рома понял. — Животных, — повторил он. — Значит, можно не человеческую. — Можно, — она кивнула. — Но она должна быть... свежей. Живой. Я не знаю, как это объяснить. Замороженное — это уже не то. Это просто... мясо. А мне нужно... — Живое, — закончил за неё Рома. Она опустила глаза. — Я знаю, это отвратительно. Я сама себя ненавижу за это. Но если я не буду есть, голод становится сильнее. И тогда я теряю контроль. Я не хочу терять контроль, Рома. Он молчал, переваривая услышанное. В голове крутились варианты — курица в сарае у соседей, кролики у тётки Зины, может, у кого-то ещё. Но как ей это дать? Как принести живое и сказать: «на, ешь»? Он представил это, и его передёрнуло. — Я подумаю, — сказал он. — Что-нибудь придумаем. А пока... может, чай? Или бульон? Горячее? Она слабо улыбнулась — впервые за всё это время. Улыбка вышла кривой, болезненной, но она была. — Бульон можно, — сказала она. — Спасибо. Рома кивнул, развернулся к плите, поставил кастрюлю с водой. Достал курицу — ту самую, из морозилки, — положил в раковину, включил тёплую воду. Она будет размораживаться, пока он варит бульон. Потом, может, она сможет съесть мясо. Варёное. Безопасное. Он работал молча, чувствуя её взгляд на своей спине. Она стояла у стены, прислонившись, и смотрела, как он режет овощи, как кидает их в кипящую воду, как снимает пену. Обычная кухня, обычное дело, но сейчас это казалось чем-то огромным, важным. — Рома, — сказала она вдруг. — М? — Ты правда не боишься? Что я... сорвусь? Он помешал бульон, выключил газ, повернулся к ней. — Боюсь, — сказал он честно. — Но я видел, как ты борешься. Всю ночь. И сейчас. Ты сильнее, чем ты думаешь, Колесникова. Она смотрела на него, и в её глазах снова появилась та слабая, робкая надежда. Она кивнула, вытерла щёки, и подошла к столу, села на табурет, поджав под себя ноги. — Ты знаешь, — сказала она тихо, — в школе я думала, что ты обычный хулиган. Драться любишь, нос везде суёшь. — Ну, так и есть, — усмехнулся Рома, разливая бульон по кружкам. — А теперь вижу, что нет, — она взяла кружку, согрела ладони. — Ты хороший. Рома сел напротив, отодвинув свою кружку. — Не хороший, — сказал он. — Просто... не могу иначе. Они пили бульон молча. За окном светало, и в этом сером, холодном утре было что-то успокаивающее. Рома смотрел на неё — на девочку, которую считали чудовищем, которая сама себя боялась, но которая сидела сейчас за его столом, пила бульон и была просто человеком. И ему хотелось верить, что так будет всегда. Что она сможет победить. Что они все смогут. Они допили бульон молча, и тепло от кружек разлилось по телу, но не могло согреть ту тяжесть, что лежала в груди. Рома смотрел, как Олеся держит кружку обеими руками, как греет ладони, как иногда подносит к лицу, вдыхает пар, но не пьёт — просто стоит, смотрит в темно-жёлтую жидкость, будто ищет в ней ответы. — Ещё? — спросил он. — Нет, спасибо, — она поставила кружку на стол. — Я... я наелась. Правда. Он не поверил, но спорить не стал. Встал, убрал кружки в мойку, сполоснул. За окном уже совсем рассвело — серое, хмурое утро, без солнца, без проблесков света. Снег перестал, и улица за забором была пуста, бела, безмолвна. — Рома, — голос Олеси был тихим, осторожным. — Твой отец скоро встанет? Он посмотрел на часы над плитой. Половина седьмого. — Через полчаса, — сказал он. — Может, раньше. Он привык рано вставать. Она кивнула, и Рома увидел, как её пальцы снова сжались в кулаки, как побелели костяшки. — Не бойся, — сказал он, подходя ближе. — Я сам с ним поговорю. Ты пока наверху посидишь. Я тебя позову, когда... когда можно будет. — А если он не поверит? — спросила она, и в голосе её снова прозвучал тот страх, который Рома уже слышал. — Поверит, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем он чувствовал себя. — Я заставлю. Она посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула. Медленно поднялась, подошла к двери, но на пороге остановилась. — Рома, — сказала она, не оборачиваясь. — Если что пойдёт не так... если он испугается, или захочет кого-то вызвать... я уйду. Сама. Не пытайся меня удержать. — Не уйдёшь, — сказал он, и в голосе его прозвучала сталь. Она не ответила. Только вышла в коридор, и он слышал, как её шаги — бесшумные, неслышные — поднимаются по лестнице, как скрипит дверь его комнаты. Потом тишина. Рома остался на кухне один. Сел за стол, уставился в окно, попытался собраться с мыслями. Нужно было придумать, что сказать отцу. С чего начать. Как объяснить, что в его комнате сидит девчонка, которую ищет весь поселок. Что она — не человек, или не совсем человек. Что она убивала, но не виновата. Что она нуждается в помощи. «Скажу прямо, — решил он. — Как есть. Он мужик прямой, врать ему бесполезно». Он ждал. Минуты тянулись медленно, и в тишине дома каждый звук казался громким — тиканье будильника, гудение холодильника, дыхание, которое он сдерживал, чтобы не нарушить тишину. И вдруг он услышал шаги. Тяжёлые, уверенные, с утра приглушённые, но твёрдые. Отец. Рома выпрямился, выдохнул, сжал кулаки под столом. Дверь на кухню открылась, и на пороге показался отец — высокий, широкоплечий, в старой майке и тренировочных штанах. Его лицо было спокойным, но в глазах — привычная утренняя суровость. Увидел Рому, нахмурился. — Ты чего в такую рань? — спросил он, проходя к чайнику. — В школу не идёшь? — Не иду, — ответил Рома, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пап, мне нужно с тобой поговорить. Отец налил воду в чайник, поставил на плиту, повернулся. Посмотрел на сына долгим, внимательным взглядом. Рома знал этот взгляд — отец всегда так смотрел, когда чувствовал, что происходит что-то серьёзное. — Говори, — сказал он, садясь напротив. Рома глубоко вздохнул, собираясь с духом. — Помнишь, я тебе рассказывал про ту ночь? Когда мы с Бяшей в лесу были? — Помню, — голос отца стал тише, напряжённее. — Ты сказал, что вам показалось. Что вы просто заблудились. — Не показалось, — Рома посмотрел отцу прямо в глаза. — Мы видели. Гараж. И огоньки. И тех, в масках. А потом... потом Олесю. Колесникову. Она... она была не такой, как раньше. Отец молчал. Его лицо не изменилось, но Рома заметил, как сжалась его челюсть. — Я знаю, где она, — сказал Рома, и голос его дрогнул. — Она у нас. Наверху. В моей комнате. Тишина повисла в кухне такая, что слышно было, как закипает чайник. Отец не двинулся с места, не произнёс ни слова. Только смотрел на сына, и в его глазах Рома видел что-то, чего не ожидал. Не гнев. Не удивление. Боль. И страх. — Ты понимаешь, что ты сделал? — спросил он наконец, и голос его был глухим, чужим. — Понимаю, — ответил Рома. — Но ей некуда больше идти. Её ищут, пап. Не только люди. Те, из леса. Она не виновата в том, что с ней случилось. Её... её сделали такой. И она борется. Она хочет остаться человеком. Отец встал, подошёл к окну, встал спиной к сыну. Молчал долго, и Рома смотрел на его широкую спину, на напряжённые плечи, и ждал. — Ты в это веришь? — спросил отец, не оборачиваясь. — В то, что она не чудовище? — Верю, — сказал Рома. — Я видел её сегодня ночью. Она плакала. Она боялась себя больше, чем нас. Она... она пила бульон, пап. И сказала спасибо. Отец повернулся. В его глазах было что-то, чему Рома не мог подобрать названия. Усталость? Решимость? Он подошёл к столу, сел напротив, посмотрел на сына в упор. — Позови её, — сказал он. Рома встал, вышел в коридор, поднялся наверх. Дверь в его комнату была приоткрыта, и он заглянул внутрь. Олеся сидела на кровати, сжавшись в комок, и смотрела в окно. Услышала его шаги, обернулась, и в её глазах был страх. Тот самый, который Рома видел утром. — Он хочет тебя видеть, — сказал Рома. Она кивнула, медленно поднялась. Руки её дрожали, но она выпрямилась, подняла голову и пошла к двери. Рома пропустил её вперёд, и они спустились вниз вместе. Отец стоял у стола, сложив руки на груди. Увидел Олесю — и Рома заметил, как его лицо на секунду потеряло свою суровость. Она стояла перед ним — тонкая, бледная, в его сыновней рубашке, с огромными глазами, полными страха и надежды. — Здравствуйте, — сказала она, и голос её был тихим, но твёрдым. — Я... я знаю, что вы могли слышать обо мне. И я не прошу, чтобы вы мне верили. Но я не хочу быть чудовищем. Я правда не хочу. Отец смотрел на неё долго, тяжело. Потом перевёл взгляд на Рому, потом снова на неё. — Садись, — сказал он, указывая на табурет. Олеся села. Рома сел рядом. Отец опустился напротив, положил руки на стол. — Рассказывай, — сказал он. — Всё. С самого начала. И Олеся рассказала. Про тот день после школы, про Бабурина и его дружков, про то, как они её повалили, как рвали одежду, как она брыкалась, ударила Семёна в глаз, а потом потеряла сознание. Про то, как очнулась, в темноте, и как её схватили и потащили за собой. Про то, как она увидела чёрный гараж. Про маски — козла, волка, медведя. Про боль, которая длилась вечность. Про голод, который просыпается внутри, когда она теряет контроль. Про то, что она не помнит, как убила ту девочку, но знает, что это сделала. Про то, как боролась с собой каждую ночь, каждую минуту, чтобы не стать тем, чем её хотели сделать. Отец слушал молча. Ни разу не перебил, не задал вопроса. Только смотрел на неё, и в его глазах что-то менялось — суровость уходила, уступая место чему-то тяжёлому, тёмному. Когда она замолчала, вытирая слёзы, которые снова потекли по щекам, он долго сидел неподвижно. — Бабурин, — сказал он наконец, и в этом одном слове прозвучало столько, что Рома вздрогнул. — И его дружки. Все трое пропали. Ты знаешь? — Знаю, — прошептала Олеся. — Я... я не помню, что с ними случилось. Но я знаю, что это я. Или то, что во мне. Отец кивнул, медленно, тяжело. Потом встал, подошёл к окну, встал спиной к ним. — Мой отец, — сказал он, не оборачиваясь, — рассказывал мне про этот лес. Про гараж, который появляется из ниоткуда. Я не верил. Думал, сказки для детей. А теперь... — он замолчал, провёл рукой по лицу. — Теперь вижу, что не сказки. Он повернулся, посмотрел на Олесю. В его взгляде не было страха, не было отвращения. Только усталость. И что-то, похожее на решимость. — Останешься здесь, — сказал он. — На сегодня. Потом посмотрим. Если кто спросит — ты племянница, приехала из города. Рома, сделаешь ей документы? Нет, так придумаем что-нибудь. Но сегодня — здесь. Олеся смотрела на него, не веря. Губы её дрожали, и она сжала их, чтобы не разрыдаться. — Спасибо, — прошептала она. — Я... я не знаю, как вас благодарить. — Не благодари, — отец сел за стол, налил себе чай, остывший уже. — Помочь надо — поможем. А там... там видно будет. Он замолчал, глядя в кружку. Рома сидел рядом, чувствуя, как напряжение отпускает, как уходит тяжесть, которая давила всю ночь. Не полностью, нет. Но становится легче. Хотя бы на каплю. — А с твоим отцом, — сказал он, глядя на Олесю, — потом решим. Но ты знаешь... он не такой, как ты думаешь. Она подняла на него глаза, и в них снова была надежда. Слабая, робкая, но живая. — Может быть, — сказала она. — Может быть. За окном светало. И в этом сером, хмуром утре было что-то, что говорило им: ещё не всё потеряно. Ещё можно бороться. И они будут. Все вместе.