Часть 2

Гермиона резко оборачивается. Драко стоит в дверном проёме, силуэт вырисовывается на фоне тёплого света из коридора. Его лицо в полутени выглядит непривычно резким, глаза — холодные, пристальные. Ни следа той доброжелательности, с которой он встречал её несколько минут назад. Она инстинктивно отступает на шаг, рука невольно сжимается в кулак. Голос сперва не слушается — в горле сухо, слова будто застревают на языке. Наконец она выдавливает: — Я… я просто… Он не даёт ей закончить. Делает плавный, почти бесшумный шаг вперёд, перекрывая выход. В его движениях — расчётливая неторопливость, от которой по спине пробегает ледяной озноб. — Просто что? — переспрашивает он, чуть склоняя голову. — Просто решила заглянуть? Или всё‑таки что‑то искала? Тишина давит. Шум дождя за окном кажется теперь далёким, нереальным. Всё внимание — только на нём, на его взгляде, который скользит по её лицу, по столу с фотографиями, по экрану с трансляциями. Гермиона пытается собраться. Дышит глубже, выпрямляется. — Что это? — спрашивает она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Почему у тебя мои фотографии? Почему ты следишь за моей квартирой? Он молчит несколько секунд — долгих, тягучих. Затем улыбается. Но улыбка не согревает. Наоборот — от неё становится ещё холоднее. — Видишь ли, Гермиона, наша встреча вовсе не случайность, — произносит Драко, и в его голосе звучит странная смесь удовлетворения и холодной сосредоточенности. — Я долго планировал её. Ждал. Я очень долго ждал, Гермиона. И вот… Ты сама пришла ко мне. Сама постучалась в мой дом. Да ещё и назвала своим спасителем. С каждым словом он делает шаг вперёд, сокращая расстояние. Его движения размеренные, почти гипнотические — ни спешки, ни суеты. Гермиона инстинктивно отступает, бедро едва не касается края стола. Она пытается сохранить лицо невозмутимым, но пальцы сами сжимаются в кулаки, а дыхание становится короче. — Кто ты такой? — хмурится она, голос звучит твёрже, чем она чувствует себя на самом деле. — И как давно ты следишь за мной? Он чуть наклоняет голову, словно оценивая её реакцию. Улыбка на его лице — тонкая, почти незаметная, но от неё по коже бегут мурашки. — О, достаточно давно, чтобы знать о твоей жизни всё, — отвечает он, делая ещё один шаг. Теперь между ними едва ли метр. — Каждый твой выход из дома. Каждый разговор. Каждое место, куда ты заходишь. Я знаю, какой ты пьёшь кофе по утрам. Знаю, с кем ты встречаешься по выходным. Знаю, с кем ты трахаешься. Знаю, что ты любишь читать перед сном и какую музыку слушаешь, когда едешь на работу. Гермиона чувствует, как внутри поднимается волна паники, но она цепляется за остатки самообладания. Взгляд мечется к двери, затем к окну — пути отхода перекрыты. Она заставляет себя посмотреть ему в глаза. — Зачем? — спрашивает она, и в этом коротком слове — весь страх, вся растерянность, всё недоумение, что бурлят внутри. — Зачем ты это делаешь? Он не отвечает сразу. Просто смотрит, словно наслаждаясь моментом, когда она наконец осознаёт, в какую ловушку попала — добровольно, думая, что нашла убежище. — Странный вопрос — «зачем», Гермиона, — произносит он тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышится железная уверенность. — Наверное, потому что считаю: ты должна принадлежать мне. Его глаза не отпускают её взгляда. В них — ни тени сомнения, ни намёка на игру. Только холодная, выверенная решимость. — Я хочу не просто быть с тобой. Я хочу быть частью твоей жизни. Неотъемлемой. Хочу знать о тебе всё. И… В некотором роде я одержим тобой. Можешь считать меня кем угодно, но я уверен: никто из всех мужчин, что у тебя были, не сможет понять тебя лучше, чем я. Гермиона вздрагивает, когда он протягивает руку. Его пальцы едва ощутимо касаются её щеки — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по телу пробегает ледяной ток. Она хочет отшатнуться, но словно застывает под этим взглядом, под этой странной, пугающей нежностью. — И никто не сможет полюбить тебя так, как полюбил я, — добавляет он, и в голосе звучит что‑то похожее на благоговение. — Ты даже не представляешь, сколько времени я потратил, чтобы изучить каждый твой шаг. Чтобы знать, что ты любишь, чего боишься, о чём мечтаешь. Ты — моя самая ценная тайна. И моя единственная цель в жизни. Он медленно опускает руку, но не отступает. Стоит так близко, что она чувствует тепло его дыхания, слышит ровный, уверенный стук его сердца. — Ты уже часть моей жизни, Гермиона. Просто пока не осознаёшь этого. Гермиона мельком окидывает взглядом стол — среди фотографий и бумаг тускло поблескивает небольшая статуэтка. Неважно, что это: безделушка, сувенир, ценный артефакт — сейчас это её единственный шанс. Резким движением она хватает фигурку и, не раздумывая, замахивается. Удар приходится в висок Драко — глухой, жёсткий. Он резко отшатывается в сторону, рука инстинктивно взлетает к голове, лицо искажается от боли и неожиданности. Этот миг — её возможность. Не теряя ни секунды, Гермиона бросается к двери. Сердце колотится так бешено, что, кажется, готово вырваться из груди, но она не позволяет себе замедлиться. Проносится по коридору, едва не сбивая стул, слышит за спиной сдавленный стон и его тяжёлые шаги. Перед ней входная дверь. Руку обжигает холод металлической ручки. Толчок — и она на крыльце. Мокрые доски скользят под ногами, она едва удерживает равновесие, но не останавливается. Ступает на землю — ноги тут же утопают в густой, липкой грязи. Каждый шаг даётся с усилием, но она бежит, не оглядываясь. Дождь хлещет по лицу безжалостно, струи заливают глаза, стекают по шее, пропитывают одежду. Холод пробирает до костей, но страх гонит вперёд, заставляя игнорировать всё. В ушах стучит кровь, в голове — одна мысль: бежать. Она не знает, сколько метров позади, сколько секунд у неё в запасе. Только чувствует, как дождь смывает остатки сомнений, оставляя лишь чистый, животный инстинкт выживания. Гермиона бежит, не разбирая дороги, — ветки хлещут по лицу, мокрые листья скользят под ногами. Внезапный резкий толчок: носок ботинка цепляется за торчащий из земли сучок. Она не успевает среагировать — тело теряет равновесие, и она с глухим стуком падает на сырую, холодную землю. Ладони врезаются в грязь, острые камешки царапают кожу. Она инстинктивно поджимает губы, сдерживая вскрик. В ушах шумит кровь, в груди — тяжёлый, рваный ритм. На секунду замирает, чувствуя, как дождь стекает по спине, пропитывает одежду. Но пауза длится лишь миг. — Ты всё равно не убежишь от меня, Гермиона, — раздаётся позади его голос. Тихий, ровный, но от этого ещё более пугающий. Страх, ледяной и всепоглощающий, пронзает её насквозь. Он не кричит, не торопится — он знает. Знает, что она здесь, что она слабеет, что у неё почти не осталось сил. Этот голос, эта уверенность в нём — как удар током. Гермиона резко вдыхает, впивается пальцами в мокрую землю и заставляет себя подняться. Ноги дрожат, колени подгибаются, но она встаёт. Она не оглядывается. Не проверяет, близко ли он. Просто бежит — сквозь дождь, сквозь боль, сквозь липкий ужас, сковывающий каждую мышцу. Впереди лишь тёмная пелена леса, но это неважно. Важно только одно: не останавливаться. В кромешной темноте лес превращается в хаотичный лабиринт теней и размытых очертаний. Гермиона едва различает тропу под ногами — каждый шаг словно бросок в пустоту. Она напрягает зрение, пытается выхватить из мрака хоть какие‑то ориентиры, но дождь, стекающий по лицу, размывает и без того скудную картину. И снова — резкий рывок, глухой удар. Она запинается о торчащий сучок, теряет равновесие и с тяжёлым всхлипом падает на влажную землю. Ладони скользят по грязи, пальцы судорожно цепляются за мокрые листья. Дыхание — рваное, поверхностное. Грудь сжимает паника, нарастающая волнами, когда где‑то позади раздаются тяжёлые, размеренные шаги. Он не спешит. Он знает, что она здесь. — Нет! — вырывается у неё крик, отчаянный, надломленный. Но он уже рядом. С невероятной лёгкостью подхватывает её под локти, поднимает с земли, будто она ничего не весит. В следующий миг её спина врезается в шершавый ствол дерева. Удар выбивает воздух из лёгких. Она не видит его лица — только смутный силуэт в темноте, но чувствует его дыхание на своих губах. Тяжёлое, но размеренное. Холодный воздух смешивается с теплом его выдоха, и от этого контраста по телу пробегает судорога. — Тебе нравится играть в догонялки? — спрашивает он, и в его голосе сквозит нечто среднее между насмешкой и холодным любопытством. Гермиона дрожит. То ли от пронизывающего холода, то ли от леденящего ужаса, сковавшего каждую мышцу. Её пальцы беспомощно впиваются в кору за спиной, словно пытаясь найти опору в этом безумии. В следующую секунду она ощущает, как его рука в толстой кожаной перчатке ложится на её шею — твёрдая, неумолимая. Давление усиливается, вжимая её в шершавый ствол дерева так, что кора царапает кожу сквозь промокшую ткань. Она пытается вдохнуть, но воздух словно застревает в горле — она почти задыхается. И тут он накрывает её губы своими. Это не поцелуй — это захват. Жёсткий, беспощадный, лишающий последней капли самообладания. Он не ласкает, не уговаривает — он терзает, вторгается, не оставляя пространства ни для сопротивления, ни для вздоха. Её губы дрожат под натиском, а он лишь усиливает напор, врываясь в её рот языком, требуя подчинения каждым движением. В хаосе ощущений она улавливает запахи: сырой земли — от её грязного после падения лица, металла — крови. Её или его? Она не знает. Всё смешивается в один густой, пьянящий коктейль страха, боли и чего‑то ещё — того, что она не хочет признавать. Несмотря на ужас, сковывающий разум, вопреки всему, что кричит внутри «остановись», она чувствует: внизу живота приятно тяжелеет. Там, в самой глубине, разрастается жар — чужой, незваный, но от этого не менее реальный. Он пульсирует в такт её сбившемуся сердцебиению, просачивается в каждую клеточку, заставляя тело предательски отзываться на эту грубую, почти жестокую близость. Разум кричит об опасности, а плоть — шепчет о чём‑то тёмном, запретном, о чём она никогда не позволяла себе думать. Драко медленно отстраняется от её губ, но не отходит — остаётся так близко, что их дыхания смешиваются. В полумраке его глаза кажутся бездонными, в них пляшут отблески далёких молний. — Я чувствую, что тебе нравится это, — шепчет он, и в голосе звучит не вопрос, а уверенное утверждение. Дождь не утихает — струи воды стекают по их лицам, смывая следы земли и крови. Теперь ей видно: алая полоска тянется от виска Драко, тонкая, но явная. Это его кровь. Он проводит языком по губам, словно пробуя на вкус остатки их жестокого поцелуя, и продолжает: — Ты пыталась сбежать. Ты ударила меня. Мне придётся наказать тебя, Гермиона. Гермиона качает головой, движение едва уловимое, почти отчаянное. Она сильнее вжимается в шершавый ствол дерева за спиной, будто надеется раствориться в его коре, исчезнуть. Его рука на её горле чуть ослабляет хватку — достаточно, чтобы она смогла сделать судорожный вдох, но недостаточно, чтобы почувствовать свободу. — На колени, — командует он, и в этом коротком приказе — железная непреклонность. Её сердце бьётся так громко, что, кажется, он может услышать этот неистовый ритм. Мышцы дрожат от напряжения, разум мечется между инстинктом сопротивления и необъяснимым, пугающим притяжением. Гермиона застывает. Каждое волокно её тела кричит: «Не подчиняйся!» — но в ушах пульсирует только его голос, холодный и беспощадный. — Вставай на колени, я сказал, — повторяет он, и в интонации больше не звучит просьбы. Только стальной приказ. Она упрямо качает головой, с губ срывается судорожный всхлип. И тут — резкий, леденящий душу щелчок. Он заряжает пистолет. Время будто останавливается. Мир сжимается до точки — до холодного металла, прижатого к её виску. До его дыхания, до боли в сжатых кулаках, до стука сердца, которое, кажется, вот‑вот разорвёт грудную клетку. — На колени, — произносит он медленно, опасно, растягивая каждое слово, словно вбивая их в её сознание. Её ноги подкашиваются. Она сползает по шершавому стволу дерева, опускается на землю. Сетчатые колготки тут же рвутся о сучки и камни — боль пронзает колени, но это ничто по сравнению с тем, что сжимает её изнутри. — Вот так, — говорит он, и она вздрагивает, когда холодное дуло пистолета касается её щеки. Металл ледяной, безжалостный, но движение — почти ласковое. — Умница. Дождь продолжает хлестать, капли стекают по её лицу, смешиваясь со слезами. Она не плачет — она задыхается от смеси ужаса, гнева и того тёмного, необъяснимого тепла, которое всё ещё пульсирует где‑то внизу живота. Он делает шаг назад, но пистолет не опускает. Она чувствует на себе его взгляд — изучающий, оценивающий, словно он взвешивает каждую её эмоцию, каждое дрожание ресниц. Гермиона замирает, едва дыша. В ночном лесу, под неумолчный шум дождя, звук пряжки ремня звучит оглушительно — резкий, металлический звон, разрывающий напряжённую тишину. Драко действует быстро, уверенно: одной рукой он продолжает держать пистолет у её виска, другой — неспешно, почти лениво — расстёгивает ремень. Металл щёлкает, кожа скользит, и этот простой, обыденный звук вдруг становится невыносимо откровенным, пронзая её сознание острой волной противоречивых ощущений. — Если будешь послушной девочкой, — его голос звучит низко, вкрадчиво, — То уже скоро вернёмся в дом, и я позволю тебе согреться. Даже сделаю чай. Но Гермиона не слышит его слов. Они доходят до неё будто сквозь толщу воды — размытые, ненужные. Всё её внимание сосредоточено на собственных ощущениях, на том, что происходит внутри, и от этого становится по‑настоящему страшно. Она чувствует, как рот наполняется слюной — непроизвольно, вопреки воле, вопреки ужасу, сковавшему каждую клеточку тела. Как между ног нарастает тягучая, невыносимая влажность, словно её тело предаёт разум, откликаясь на угрозу, на власть, на эту пугающую близость. «Я схожу с ума», — мелькает мысль, но она не может её удержать. Ощущения захлестывают, смешиваются в один густой, пьянящий коктейль: холод дождя на разгорячённой коже, жёсткий металл у виска, запах земли и крови, смешанный с его запахом — терпким, мужским, подавляющим. Её пальцы впиваются в сырую землю, пытаясь найти опору, зацепиться за реальность. Но реальность больше не принадлежит ей. Она здесь, на коленях, под дождём, между страхом и чем‑то тёмным, запретным, что растёт внутри, заполняя каждую мысль, каждый вздох. — Бери его в рот, — произносит Драко, и в его голосе — не просьба, а приказ, тихий, но не терпящий возражений. Гермиона облизывает губы. Движение выходит нервным, почти бессознательным: язык скользит по холодной, мокрой коже, оставляя едва ощутимый след тепла. Её глаза — широко раскрытые, затуманенные — на мгновение встречаются с его взглядом. — Но учти, — он делает паузу, и каждое слово звучит как лезвие, режущее воздух, — Сделаешь мне больно — я тебя застрелю. Пистолет по‑прежнему прижат к её виску. Металл холодный, безжалостный, но она уже почти не чувствует его — только биение собственного сердца, гул крови в ушах и странное, невыносимое напряжение внизу живота. Он не спешит. Даёт ей время осознать угрозу, прочувствовать её до последней капли. Затем — медленно, нарочито медленно — приближает свой член к её лицу. Она чувствует, как его воля давит на неё, как его власть проникает в каждую клеточку её существа. Кончик его уже вставшего члена едва касается её нижней губы — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по телу пробегает судорога. Это не нежность. Это — страсть. Это — одержимое желание. Гермиона поддаётся вперёд и обхватывает губами головку, слизывая капельку смазки, которая быстро смешивается с каплями дождя. С губ Драко срывается тихий стон и она берёт его глубже, не без удивления отмечая, что его член большой и достаточно толстый. Настолько, что уже через пару минут её челюсть устаёт от напряжения, но она не останавливается, чувствуя, что между ног становится слишком влажно и горячо. Это почти причиняет ей боль, и она тихо стонет, проводя языком по всей длине члена и снова вбирая его в рот так глубоко, что почти задыхается: из уголков глаз брызгают слёзы, но она слышит его похвалу и продолжает, входя во вкус. Она чувствует, как пальцы Драко сжимают её волосы на затылке — жёстко, до лёгкой боли, от которой по спине бегут мурашки. Дуло пистолета по‑прежнему прижато к виску, холодное и неумолимое, напоминая: любое неверное движение — и всё закончится. — Да, вот так, детка, — его голос звучит низко, с хрипотцой, в нём смешались удовлетворение и властная требовательность. Его пальцы перебирают её влажные волосы, натягивая их чуть сильнее, заставляя её запрокинуть голову. — Не останавливайся, — требует он, и в его тоне нет и тени сомнения. Только твёрдая уверенность в том, что она подчинится. Его темп нарастает — движения члена в её рту становятся резче, дыхание сбивается, но он не теряет контроля. Ни над собой, ни над ней. Каждая секунда — это игра на грани: между болью и наслаждением, между страхом и тем тёмным, запретным чувством, которое она не в силах отрицать. Гермиона пытается сосредоточиться на холоде дождя, на жёсткой земле под коленями — на чём‑то, что вернёт её в реальность. Но реальность сейчас — это его член во рту, его рука в её волосах, это давление дула у виска, это его голос, проникающий в самое сознание. Её тело реагирует вопреки разуму. Дыхание становится прерывистым, пальцы сжимаются, цепляясь за что‑то неуловимое. Она чувствует, как внутри нарастает волна, которую невозможно остановить, как страх и возбуждение сплетаются в один густой пьянящий поток. С тихим стоном Драко кончает, изливаясь прямо ей в рот и вынуждая её проглотить тёплую жидкость. На мгновение он застывает в острой вспышке наслаждения. Его пальцы непроизвольно сжимаются в её волосах на затылке — чуть сильнее, чем прежде, но без боли, скорее как рефлекторное желание удержать, зафиксировать этот миг. Затем напряжение покидает его тело. Дыхание постепенно выравнивается, становясь глубже, размереннее. И в этом новом ритме он вдруг меняет тон — неожиданно мягко. Его ладонь скользит по её щеке. Движение неторопливое, почти ласковое. Большой палец осторожно стирает каплю дождя (или слёз?) с её щеки. В этом прикосновении — контраст: только что была жёсткость, теперь — странная, пугающая нежность. Он не говорит ни слова, но сама перемена в его жестах говорит больше любых фраз. Это не отступление. Это — другая форма власти. Не через страх, а через обманчивую заботу. Гермиона замирает, не зная, как реагировать. Её тело всё ещё дрожит от пережитого напряжения, разум мечется между ужасом и тем тёмным, необъяснимым теплом, что продолжает пульсировать внутри. Она чувствует, как его тепло смешивается с холодным дождём, как его рука на её щеке становится единственным источником тепла в этом мокром, безумном мире. — Ты моя, — шепчет он, и это не вопрос. Это утверждение. Это приговор.