All eyes on me | SFW

Ненавидеть себя - это нормально, разряд обычного и базового. Как смена времен года, факт, что одинаковых снежинок не бывает. Пожалуй, это была единственная эмоция, кочевавшая с Саймоном сколько он себя помнил, в дальнейшем - до самого гроба, не спрашивая разрешения. Непреложная константа в уравнении его дерьмовой жизни, от которой не избавиться. Остальные - приходящие и уходящие актёры, а это - фундамент, на котором едва ли вся личность построена и вылеплен каждый острый угол. Просто большинство пытается этот пункт «проработать», залакировать аффирмациями в стиле «я себя люблю», пока не поверят в собственную ложь. Райли же предпочитал честность. Все же “вот бы наглотаться отбеливателя” - куда как откровеннее. И нет, Саймон - не суицидник. Ни в коем разе. Абсолютно, ведь в армии, на минуточку, существует освидетельствование. И комиссия. И позорное списание с пометкой «нестабилен». После которой - пиздец всей карьере, которую он выгрыз зубами. Которая все, что у него было и вообще будет в дальнейшем. Так что нет, мысль об отбеливателе - не призыв к действию. Всего лишь констатация факта. Констатация того, что иногда честность с самим собой пахнет хлоркой и это - наилучший выход в слишком глубокой заднице. Сам мужчина до сего дна пока не дошел, да и не панировал как-то, но лучше ведь быть всегда готовым, верно? Поэтому да. Саймон ненавидел себя всегда. Просто с возрастом причины этой извечной ненависти плавно мутировали, разделялись, словно какая-то болезнь. Лишь он сам - неизменная переменная в этом абсолютно дерьмовом уравнении, ведь как можно исключить главного героя? Правильно, никак, тогда и книжки никакой не будет. Сначала, будучи тогда ещё совсем мелким пацаном, он физически хотел вывернуться наизнанку, выблевать все свои внутренности вместе с этим комом горького отвращения под названием «я». Потому что был слаб. А слабость - порок, доступным только людям, находящимся на ступенях повыше. Тем, кто живет в дворцах из золота, катается на иномарках и не знает о том, насколько отвратительной и жалкой бывает бедность. Каково быть постоянно голодным, практически откидывая копыта из-за слишком сильного холода зимой, ведь нормальной одежды как-то не завезли. Причем не только ему. Ни одному ребенку из этого дерьмового района, пожалуй. Он был маленьким, никчёмным червём, который не мог защититься от тяжёлой руки отца-алкоголика. Но и это было ещё полбеды. Хуже было другое - Саймон был так же абсолютно не способен помочь матери, которой доставалось вдвойне: и за себя, и за него, неспособного на что-либо гаденыша, закрытого в соседней комнате. Её приглушённые всхлипы сквозь стену резали слух острее, чем любой пьяный бред отца. Он ненавидел свой страх. Свою беспомощность. Свои детские, худые руки, которые не могли как-то помочь в этом противостоянии. Ему отчаянно, до хрипоты в горле, хотелось свалить всю эту кучу дерьма на мать. Ведь это же так, блять, просто - найти виноватого. Обвинить её, из глазах которой не исчезали слезы, чье тело постоянно покрывали синяки. Которая даже при этом из раза в раз прощала. Ведь из-за неё Райли был заперт в этом адском круге Сансары, из-за чужой слабости и желания выпихнуть его из своей утробы в насквозь прогнившую среду. Вот только не получалось, сука. Сколько бы усилий Саймон не прикладывал. Потому что потом эти руки, пахнувшие дешёвым хозяйским мылом, нежно его обнимали. Он слышал это “прости, милый, мне так жаль”, а следом - сдавленные всхлипы. И тогда, в этом чистилище, которое приходилось звать “домом”, в нём сформировалось новое, стальное осознание: он никогда не станет омегой. Не станет этой тварью, пахнущей слабостью и покорностью. Не позволит своей шкуре источать тот самый сладковатый, призывный запах жертвы, так и кричащий “втопчи же меня в блядскую грязь, заставь ползать в своем же говне и все равно изо всех сил стараться жить”. Не будет ни для кого матерью, отцом, похуй блять. Как корабль не назови - тот всё равно потонет с мерзким всплеском воды. Он не даст миру ни единого шанса увидеть в нём ту самую вечную, всепрощающую жертву. Райли скорее сдохнет. Или же убьёт. Зависит от обстоятельств. Поэтому вот же высшая, блять, шутка мироздания, когда жизнь решила ткнуть Саймона носом, как слепого котёнка, не в лужу, а в целое море собственной же ссанины, сообщив на бумажке из задрипанной школы, что никакой он не альфа и даже не бета. Такая, ебучая, до слёз идиотская забава, из-за которой ближайшую неделю в свои гребаные четырнадцать он всерьёз планировал размозжить собственную башку о шлакоблочную стену в подъезде к ебучим собачьим чертям. По венам вместо крови текло стыдливое, липкое отвращение. К себе. К перспективе жизни, которая вдруг сжалась до размера вонючей подстилки. В мозгу, против воли, копошились самые низменные картинки: о собственной заднице, в которой, по логике этого ебнутого мира, только и делают, что чужие члены засовывают. О своём теле, этой будущей туше, о которую все желающие будут вытирать ноги и чесать кулаки. И о всей той беспомощности, липкой и всепоглощающей, где еще предстояло окончательно захлебнуться без малейшего шанса даже на призрачную надежду. Такие блестящие, просто сияющие перспективы, что дальше оставалось лишь сходить в ближайший хозяйственный магазин, выбрать покрепче верёвку с мылом, да и устроить последнее цирковое представление для особо удачливых зрителей. Обеспечить соседям байку на всю оставшуюся жизнь. Райли в моменте практически слышал это “а помнишь того угрюмого пацана с третьего этажа? Так вот, он взял да и повесился, представляешь?”. Ну и дальнейший переход на мать-отца, всю их пропитанную говном жизнь. Все последующие годы Райли только и делал, что старался себя из этой ямы вытащить, перешить-переиначить все свое гребанное существо от начала и до самого чертового конца. Мужчина делал всё, чтобы в нем не было ни следа, намекающего на жалкий вторичный пол. Ту навязанную блядской природой слабость, которую можно было разве что выжечь из себя каленым железом, после которого шла еще целая гора различных таблеток. Эту мерзкую омегу внутри, прячущуюся за ребрами, где-то далеко в груди. В документах, конечно, этот факт красовался чёрным по белому. Джон Прайс и вся верхушка прекрасно знали, что Саймон «Гоуст» Райли, чьё имя заставляло врагов нервно сглатывать, - омега. Что за этими практически двумя метрами роста, за кожей, испещренной шрамами от пулевых, ножевых и ожогов, скрывается нечто абсолютно жалкое и омерзительное. Равноправие равноправием, однако один хуй, ведь в армии предпочитали альф. На крайний случай - блядских бет, а всем остальным приходилось откровенно тяжко. Сейчас все же был двадцать первый век, ты попробуй разверни “слабый пол”. Накинутся так, что зубов потом не сосчитать. Так что да, тем, кто все же решал пойти в военку, нужно было работать в четыре раза больше, делать - в целых десять, постоянно доказывая-уверяя, что смазка из задницы - не проблема в той же степени, что и узел на члене. Смешно? Еще как, ебучий анекдот, как и вся жизнь Райли. Всякую течку из жизни на базе стёрли мощные подавители. Эта дрянь, читать как омежья сущность, могла поднять свою голову лишь на гражданке, если выпадал такой проклятый случай. Но его репродуктивная система давно была в глубочайшей пизде, и мужчине было на этот пункт нассано с самой высокой колокольни. До звёзды как говорится. Планировал ли он заводить семью? Находить себе обосрыша-альфу, который бы распирал его очко своим узлом, доказывая полное и абсолютное превосходство? Нет. Господи помилуй, в жизни, спасибо военной карьере, ебланов и так достаточно водилось. Не в обиду Соупу, его шутки временами все же забавляли. Девушку-альфу или же бету, что уже на его собственном члене скакала бы и была готова высрать из себя пиздюка, который точно оказался бы несчастен, учитывая, кто в бати достался? Тоже отрицательный ответ. Поэтому твоё появление в его жизни стало буквально… концом? Войной, возможно. Хотя это - мягко сказано, до чего-то неприличного даже. Все же та для Райли была роднее самого дома, на ней он - завсегдатай, который мог с легкостью придумать план действий с нуля. Ты же была пиздецом. Тем самым, окончательным и бесповоротным. Рагнарёком, про который нордические типы легенды слагали, только без всякой их поэтичной хуйни. Без богов и гигантов. Просто… солдат, военная. Девушка-альфа. Молодая, с-сука, новобранка, и без всяких там шрамов, ебучку разукрашивавших. А еще явно без жизни за плечами, по мотивам которой не напишешь ничего достойнее краткого некролога. “Жил-был да сдох” и ничего путнее. Вот ведь беда такая, читать как “нет”. Полная, блять, противоположность ему самому, где из здорового - хуй да нихуя, и этот пункт Саймон все же весьма четко осознавал. И, пожалуй, стоило внеси ясность тем, что весь пиздец заключался в одной-единственной переменной: ты была его истиной. Той самой хуйнёй, старой как мир и редкой как честный политик, на которую дрочили все пубертатные подростки в своих влажных фантазиях. Мечтали, пуская слюни, сорокалетние неудачники, которые не смогли за всю жизнь завести ни одной нормальной связи, и их последним оправданием, якорем спасения была эта самая «родственная душа», что должна была явиться и осчастливить их по умолчанию. Поэтому ебучей иронией судьбы было то, что “спасение” получил именно Саймон Райли. Тот, кому оно было нужно, как второе отверстие в голове. Мужчина в целом не желал ровным счётом ничего из того, что на его долю с завидным постоянством выпадало. Вместо омеги он предпочёл бы быть бетой. Самой заурядной, серой, ничем не примечательной бетой, у которой не может быть истинного или истинной ни в одной из плоскостей бытия. Без этой всей мистической хуйни, фатального притяжения и обязательств, навязанных природой вместе с течками раз в несколько месяцев. Однако вот он, стоял и смотрел на тебя, пока его пальцы сжимали твоё запястье. Плотно, почти до боли, будто пытаясь не столько удержать тебя, сколько задушить тот ток, что проходил сквозь кожу и переворачивал внутри всё с блядских ног на сраную голову. Сука, и надо ведь было… не надеть перчатки сегодня. Решить, что в этот раз и так пойдет, ведь просто да. В голове не было какой-то особой причины, просто нежелание натягивать что-то еще. И вот теперь Саймон ощущал в буквально смысле всё: теплоту кожи, пульс, а еще аромат феромонов, ведь срать родственная душа хотела на всякие там блокаторы, которыми Райли был напичкан по самые гланды. И этот ебучей запах заполнял лёгкие, заставляя захлебываться от ужаса, отвращения к самому себе и этой неправильной ситуации. А ведь всё начиналось с того, что он решил, будто ты подаёшь надежды как новобранка. Ну а что ещё взять с альфы, вышедшей из хорошей, правильной семьи? У него же было твоё досье, как и на всех остальных девушек, парней, попавших в подчинение. Он знал всё: что ты практически пошла по стопам отца-альфы, который был в морской пехоте. Отец-омега - врач, нейрохирург, работающий в одной из самой больших больниц ЛА. Так что твой красный диплом, поистине блестящие результаты тестов, которыми в реальном бою можно было подтереться и забыть, не были чем-то удивительным. Райли заприметил тебя, собирался сделать отличного солдата. А не… это. Это было неправильно и абсолютно омерзительно, олицетворяло его не как лейтенанта с километровым боевым опытом, а как существо низменное. Потому что сердце, несмотря на панические крики сознания, ту дрожь липкого страха, пробежавшуюся по телу, все равно, будто бы назло, забилось в груди чаще. Счастливее, нахуй. Глупо и по-щенячьи. Саймон не должен чувствовать блядского счастья из-за факта, что сейчас касался своей истинной и запах её феромонов, этот ебучий дуб, смешанный с мерзкой ванилью, забивал до отказа лёгкие, вытесняя даже воздух. Те хотелось наполнить разве что сигаретным дымом. А еще можно было порохом, вонью собственной горящей плоти. Буквально чем, сука, угодно, только бы не этим. Он старался в этот миг вбить именно данную мысль, но абсолютно ебланская мышца утверждала об обратно. И становилось до того мерзко от самого себя, ведь вся выстроенная жизненная позиция рушилась в режиме реального времени, что хоть действительно пулю в висок пускай. Уж лучше так, чем наблюдать за разложением собственной личности и превращением в… непонятно что. Райли одергивает руку быстрее, чем ты успеваешь хоть что-то произнести. — Тренировка окончена, — и голос его звучит твёрдо, ровно, со звенящими нотками чистого металла. В этих интонациях нет ни единой трещинки с намеком на всю ту бурю дерьма, ненависти к себе, что выжигала ему внутренности. На дешевую омежью сущность, которая в это самое мгновение, стоило только оторваться от своей альфы, посмела поднять внутри него такой вой, словно мир действительно решил вдруг взять и рухнуть. Никогда. Ни разу за все почти тридцать лет эта тварь внутри не смела подавать голос вот так. Без спроса и разрешения. Изредка, да и то сквозь сжатые зубы и под аккомпанемент остатков подавителей, - во время течек. И то не более, чем тихий стон в пустоте ночи. А сейчас... сейчас она ревела, выла, скреблась когтями по изнанке его ребер, требуя вернуться. К тебе. Вновь взять за руку, взглянуть в глаза и заставить остаться рядом, как можно ближе. До тех пор, пока твой запах не заполнит лёгкие до самых краев, не впитается в кожу. Говорят, после встречи с истиной кажется, будто бы весь мир вдруг обрел чёткость, раздробленные ранее части - собирались воедино, став эдакой идеальной картинкой, которой дальше - только в музей. Но мужчина был неправильным и здесь, ведь для него эта встреча скорее означала путь прямо к эшафоту. Для себя. Для тебя. Ведь именно тебе пиздец как сильно не повезло. Больше всех прочих, по ебанную маковку. Судя по всему, дело было в этой связи, ведь о собственной шкуре у Райли думать как-то совсем не получалось. Хотя надо было. Прямо сейчас в его блядской башке была лишь ты одна, твое благополучие, репутация, а еще светлое будущее, которое он своим присутствием обязательно похерит, и всевозможное подобное говно, словно его собственная задница не висела над котлом куда ниже. Он ведь был омегой. Пускай и до усрачки страшным, двухметровым, зашрамлённым монстром, к которому ни один нормальный альфа на пушечный выстрел не подойдёт. Кому, в самом деле, захочется трахать гору мышц, которая не просто голову свернёт, а с лёгкостью откусит и выплюнет? Правильно. Только ебнутым. Тебя к этой сомнительной категории Саймон не причислял, прекрасно осознавая: ты однозначно была в ужасе. Чувствовала ни с чем не сравнимое, неподдельное отвращение от одной только мысли, что всю ближайшую жизнь нужно будет как-то да проводить рядом с ним. Что теперь на тебя повесят позорное, выжженное калёным железом клеймо - истинная Саймона, сука, Райли. И это было куда страшнее любого боевого ранения или же метки от врага. Хах, тут он по себе знал, ведь все его тело - один сплошной пиздец без живого места. В тебе будут видеть не личность, не достойную уважения альфу, солдата, а ту, чья судьба теперь была неотрывно связана с Гоустом. В головах людей же будет вопрос, далекий от всяких возвышенных материй. Какого же ебать самого стремного мужика во всем SAS? И оттого мужчина очень плохо понимал, как поступать дальше. В голове была оглушительная тишина, когда дело касалось того, что ему сейчас делать. Просто пустота, где на периферии - вой твари, которая до сих пор скребла когтями по ребрам. Как быть? Что сделать, чтобы вся эта откровенно дерьмовая, несправедливая хуйня вылилась во что-то хоть отдалённо терпимое? Не для себя - чёрт с ним, с его благополучием, - а для тебя. Погруженный в эти мысли Райли невольно даже пропускает миг, когда твои пальцы сжимаются на его запястье. Хватка - не грубая, но до того жесткая и чересчур ощутимая, что желание перерезать собственное горло из разряда просто щекотливо-шутливой мысли становится потребностью. Виски сжимает вопрос: как, блять, люди вообще с такими эмоциями справляются? По его коже - немедленный, предательский шквал мурашек. Где-то у самого основания черепа, у пятого позвонка - разряд электричества, короткий, жгучий, заставляющий до хруста сжать челюсти, чтобы не издать ни звука, не произнести ни одного из тех слов, что сейчас в червивой башке крутились. Самая настоящая малость, ебанный пустяк. А внутренняя псина, та самая затравленная тварь, уже бьётся в истерике, едва ли не на пол от этого резко привалившего счастья, кон-сука-такта с истинной, ссать не начинает. — Нет. Ты попросту не могла позволить Саймону уйти сейчас. Не в следующий же миг после того, как всё это произошло. Господи, прошла ведь всего минута после первого, рокового прикосновения, так почему же она ощущалась вечностью? Почему внутри - стойкое ощущение неправильности? И не к самой ситуации, а к тому, чтобы Райли, твой омега, сейчас покинул этот проклятый всеми богами зал. Твои пальцы сжимаются плотнее. Тело действует первым, еще до того, как мозг успевает обработать вспыхнувшее в мышцах, самом существе, желание. Ты попросту каким-то нутром, из-за всей этой новой связи, чувствовала чужую растерянность. Весь этот ужас, помноженный на отвращение к себе столь сильное, что оно, в отличии ото всех иных чувств, было как твое собственное. Другие - нечто далекое, едва осязаемое, отчего тебе приходилось задерживать дыхание, сосредотачиваться, пытаясь те уловить. Потому и какой-то первобытный инстинкт уже не выл, а по-настоящему рычал, едва ли не заглушая собой всё остальное. Защитить. Не отпускать. Пометить. И последнее - абсолютно низменное требование, ведь как можно вообще вытворять подобное без полноценного, здравого согласия? Теперь уже тебе мерзко становилось от этой животной части себя. — Что вы намерены сейчас делать? — первый и, пожалуй, самый логичный вопрос. Потому что вы - коллеги с разницей в звании. Потому что факт связи несет с собой не только, казалось бы, идеального партнера, но и множество иных вещей, под которые нужно было подстраиваться. Как минимум здесь - бюрократический ужас. Ты понятия не имела, какие бумажки и формы согласия предстояло заполнить, но одна только мысль об этом заставляла желудок противно сжиматься. И это даже без тех деталей, которые касались мнения самого мужчины. На базе ведь никто, сука, не знал о том, что он - омега. Такое попросту не могли бы не обсуждать, перемалывая кости. Однако ты, все остальные думали, что Саймон - бета. Кроме, пожалуй, начальства? Такое у них точно не могло пройти незамеченным. Однако да. Положение Райли, в отличии от твоего собственного, было куда более шатким. Тебе ведь не надо было скрывать свой вторичный пол, скрывая все настоящие чувства за сто и одной байкой, гуляющей по базе, ведь чего только о “Гоусте” не говорили. Да и сама твоя личность относилась к категории самой что ни на есть посредственной. Чего, в сущности, могла добиться за это жалкое прошедшее время самая обычная новобранца? Хорошие результаты на тестах? Да взять и подтереться ими - не ты одна могла таким похвастаться. А на реальные, серьёзные миссии тебя пока и близко не подпускали. И Саймон ведь… заметил в тебе что-то. Он, как говорится, взял под свое крыло, начал тренировать, вбивать в твою пустую башку хоть какие-то намёки на тактику и реальные, полезные навыки. Давал советы, которые на деле стоили дороже всего остального. Всё для того, чтобы по итогу что? Чтобы ты сделала с ним это? Откровенно невольно и пиздец как случайно, по воле ебучей случайности, раскрыв одну из его главных тайн? Причём ещё и чертовски важную, если не самую главную, учитывая всё, через что он, должно быть, прошёл. Сейчас же именно ты заставляла его не просто стоять здесь, а переживать весь этот пиздец, точно бояться именного этого разоблачения и чувствовать себя настоящим дерьмом. В отличие от всех этих ебучих романов, твоё появление, сама новость о связи, не стали для Саймона никаким подарком свыше. И ты совершенно не могла ни осуждать, ни, уж тем более, обижаться. Как можно обижаться на человека, которого только что ткнули лицом в его самый страшный кошмар? Мужчиной ведь точно все именно так воспринималось. Райли, уже успевший сделать несколько шагов, замирает. Ему требуется несколько чересчур долгих мгновений на то, чтобы собраться, а вместе с тем и каждую свою мысль в некую кучу, и как-то вообще ответить. Ведь, говоря откровенно, ему пока что хотелось лишь одного - уйти от тебя как можно дальше. Забросить себя на другой конец планеты. Потребность быть рядом, касаться, делать вообще что, сука, угодно - лизать раны, кусать шею, просто слушать дыхание - была сильна до тошноты. Она затапливала изнутри, переворачивала каждый из его органов с ног на голову. И именно этот ебучий факт заставлял его желать оказаться на другом конце света. Ведь внутри, несмотря на весь здравый смысл, теплилась дурацкая надежда, что тогда всё это закончится. Что вот уж их блядская связь, в отличие от связей других, нормальных людей, от такого конкретного и целенаправленного отторжения просто ахуеет и решит разорваться к хуям собачьим. Лопнет, как перетянутая струна. И он снова останется один. Со своей ненавистью к самому себе, этой тошнотой и безумно редкими, предательскими моментами, - ебучим одиночеством, которое грызло гнилые кости. Но так и должно было быть, то - правильно и уже привычно. Возможно, первое вытекало скорее из второго. — К Прайсу. Нужно отчитаться о произошедшем, заполнить… — начинает говорить Райли, и голос у него в этот миг до того хриплый, надсадно-сломанный, что альфа внутри тебя тут же вскинула морду, готовая перегрызть горло хоть каждому живому существу на планете, посмевшему на него посмотреть. Здоровое ли то было желание? Абсолютно, сука, нет. Имело ли это для тебя значение в данную конкретную секунду, пока ты слышала такую неприкрытую слабость в его тоне и ощущала запах феромонов — не сладких, а горьких, как пепел? Нет. Совершенно. — Заполнить соответствующие документы. Неозвученным осталось жалкое «поговорить», на которое Райли в твоём присутствии попросту не был способен. Признаться в том, что ему сейчас нужен был его капитан не как командир, а как единственный человек, который знал. Который, возможно, не стал бы смотреть на него с тем же отвращением, что он сам на себя. Да и попросту… вы были чужими людьми. Мужчина знал лишь какую-то одну небольшую сторону тебя, да и то сокращенную настолько, чтобы влезть в армейский файл. На тренировках ты тем более как-то открыться не могла, будучи ниже по званию. Он ведь в целом… всё это говорить тебе не был обязан, однако уже не мог иначе. Саймон попросту чувствовал твоё волнение за себя, такое поистине тупое и настойчивое, что становилось дурно. Оно било в него, как током, заставляя внутренне содрогаться. Ведь нахуя? Какого же блядского хуя ты всё переживала о нем, когда должна была о самой себе? Заслуживал ли он подобного отношения? Нет. Совершенно. — Отпусти меня и идем. — торопит он, ведь Райли, пожалуй, чересчур сильно нужно было сейчас себя занять делом. Свои руки, голову, потому что в ином случае деструктивные мысли бы однозначно победили. В целом… паттерн “я не могу позволить себе сломать жизнь своей истиной”. В собственной башке тараканов было до того много, что в одиночестве с ними не справиться. Но ни к тебе, ни к мозгоправу он с таким по логичным причинам пойти не сможет. Два единственных варианта - Прайс и работа, но второе, если верить словам таких дохуя осознанных людей, было скорее способом проблем избегать, ведь взрослые, ответственные и так далее должны были всё проговаривать. Обсуждать, сука, словно это так легко было. Взять и вытащить из шкафа каждый мешок со внутренним дерьмом, эти “я себя ненавижу”, которые даже мысленно Саймон произносить не решался. Скорее завуалировано обкладывал себя хуями. Ты судорожно сглатываешь, качаешь головой. Это было неправильно. Нельзя было просто взять, а затем молча пойти к капитану, словно произошедшее - нечто привычное, норма и банальность. Словно ничего, по сути, и не произошло. Даже делать вид не хотелось, в целом начинать это блядское и жалкое притворство, словно вы были зверями в цирке. Поэтому ты стоишь на месте. Твои пальцы все так же крепко сжимали чужое запястье. И здесь важным было отметить, что мужчина не вырывался. Он позволял тебе удерживать себя. Саймон был напряженным, его рука в твоей - в том числе. Однако даже так мужчина не вырывал ее из твоей хватки, пускай то и заняло бы у него секунду, если не меньше. Это ощущалось как молчаливое признание, что твое присутствие, возможно, и не было столь неправильно-омерзительным. Будто бы существовал шанс, пускай и донельзя незначительный, что всё будет по итогу хорошо? — Нет. Мы не будем ничего делать без разговора. — вообще, говоря откровенно, права голоса у тебя не было. Стоило все же держать в голове, что вы до сих пор находились на военной базе. А сверху еще два весьма простых факта: Саймон Райли не только выше по званию, но и старше. Сколько там ему было? Больше тридцати двух однозначно? И то - весьма весомые вещи, но как же тебе было похуй. Буквально на всё, ведь этот страшный, нелюдимый Гоуст уже как пять минут был твоим омегой. И ты ощущала каждую из чужих эмоций. — Сначала просто со мной. Сэр. — от привычного обращения ты правда пока отступать не решилась. Райли однозначно важны границы, собственные выстроенные вокруг стены - на вес золота. — Просто поговорите сначала со мной. Я ведь… — “уже не просто какой-то посторонний человек” застревает в горле. Она звучала слишком требовательно, собственнически. На деле ведь мужчина совершенно тебе не принадлежал. Поэтому ты проглатываешь её и выдавливаешь нечто более простое, но от того не менее правдивое: — Я переживаю. И хочу знать, как сейчас чувствуете себя вы. Саймону задавали этот вопрос раньше. Члены команды, сам Прайс. Донельзя банальные “как ты, парень?”, “как вы, лейтенант?” и так далее из той же оперы. Но до этого ему никогда не хотелось на них отвечать. Он не видел смысла, потребности, ведь всё это означало налаживание, создание каких-то связей, которые несли за собой риски. Быть в одиночестве было проще, безопаснее для самого себя. Если, конечно, забыть о выбранной профессии, но и тут не в ней дело. Однако в этот самый миг, стоило именно тебе произнести этот дурацкий вопрос, внутри Райли все замерло, натянулось еще сильнее, а цепь, обвитая вокруг горла, - затянулась, едва не ломая гребанные позвонки. Ощущение, словно ты спрашивала не лейтенанта, не Гоуста, было слишком явным, удушающим. Будто бы этот вопрос был задан тому, кто прятался за маской с черепом. Тому слабому и жалкому ребенку, что отчаянно, как и все, искал тепла с поддержкой. Просто человеку, что успел за эту чересчур долгую жизнь пройти через некоторое количество дерьма. И он, блять, чувствовал, что врёт тебе уже самой попыткой остаться молчаливым. Что отсутствие адекватного ответа, на который он был попросту не способен, - настоящий плевок в твоё, чёрт возьми, искреннее лицо, с этими нахмуренными бровями и поджатыми губами. Последнее мужчина невольно находил очаровательным. Саймон резко дергает головой, а после наконец-то заставляет себя вырвать руку из твоей хватки. Для него это ощущается как шаг в пропасть, для тебя - выстрел в голову, ведь мир на чересчур долгий миг заканчивает свое бренное существование. Взрыв. Распад на атомы. И прочее дерьмо. — Отставить эти разговоры, просто следуй за мной. Пожалуй, вернуть в голос те жесткие, стальные нотки было верным решением. Самым, сука, правильным, несмотря на то, как внутри всё переворачивалось, а омега - скулила, ведь твоя альфа ведь не заслужила подобный интонаций. Она ведь, блять, просто как лучше хотела, пока ты, Райли, в очередной раз все портил. Ну, хоть это мужчина умел идеально, да, не поспорить и не отнять. *** Прайс встретил вас, пришедших прямо на ковёр, сначала с непониманием, что отражалось в его густых, насупленных бровях. Он приподнял их, совершенно не ожидав увидеть Саймона с какой-то новобранкой в своём кабинете. Сделай ты что-то неправильно, нарушь устав, Райли ведь прекрасно бы разобрался и без его вмешательства. Джон даже имени твоего не знал, ты была абсолютно никем - очередным зелёным солдатиком, который не факт, что чего-то добьется. Возможно, отслужит кое-как годовой контракт, а потом убежит, проклиная это место всеми известными бранными словами. Эмоция эта была обоснована и той давящей атмосферой, что вы принесли с собой. Не убийственной, а скорее… с тяжёлыми, гулкими нотами непонятно откуда взявшейся обречённости. Словно над вашими головами - лезвие топора, готовое упасть в совершенно любую секунду. Так что да. Непонимание Прайса было вполне обосновано. Больше того - оно висело в воздухе густым, почти осязаемым облаком. Он откладывает ручку, а вместе с ней и отчет в сторону, чтобы после скользнуть взглядом на Саймона, затем - на тебя и обратно. В голове - неозвученный вопрос, чего же ради вы сюда притащились? Причина должны была быть серьезной, причем то - весьма мягко сказано. Все же Райли всегда предпочитал разбираться с чем-либо в одиночку. По этому напряжению же в чужом теле было ясно, что проблема была более… личной? Но какой характер этого “личного” вообще был возможен с тобой? Джон откровенно задницей ощущал, что последующие слова похерят его, казалось бы, спокойный вечер к чертовой матери. И хуже было только то, что это подтвердилось. Саймон, как старший по званию, возрасту, обязан был отчитаться о произошедшем самостоятельно. Это была его обязанность, а еще то самое единственное, что он мог сделать правильно, учитывая, что всё остальное уже находилось в самой глубочайшей на свете заднице. Сущая мелочь, да, однако оттого и нихуя себе важная, ведь ничего иного и не осталось. Он начал сразу и с самой сути, совершенно не видя смысла в том, чтобы как-то тянуть кота за яйца и размазывать сопли по этой долбаной истории: — Мы - истинные. — однако краткость все равно у него была сестрой таланта, ведь, сказав это, мужчина тут же еблет свой прикрыл, ожидая слов уже от Джона. Их, реакции, вообще чего-либо иного. Можно было даже абсолютного осуждения и отвращения, которые, стоило хотя бы это самому себе признать, окончательно убьют. А Джон что? Джон - ровным счётом нихуя. Если не брать в расчёт тот абсолютный, вселенский ахуй, что заполонил его всего, от кончиков пальцев и до самого затылка. Воздух в кабинете тоже загустел до состояния цемента, максимально отражая душевное состояние всех в нем находившихся. Стоило уточнить, что нет, Прайс был… рад. В той самой степени, в которой можно радоваться за другого человека, прекрасно осознавая факт, что для того найти свою истинную - блядский пиздец. И это еще с учетом уточнения, что такое - потрясающая и ни с чем не сравнимая удача, подобная той, когда ты выигрываешь в лотерее несколько миллиардов долларов. Не миллионов, а именно-таки миллиардов. Причем не единоразово, а до конца чертовой жизни. Но Прайс-то видел дальше. Он видел цену этого выигрыша. Видел Саймона, тебя и понимал, что для его лейтенанта эта “удача” сейчас скорее походила на самый ужасный кошмар. Мужчина тяжело вздыхает и трет переносицу, стараясь понять, как ему, как капитану, поступить дальше. Заполнить все бумаги сейчас, каждый из мерзких отчетов означало подвергнуть риску Райли. Факт, что он омега, с легкостью всплывает наружу, ведь у кого-нибудь рот да не удержится. Кто-то да заметит ту самую бумажку среди других и начнется пиздец. — Саймон, ты на подавителях, — начинает Джон. Он старается придать своему голосу жесткость, какие-то более стальные нотки, но не может. В интонациях все равно слышится та самая болезненная-нежность, идущая рука об руку со страхом за чужое благополучие. Мужчина ведь знал Саймона еще мальчишкой, таким же зеленым солдатом, тот буквально вырос рядом с ним и… глубоко внутри Прайс уже давно стал относить его к своей семье, воспринимая сыном. Райли отрывисто кивает головой, а ты за его спиной инстинктивно вытягиваешься в струну. Омега прикрыл тебя собой, словно живой щит, принимая всю тяжесть этого разговора на себя. А Джонатан ведь и не нападал даже. Он просто старательно искал выход из этой западни, чтобы по итогу все отделались лишь лёгким испугом. — И большую часть своих течек проводил на них же. Будем говорить прямо. «Истинная» спровоцирует у тебя выброс в самое ближайшее время. Учитывая длительное подавление, по интенсивности - сильнее всех предыдущих. У твоей пары - логичный гон. И в это время вам нельзя находиться на базе, ведь никаких таблетки ваши запахи не перекроют. Ты прекрасно понимаешь, что твой вторичный пол мы так легко раскрыть не можем. И Джону, в общем-то, на тот плевать было в той степени, в какой на всех других омег. Разница крылась в отношении. В том, как именно Райли воспринимал себя, когда дело касалось этой его второй сущности и всего, что с телом происходило, когда та была контроль. Он её ненавидел. Не нужно было быть гадалкой, каким-то чересчур умным человеком, чтобы данный факт понимать. Ты же до данного момента обо всем этом честно не задумывалась. Обо всех… последствиях и трудностях, ведь твой мозг был сосредоточен на одном - на чужой тревоге. На этой струне, натянутой где-то внутри до предела, вот-вот готовой лопнуть с оглушительным звоном. Саймон кивает вновь. Он прекрасно знал об этом. Успел подумать во время пути по коридору, промолоть в голове каждый вариант развития обозримого будущего. И ни один, сука, не заканчивался нормально. Ни в одном из них эта связь не рвалась. Такое попросту возможно не было, только с помощью смерти одного из них. И это - тоже последнее дело. — Отпуск на две недели? — спрашивает Райли быстрее, чем ты сама рот открыть успеваешь, словно почувствовав это твое желание вставить и свои пять копеек в этот проклятый диалог. Ты ведь хотела, Пускай в голове слова были раздроблены вдребезги, как осколки стекла после взрыва, и собрать их во что-то внятное пока никак не получалось. Только отдельные фразы, мысли обо всей неправильности происходящего. О чертовом отношении к Саймону, твоему омеге, который подобного не заслуживал просто по определению. Джон качает головой и устало откидывается на спинку своего кресла. Виски начинала сжимать противная мигрень. — Неделя. Если в пятницу ничего не произойдет - ускорьте процесс медикаментозно. И лучше вам провести их в твоей квартире, Саймон. Это не приказ. Просто совет, которого тебе стоит послушаться. Мужчина кивает вновь, скорее механически и на чистом автомате. Внутри - кромешный ад. Он не понимал, как к этому всему относиться. Как вообще дышать. С одной стороны был он сам, все еще в здравом уме и рассудке. И ему в таком состоянии совершенно не хотелось брать и приводить тебя к себе. В квартиру, где от него все же было куда больше, чем хотелось бы. Это словно означало белый флаг. Эдакое блядское признание, будто бы он готов впустить тебя в свою чертову жизнь. Даже не так. Впустить и, что еще хуже, открыться. Раздвинуть к хуям собачьи грудную клетку, а потом продемонстрировать всё то, что скрывалось долгие годы внутри. Всего, блять, себя, со страхами, кошмарами, времени на гражданке - абсолютным нежеланием двигаться и даже дышать. Саймону хотелось выблевать все внутренности от одной только мысли об этом. С другой же, несмотря на все это, была радость. Пиздецкая и абсолютно предательская, которой где-то в районе сердца существовать попросту не должно было. Та, что нашептывала: «наконец-то». И это было хуже всего, ведь существовала неприемлемая надежда на лучший исход. — Принято.