ГЛАВА ШЕСТАЯ: «Грань»

Она не спала. Слова Нигана, его голова, прижатая к ее лбу, висели в сознании тяжелым, горячим грузом. «Я ненавижу тебя за это... И я не могу отпустить». Она ворочалась на своей койке, пытаясь отогнать образ его глаз — лишенных насмешки, полных той же изматывающей усталости, что грызла и ее. Ее дверь не была заперта. Не с той ночи, как он сделал ее командиром. Щелчок замка прозвучал как громовой раскат в тишине. Она резко села, рука потянулась к пистолету на тумбочке. В дверном проеме, залитый лунным светом из окна за его спиной, стоял он. Без кожанки, в расстегнутой рубашке, босиком. Он выглядел... разбитым. И решительным. Они смотрели друг на друга сквозь полумрак. Никаких слов. Только тяжелое, ровное дыхание Нигана и бешеный стук ее сердца. Он вошел, закрыл за собой дверь и прислонился к ней. — Я устал, Рене, — его голос был хриплым от бессонницы или от чего-то еще. — Устал от этой войны с тобой. Она не ответила. Ее пальцы сжимали рукоять пистолета, но она не поднимала его. — Ты говоришь, что не готова стать мной, — он оттолкнулся от двери и медленно, как хищник, начал приближаться. — А я не готов больше ждать. Он остановился у края ее кровати. Лунный свет серебрил его плечи, жесткие черты лица. — Отпусти пистолет, — скомандовал он тихо. И она... отпустила. Оружие с глухим стуком упало на одеяло. Он сел на край кровати, и матрац прогнулся под его весом. Он смотрел на нее, и в его взгляде не было прежней хищной жадности. Была та же странная, невыносимая ясность, что и в кабинете. — Я не пришел брать силой, — сказал он. — У меня достаточно силы. Я пришел... предложить перемирие другого рода. Его рука поднялась, и он коснулся ее щеки. На этот раз его пальцы были не грубыми. Они были... исследующими. Почти нежными. — Перестань бороться со мной там, внутри, — прошептал он, его большой палец провел по ее нижней губе. — Хотя бы на одну ночь. Его прикосновение было обжигающим. Оно пробуждало в ней не страх, не ненависть, а что-то давно забытое, глубокое и постыдное. Жажду. Простую, животную жажду близости. Она не отстранилась. Она позволила ему наклониться. Позволила его губам коснуться ее губ. Это не был поцелуй завоевателя. Это было медленное, почти вопрошающее прикосновение. Проверка. И она... ответила. Ее губы приоткрылись под его натиском, и тихий стон вырвался из ее горла, смешавшись с его дыханием. Этот звук, казалось, сломал последние преграды. Его руки обхватили ее, притянули к себе, и он поцеловал ее так, как будто хотел выпить всю ее боль, всю ее ярость. Это был поцелуй-битва, но без победителей и побежденных. Только взаимное признание. Он снял с нее майку, и его губы последовали за движением ткани, оставляя горячие следы на ее коже. Он не спешил. Он исследовал каждую впадину, каждый шрам, каждый мускул, и его прикосновения были не унизительными, а... благоговейными. Как будто он наконец-то получил доступ к чему-то священному. Рене позволила ему. Она сама помогала ему снять одежду, ее пальцы впивались в его плечи, в его волосы, притягивая его ближе. Не было места мысли, анализу. Было только чувство. Жар его кожи под ее ладонями. Твердость его мышц. Вкус его пота и виски на его губах. Когда он вошел в нее, это не было вторжением. Это было... возвращением домой. Странное, пугающее чувство полноты охватило ее. Она обвила его ногами, впуская его глубже, и его имя сорвалось с ее губ уже не как стон отчаяния, а как призыв. Он двигался с той же выверенной, неумолимой силой, что и в бою, но теперь эта сила была направлена не на разрушение, а на соединение. Каждый толчок стирал границу между ними, каждое движение приближало их к той опасной черте, где заканчивалась ненависть и начиналось нечто невыразимо более сложное. Он смотрел ей в глаза, и в его взгляде не было триумфа. Было что-то похожее на изумление. Как будто он и сам не верил, что нашел в ней отклик. Когда волна накрыла ее, она не пыталась ее сдержать. Она крикнула, вцепившись в него, чувствуя, как его собственное тело напрягается в ответ, изливаясь в ней с низким, сдавленным рыком. Он рухнул на нее, тяжелый, потный, реальный. Его сердцебиение отдавалось у нее в груди, сливаясь с ее собственным. Он не откатился сразу. Он остался в ней, его лицо было зарыто в ее шее, его дыхание было горячим и неровным. Они лежали так в тишине, слушая, как затихает бешеный гул в ушах. Постепенно реальность начала возвращаться. Стыд. Ужас. Осознание того, что она только что сделала. Он почувствовал перемену в ее теле и медленно поднялся на локти, глядя на ее лицо. — Не надо, — прошептал он, и его голос был нежным, каким она никогда не слышала. — Не замутняй это мыслями. Просто... позволь этому быть. Он откатился, лег рядом и притянул ее к себе, ее спиной к своей груди. Его руки обвили ее, крепко, защищая. Не как тюремщик. Как... партнер. — Спи, — сказал он ей в волосы. — Завтра все будет сложнее. Но сегодня... сегодня мы просто здесь. Рене лежала, прижатая к его телу, слушая, как его дыхание выравнивается, превращаясь в глубокий, ровный звук. Ее тело было удовлетворено, разум — опустошен и сбит с толку. Она пересекла черту. Добровольно. И не было пути назад. Она закрыла глаза, и последней мыслью перед сном было то, что его объятия, странным образом, были самым безопасным местом, в котором она оказывалась за долгие месяцы. Это было страшнее любого кошмара. Утро пришло резко и безжалостно. Первые лучи солнца пробились сквозь занавеску, осветив беспорядок на полу и двух людей на узкой койке. Рене проснулась первой. Осознание обрушилось на нее, как холодный душ: его тяжелая рука на ее талии, его дыхание у нее в затылке, тепло его тела, прижатого к ее спине. Каждая клетка ее существа кричала, требовала оттолкнуть его, вырваться, смыть с себя следы этой ночи. Но тело, глупое, предательское тело, помнило совсем другое. Оно помнило жар, волну, освобождение. И оно не хотело двигаться. Она лежала неподвижно, слушая, как он дышит, чувствуя ритм его сердца у себя за спиной. Это была иллюзия мира. Опасная, сладкая иллюзия. Он пошевелился. Его рука скользнула с ее талии, и он тихо, сонно выругался. Затем он открыл глаза. Рене почувствовала, как его взгляд упал на ее оголенное плечо, на разметавшиеся по подушке волосы. Он не сказал ни слова. Он просто приподнялся, сел на краю кровати, проводя ладонью по лицу. Его спина, широкая и покрытая старыми шрамами, была обращена к ней. Он сидел так несколько минут, и напряжение в воздухе росло, сгущаясь до состояния, когда можно было резать ножом. Наконец он встал. Не спеша поднял с пола свою рубашку и штаны. Одевался молча, его движения были такими же экономичными и выверенными, как всегда. Он не смотрел на нее. Когда он был почти одет, он обернулся. Его лицо было маской. Ни ярости, ни нежности, ни насмешки. Пустота. Та самая пустота, которую она когда-то в себе вырастила. — Подъем, сержант, — его голос прозвучал хрипло, но это был его обычный командный тон. — Через пятнадцать минут на плацу. Проверка оружия перед вылазкой. И он ушел. Хлопнула дверь. Иллюзия развеялась, как дым. Рене осталась лежать, чувствуя, как холод постепенно заполняет пространство, где только что было его тепло. Она подняла руки — они дрожали. От стыда. От гнева. От непонятной, душащей потери. Она заставила себя встать. Каждое движение давалось с трудом. Она умылась ледяной водой, стараясь не смотреть на свое отражение в потрескавшемся зеркале. Она надела свою униформу — чистую, выглаженную, еще один слой брони. Она сделала тугой, безупречный пучок. Она стала сержантом Симон. Командиром Штурмового отряда. На плацу ее ждал отряд. Гарри, Джейк, остальные. Они стояли по стойке «смирно», но в их глазах она уловила нечто новое. Неуверенность? Злорадство? Они что-то знали? Чувствовали? Ниган был уже там. Он проверял снаряжение одного из бойцов, отдавая короткие указания. Он был тем же Ниганом — уверенным, насмешливым, абсолютным хозяином положения. Как будто той ночи не было. Как будто он не лежал с ней, не шептал ей в темноте. Когда она подошла, он бросил на нее беглый взгляд. — Все готовы, сержант? — Так точно, — ее голос прозвучал ровно, без дрожи. — Хорошо. Маршрут утвержден. Задачи ясны. — Он обвел взглядом всех. — Дисциплина и внимание. Не подведите. Он кивнул ей, давая знак начинать, и отошел, чтобы поговорить с другими своими людьми. Рене отдала необходимые приказы, проверила снаряжение своих бойцов. Она делала все правильно, автоматически. Но внутри все было перевернуто с ног на голову. Он вытравил из себя ту ночь. Или сделал вид? Это была новая игра? Наказание — через игнорирование? Вылазка прошла без происшествий. Они нашли заброшенную аптеку, собрали медикаменты, отбили небольшую группу ходячих. Рене командовала безупречно. Ниган наблюдал за ней со стороны, его лицо ничего не выражало. Только когда они уже возвращались к грузовикам, он приблизился к ней, будто проверяя карту. — Твой левый фланг был открыт на три секунды дольше, чем нужно, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Не допусти этого в следующий раз. И он ушел. Это был единственный намек. Единственное признание того, что он следил за ней не только как командир. Они вернулись в лагерь. День продолжался. Тренировки, патрули, совещания. Ниган вел себя так, будто между ними ничего не произошло. И это было хуже любых упреков, любых намеков. Это значило, что для него та ночь ничего не изменила. Она была всего лишь... разрядкой напряжения. Еще одной победой. К вечеру Рене почувствовала, что сходит с ума. Ей нужно было действие. Ярость. Боль. Что угодно, только не эта леденящая пустота. Она нашла его на стрельбище. Он один оттачивал навыки с «Люсилью», разбивая вдребезги выставленные в ряд бутылки. Каждый удар был точен, смертоносен, полон сосредоточенной силы. Она подошла и встала рядом, не говоря ни слова. Он закончил, уронил биту на плечо и посмотрел на нее. — Что, сержант? Доклад? — Нет, — сказала она, и ее голос наконец сорвался, выдавая бурящееся внутри безумие. — Почему? Он поднял бровь. — Почему что? — Почему ты делаешь вид, что ничего не было? — выпалила она, ее руки сжались в кулаки. Он медленно ухмыльнулся. И в этой ухмылке не было тепла. — А что было, Рене? — он сделал шаг к ней. — Секс? Это было. Хороший, жесткий, честный секс. Что еще ты хотела? Объятий после? Нежных слов? — Он фыркнул. — Ты же не девочка с ромашками. Ты — солдат. Я — командир. Мы облегчили напряжение. И пошли дальше. Все по правилам. Его слова били точно в цель, обнажая всю наивность ее смятения. — Ты... ты сказал... — она попыталась найти хоть что-то из той ночи, что не было иллюзией. — Я сказал много чего, — перебил он, его голос стал низким и опасным. — В пылу момента. Не ищи там скрытых смыслов. Их нет. Он снова повернулся к мишеням. — А теперь, если у тебя нет доклада по делу, иди. У меня работа. Рене стояла, чувствуя, как ее щеки горят от стыда и ярости. Он снова все перевернул. Сделал ее уязвимой. А потом оттолкнул. Это была не просто жестокость. Это было мастерское уничтожение. Она развернулась и ушла, чувствуя его взгляд на своей спине. Он выиграл. Снова. Но на этот раз он забрал у нее не просто тело. Он забрал последние остатки иллюзий. И оставил ее одну в холодной, беспощадной реальности, где она была всего лишь солдатом. Его солдатом. И больше ничем. Она шла по территории лагеря, и земля под ногами казалась зыбкой, ненастоящей. Его слова — «Не ищи там скрытых смыслов» — отдавались в ушах ледяным эхом. Он взял ее доверие, ее уязвимость, и выбросил их, как использованный патрон. Она дошла до своего барака, но не зашла внутрь. Вместо этого она свернула в сторону, к дальнему, заброшенному углу за складами, где ржавела куча металлолома и никто не бывал. Ей нужно было побыть одной. Совершенно одной. Без его взгляда, без взглядов своих людей. Усевшись на перевернутый ящик у забора, она впервые за долгие недели позволила себе не думать. Не анализировать. Просто сидела, уставившись в гравий под ногами, чувствуя, как стыд и ярость медленно остывают, превращаясь в тяжелое, свинцовое безразличие. Шаги заставили ее вздрогнуть. Быстрые, легкие. Не его. Она подняла голову. К ней пробирался мальчишка, лет десяти, самый младший из нестроевых, что помогали на кухне. Томми. Лицо его было бледным от страха, глаза огромными. — С-сержант? — прошептал он. — Что, Томми? — ее голос прозвучал хрипло. — Вы... вы не видели моего брата? Дэнни? Он должен был принести воды с колодца... час назад. Он не вернулся. Ледяная струя тревоги пронзила апатию Рене. Дэнни. Тихий, старательный паренек, один из тех, кого она лично отобрала для работы на кухне, подальше от опасностей. — Где колодец? — она встала, все чувства мгновенно заточились до остроты лезвия. — За северным забором, у старой фермы... но туда же нельзя ходить одному! Правила! — Томми чуть не заплакал. Правила. Да. Никто за пределы забора в одиночку. Но подростки, особенно младшие, иногда пренебрегали правилами, думая, что опасность — это что-то абстрактное. — Сиди здесь. Никому ни слова, — бросила она ему и уже бежала, сметая со своего пути все — и собственный стыд, и его игры. Она не пошла докладывать Нигану. Не стала собирать отряд. Это заняло бы время. Возможно, последние минуты. Она схватила свой пистолет, проверенный автомат, перелезла через забор в наименее охраняемом месте и исчезла в сумерках. Дорога к ферме была недолгой, но каждый шаг отдавался в висках напряжением. Воздух пах прелой листвой и тихой угрозой. Колодец оказался на краю заброшенного поля, окруженного скелетами мертвых деревьев. И она сразу увидела его. Дэнни. Он сидел на срубе колодца, прижав колени к груди. А вокруг него, медленно смыкая кольцо, двигались шесть, нет, восемь ходячих. Они еще не нападали, как будто выжидали, наслаждаясь страхом мальчишки. Дэнни был слишком парализован ужасом, чтобы кричать или бежать. Рене не стала кричать. Она прицелилась. Первый выстрел — ближайшему в голову. Второй — следующему. Ходячие, отвлеченные звуком, повернулись к ней, зарычав. Она продолжала стрелять, отступая к Дэнни, прикрывая его своим телом. Метко. Без паники. Последний ходячий рухнул в двух шагах от них. Наступила тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами Дэнни. — Встань, — коротко бросила она, не опуская оружия, сканируя окрестности. — Быстро. К забору. Они бежали обратно, и она чувствовала, как за каждым деревом, в каждой тени таится новая угроза. Они были уже почти у забора, когда из кустов выполз еще один, свежий, быстрый ходячий. Рене оттолкнула Дэнни за себя и всадила в тварь всю обойму. Он упал, хватаясь за ее ногу. Она вырвалась, чувствуя, как когти рвут ткань. Они перелезли обратно. Только оказавшись на безопасной территории, Рене позволила себе перевести дух. Она оглядела Дэнни — цел, невредим, только в шоке. Потом посмотрела на свой порванный штанину и царапину под ней. Поверхностная. Ничего. И тут она подняла глаза и увидела его. Ниган стоял в двадцати шагах, окруженный несколькими своими людьми, в том числе Гарри. Его лицо было нечитаемо. Он наблюдал за всей сценой с момента их возвращения. Возможно, и дольше. — Нарушение приказа, сержант, — его голос был ровным, как поверхность льда. — Самовольная вылазка за периметр. Риск собственными жизнями и безопасностью лагеря. Рене выпрямилась, все еще держа автомат наготове. — Мальчишка пропал. Времени не было. — Время всегда есть, — он медленно подошел ближе, его глаза скользнули по ее порванной штанине, по бледному лицу Дэнни. — Ты поставила под угрозу не только себя. Если бы тебя убили или укусили там, за забором, и ты вернулась бы сюда... ты понимаешь, что могла бы натворить? — Я понимаю, — ответила она, не опуская глаз. — Но он бы погиб. Ниган наклонил голову, изучая ее. — И что? Он один. Ты — командир штурмового отряда. Ты стоишь больше. — Нет, — тихо, но отчетливо сказала Рене. — Никто не стоит больше чьей-то жизни. Это то, что отличает нас от них. — Она кивнула в сторону забора, в мир ходячих. Тишина повисла тяжелым одеялом. Люди вокруг замерли. Гарри смотрел на нее с немым одобрением. Ниган не моргнул. — Отвести мальчишку в лазарет, проверить, — отдал он наконец приказ. Затем его взгляд вернулся к Рене. — А ты, сержант... сдай оружие Гарри. И проследуй в караулку. Под арест. На сутки. За нарушение устава. Это было неожиданно мягко. Ожидали все чего угодно — порки, унижения, чего-то гораздо худшего. Просто арест? Рене, не говоря ни слова, сняла с предохранителя автомат и протянула его Гарри. Затем развернулась и пошла к караулке, чувствуя на себе его взгляд. Он ждал, пока дверь за ней закроется, и подозвал к себе Гарри. — Собирай самых надежных, — тихо приказал он. — И веди их к той ферме. Убедись, что она не оставила там сюрпризов. И что никто не видел, как она вернулась. Чистота — прежде всего. Гарри кивнул и ушел выполнять приказ. Ниган остался стоять один, глядя на закрытую дверь караулки. На его лице не было гнева. Было что-то похожее на досадливое уважение. Она снова сделала это. Поставила человечность выше правил. Рискнула всем ради одного пацаненка. И, черт побери, она была права. Именно это делало ее такой невыносимой и такой... бесценной. Она была его совестью, которую он давно похоронил. И она не давала ему забыть, кем он когда-то мог быть. Сутки в караулке прошли в тишине и напряженном ожидании. Рене сидела на жесткой табуретке, глядя в стену. Ее мысли были хаотичны: образ перепуганного Дэнни, свинцовый взгляд Нигана, его слова о «чистоте». Она спасла мальчишку, но чувствовала, что посеяла семя чего-то гораздо более опасного. Дверь открылась ровно через двадцать четыре часа. На пороге стоял не охранник, а Гарри. Его лицо было мрачным. — Босс зовет. На плац. Всем. По тону Гарри было ясно — что-то случилось. Что-то плохое. Рене встала и молча последовала за ним. Плац был залит утренним солнцем, но атмосфера была ледяной. Весь лагерь, все Спасители, были построены в каре. В центре, перед строем, стоял Ниган. Рядом с ним — трое его ближайших головорезов. И один человек на коленях. Старший механик, Карл. Умный, тихий, незаменимый человек, чинивший генераторы и машины. Лицо Карла было разбито в кровь, он еле держался. Но самое ужасное было в его глазах — в них читался не страх, а полная, бездонная растерянность. Ниган шагнул вперед, его голос, усиленный тишиной, гремел над плацем. — Дисциплина! — начал он, и это слово повисло в воздухе, как приговор. — Дисциплина — это не просто правила! Это то, что отделяет нас от хаоса снаружи! Это то, что держит нас в живых! Он медленно прошелся перед строем, его взгляд, как сканер, снимал мерку с каждого. — Вчера, — продолжил он, — было грубо нарушено одно из главных правил. Самовольный выход за периметр. Без доклада. Без разрешения. — Он остановился и посмотрел прямо на Рене, стоявшую в строю своего отряда. — Нарушитель был наказан. Арестом. Казалось бы, точка. Он развернулся и подошел к дрожащему Карлу. — Но дисциплина — это как цепь. Одно слабое звено... тянет за собой другие. — Он наклонился к механику. — Правда, Карл? Расскажи им. Карл, захлебываясь кровью, пробормотал: — Я... я не знал, босс... она сказала, что вы разрешили взять грузовик для проверки ходовой за забором... я... — Ты выдал технику без моего письменного приказа! — проревел Ниган. — Ты ослушался прямого указа! Потому что тебе сказала это ОНА! — Он выпрямился, и его лицо исказила гримаса ярости. — Ее своеволие, ее «героизм»... он заразителен! Он разъедает дисциплину изнутри! И ты, Карл, стал первым, кто поддался этой заразе! Ниган отступил на шаг и кивнул одному из своих людей. Тот подошел и вложил в руки Карлу... топор. Старый, тяжелый, с тупым лезвием. — Нарушение должно быть искуплено, — сказал Ниган, и его голос внезапно стал тихим, интимным, отчего стало еще страшнее. — Ты — слабое звено, Карл. И слабость нужно отсечь. Чтобы не сгнила вся цепь. Он повернулся к Рене и смотрел прямо на нее, вкладывая в каждое слово ледяные иглы. — Сержант Симон. Подойдите. Рене, чувствуя, как у нее подкашиваются ноги, вышла из строя. Каждый шаг отдавался в висках гулким эхом. Она остановилась в нескольких метрах от него. — Ваше нарушение, сержант, имело последствия, — сказал Ниган, не сводя с нее глаз. — Последствия, которые должны быть наглядно продемонстрированы. Возьмите топор у Карла. В воздухе повисла мертвая тишина. Все смотрели на нее. Рене почувствовала, как кровь отливает от лица. Она понимала. Это был не урок для Карла. Это был урок для нее. Самый жестокий из всех. — Нет, — выдохнула она. — Возьмите топор, — повторил Ниган, и в его голосе не было места для дискуссии. — Или я прикажу сделать это с Дэнни. И с его братом. И пока вы будете наблюдать, как они умоляют о пощаде, вы поймете, что вся эта кровь будет на ваших руках. Это был ультиматум. Совершенный, безупречный в своей жестокости. Он бил точно в ее самое уязвимое место — в ее преданность тем, кого она взяла под защиту. Рене посмотрела на Карла. На его полные ужаса глаза. Он был невиновен. Он был просто пешкой в их игре. Игре, где ставкой были души. Она медленно, как в кошмарном сне, подошла к механику. Ее пальцы коснулись шершавой деревянной рукоятки топора. Он был тяжелым, холодным, чужим. Карл смотрел на нее с немой мольбой, и в этом взгляде было прощение. Он понимал, что она тоже в ловушке. — Прости, — прошептала она так тихо, что услышал только он. Ниган стоял рядом, его лицо было каменной маской ожидания. — Руку, на которую он выписывал пропуск, — сказал Ниган. — Левая. Карл, рыдая, положил свою левую руку на плаху из толстого бревна, которую уже подтащили. Рене подняла топор. Вес его потянул ее вниз. Весь мир сузился до этого куска заржавевшего металла, до бледной, дрожащей руки на дереве, до тяжелого взгляда Нигана, впивающегося в нее. Она замерла на долю секунды, и в эту долю секунды она увидела все. Увидела, как он ломает ее, не через боль, а через ее же человечность. Увидела, что, подчинившись, она станет таким же монстром, как он. Но и увидела лица Дэнни и Томми, если она откажется. В ее голове не было мыслей. Был только белый шум отчаяния. Топор опустился. Удар был нечистым. Тупое лезвие не перерубило кость с первого раза, а впилось в нее с отвратительным хрустом. Карл взревел от нечеловеческой боли. Кровь брызнула на бетон, на ее сапоги, на лицо Нигана. Она застыла, не в силах пошевелиться, смотря на свою окровавленную работу. Карл корчился на земле, хватая культю правой рукой, его крики разрывали тишину. Ниган подошел к ней, выхватил топор из ее окоченевших пальцев и закончил дело одним точным, сильным ударом. Отсеченная кисть отлетела в сторону. — Вот так, — тихо сказал он ей, его губы были в сантиметре от ее уха. — Вот цена твоего своеволия. Запомни это. Он отступил и громко объявил: — Уведите его. Перевяжите. Он еще пригодится. А это... — он пнул окровавленную кисть ногой, — пусть висит на воротах неделю. Напоминанием о том, что бывает, когда забываешь о дисциплине. Затем он повернулся к Рене. На ее лице были брызги чужой крови. Она стояла, не двигаясь, смотря в пустоту. — А вы, сержант, — его голос был ледяным, — свободны. Приступите к своим обязанностям. Он развернулся и ушел, оставив ее одну посреди плаца, под сотнями шокированных, испуганных взглядов, с запахом крови в ноздрях и с осознанием, что часть ее самой только что умерла на этом бетоне. Прошло три дня. Три дня, в течение которых Рене функционировала как автомат. Она командовала, тренировала, патрулировала. Она ела, когда ей приносили еду, спала урывками, когда тело отключалось от истощения. Но внутри была только ледяная, звенящая пустота. И запах крови. Всегда запах крови. Ниган не приближался. Он наблюдал издалека, как хирург, следящий за послеоперационным больным. Он ждал. Ждал, когда рана на ее душе начнет гноиться. На четвертый день он пришел к ней. Не в ее комнату и не на плац. Он нашел ее в оружейной, где она с маниакальной тщательностью разбирала и чистила один и тот же автомат в третий раз за день. — Достаточно, — сказал он, стоя в дверях. — Брось эту железяку. Она не повиновалась, продолжая выковыривать несуществующую грязь из паза. Он шагнул внутрь, выхватил у нее из рук затворную раму и швырнул ее через всю комнату. Металл с грохотом ударился о стену. — Я сказал, достаточно! Рене медленно подняла на него глаза. В них не было ни жизни, ни ненависти. Только плоское, бездонное отражение. — Чего ты хочешь? — ее голос был монотонным, как скрип двери. — Я хочу, чтобы ты перестала притворяться, что это тебя сломало, — он подошел вплотную, его пальцы впились в ее плечи, тряся ее. — Ты не сломана. Ты в ярости. Ярость — это хорошо. Ярость — это жизнь. Так покажи ее мне! Кричи! Плюнь мне в лицо! Дай мне знать, что ты еще жива! Она молчала, ее тело податливо качалось в его руках, как тряпичная кукла. С силой оттолкнув ее, он провел рукой по лицу. — Хорошо. Хочешь молчать? Молчи. Но урок еще не окончен. Он свистнул. В оружейную вошли двое его людей. Между ними — Томми, тот самый младший брат Дэнни. Мальчишка был бледен как полотно, глаза огромные от ужаса. — Ты спасла одного, — сказал Ниган, его голос стал тихим и скользким, как змея. — Давай посмотрим, как ты спасешь другого. Он кивнул своим людям. Они схватили Томми и притянули его к верстаку, грубо положив его тонкую руку на деревянную столешницу. — Нет... пожалуйста, сержант... — захныкал Томми, его взгляд умоляюще уставился на Рене. Ниган взял со стола молоток. Не топор. Обычный, тяжелый слесарный молоток. — Карл выжил, — размышлял вслух Ниган, поглаживая молоток. — Но он больше не механик. Он — обуза. Я не могу позволить себе обузу. И я не могу позволить, чтобы неповиновение оставалось безнаказанным. — Он посмотрел на Рене. — Выбор за тобой, сержант. Его рука... или твой язык. Рене застыла. Ее взгляд метнулся от безумно пульсирующего виска Нигана до искаженного страхом лица мальчишки. «Твой язык». Он хотел, чтобы она заговорила. Хотел сломить ее молчание. И готов был размозжить руку ребенку, чтобы добиться этого. — Он ни в чем не виноват, — прошептала она, и ее голос наконец дрогнул, в нем появилась трещина. — Виноват! — рявкнул Ниган. — Он виноват в том, что зависит от тебя! А ты виновата в том, что позволила этой зависимости возникнуть! Это все твоя вина, Рене! Каждая капля крови, что прольется сегодня, — на твоих руках! Он поднял молоток. — Время кончилось. Рука или язык? «Язык». Это означало бы полную капитуляцию. Признание его власти не только над ее телом, но и над ее мыслями, ее словами. Но рука Томми... кость, раздробленная в крошку... В ее голове что-то щелкнуло. Ледяная пустота вдруг заполнилась ослепительно белым светом ярости. Не отчаяния. Не страха. Чистой, неразбавленной ненависти. Не к нему. К себе. К своей слабости, которая привела к этому. — Ладно! — крикнула она, и ее голос сорвался, став хриплым, диким. — Хорошо! Ты победил, ублюдок! Ты хочешь, чтобы я заговорила? Я заговорю! Она шагнула к нему, отталкивая одного из охранников. — Я ненавижу тебя! Я ненавижу каждый твой вздох, каждый след, который ты оставляешь на этой земле! Ты не лидер! Ты раковая опухоль! И да, я нарушила твой приказ! И сделала бы это снова! Потому что единственное, что еще отличает меня от тебя — это то, что я способна пожертвовать собой ради другого! А ты способен только жертвовать другими ради себя! Она кричала, и каждая фраза была окровавленным кинжалом, который она вонзала в него, наслаждаясь тем, как его лицо меняется от изумления к свирепой, неподдельной ярости. — Ты думаешь, что сломал меня? — она захохотала, и этот звук был ужасен. — Ты просто показал мне, на что я готова! Ты сделал меня сильнее! Сильнее тебя! Потому что я знаю, за что стоит умирать! А ты... ты просто боишься оказаться ничем! Ниган стоял, сжимая молоток так, что костяшки пальцев побелели. Его лицо было искажено гримасой, в которой смешались ярость, восхищение и что-то очень похожее на страх. Страх перед той силой, что он сам выпустил на волю. — Заткнись, — прошипел он. — Нет, блядь! — крикнула она в ответ, плюнув ему в лицо. Слюна смешалась с кровью (ее? его? Карла?) на его щеке. — Ты хотел, чтобы я заговорила? Теперь слушай! Ты кончил! Твоя империя из страха и дерьма рухнет! И когда это случится, я буду стоять и смотреть, как они разрывают тебя на куски! И это будет последнее, что ты увидишь! Мое лицо! Он двинулся к ней, молоток поднят для удара. Но не по Томми. По ней. И в этот момент Гарри, молча наблюдавший за всем из угла, резко шагнул вперед, встав между ними. — Босс, — его голос был твердым, но без вызова. — Не стоит. Она... она не в себе. А мальчишка... он просто ребенок. Ниган замер, его взгляд перебегал с искаженного яростью лица Рене на спокойное, решительное лицо Гарри. Он видел, как другие бойцы в дверях напряглись. Видел, что его абсолютная власть в этот момент дала трещину. Он медленно опустил молоток. Дышал тяжело, как бык. — Уведите ее, — сквозь зубы бросил он Гарри. — В карцер. На хлеб и воду. Пока не остынет. А этого... — он кивнул на Томми, которого уже отпустили, и тот дрожал, прижавшись к стене, — отправить обратно на кухню. И чтобы больше никто не смел на него смотреть. Он повернулся и вышел, его шаги гулко отдавались в тишине оружейной. Битва была окончена. Никто не победил. Но все всё поняли. Война между ними перешла в открытую фазу. И в этой войне уже были первые перебежчики. Карцером служила старая металлическая будка на краю лагеря, некогда бывшая трансформаторной подстанцией. В ней не было окон, только щель под потолком и тяжелая дверь с засовом. Внутри пахло ржавчиной, плесенью и отчаянием. Хлеб был черствым, вода — затхлой. Рене не считала дни. Время потеряло смысл. Ярость, что выплеснулась наружу в оружейной, угасла, оставив после себя еще более глубокую пустоту и холод. Она сидела на бетонном полу, прислонившись к стене, и смотрела в темноту. Она сказала ему все. И это ничего не изменило. Он все еще был у власти. Она — в этой железной коробке. Единственным признаком внешнего мира были редкие смены охранника у двери и звуки лагерной жизни, доносившиеся приглушенно, как из другого измерения. Однажды ночью, когда снаружи стояла мертвая тишина, сквозь щель под дверью пролез тонкий луч фонарика. Не светя внутрь, а выложив на пол что-то маленькое и металлическое. Потом луч исчез. Рене медленно потянулась. Под пальцами оказался складной нож. Неидеальный, но острый. И свернутая в трубочку записка. Она развернула ее, едва различая в темноте угловатые буквы, выведенные карандашом. *«С восточного поста — смена в 03:00. Патруль делает круг за складами. Дыра в заборе у старого гаража. Не заржавела. Ждем. Г.»* Гарри. Он сделал свой выбор. И не один, раз говорит «ждем». Сердце Рене заколотилось, нарушая монотонный ритм отчаяния. Побег. Это было безумием. Самоубийством. Но остаться... остаться означало либо сгнить здесь, либо сломаться окончательно и стать его тенью, его рупором. Она спрятала нож в сапог и скомкала записку, медленно разжевывая и проглатывая бумагу. План был прост. Слишком прост, чтобы не быть ловушкой. Но что, если это не ловушка? Что, если это тот самый шанс, который она ждала? Ночь тянулась мучительно долго. Рене не спала, прислушиваясь к лагерным часам, бьющим каждый час. В два сорок пять она подошла к двери и приложила ухо. Снаружи было тихо. Охранник, судя по всему, дремал. Она достала нож и начала медленно, миллиметр за миллиметром, поддевать и отгибать нижний угол дверного полотна, там, где металл был тоньше и уже поржавел. Работа шла медленно, руки затекали, но адреналин придавал сил. В три часа пять минут с востока донесся приглушенный окрик, смена караула. Через минуту — шаги, удаляющиеся в сторону складов. Патруль. Сейчас. Рене с силой надавила на отогнутый угол. Металл со скрежетом поддался. Образовалась узкая щель, в которую она едва могла протиснуться. Она выползла наружу, вколотив в ладони осколки ржавчины, и замерла, прижавшись к стенке будки. Лагерь спал. Только где-то вдалеке мерцал огонек у ворот. Она, пригнувшись, побежала вдоль тени заборов, к восточной стороне. Старый гараж. Она помнила его. Там, за грудой хлама, действительно была дыра, прикрытая куском профнастила. Она уже почти добралась, когда из-за угла барака вышли двое. Не патруль. Пьяные голоса, смех. Двое Спасителей, нарушившие комендантский час. Рене прижалась к стене, затаив дыхание. Они прошли в нескольких шагах, не заметив ее. Но один из них остановился, пошарил по карманам. — Черт, зажигалку забыл... — он повернулся, и его взгляд скользнул по тому месту, где она стояла. Рене замерла, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. — Ты чего? — окликнул его напарник. — Да вон... кажись, тень шевельнулась... Он сделал шаг в ее сторону. В этот момент с другой стороны лагеря раздался громкий, притворный кашель. Гарри. Он стоял у своего барака, курил, и специально привлекал внимание. Пьяница обернулся на звук. — А, Гарри... Огоньку не найдется? Рене, не дыша, проскользнула в последние метры до гаража, отодвинула профнастил и протиснулась в узкую дыру в заборе. Колючая проволока оставила на ее спине и руках длинные, горящие царапины. Она оказалась снаружи. Свободный, смертельный воздух пах гнилью и пылью. Она оглянулась. За ней был забор, лагерь, его мир. Впереди — темнота, ходячие и неизвестность. И три фигуры, ждущие ее в тени полуразрушенного здания в сотне метров от забора. Гарри, Джейк и... Дуайт. Тот самый, что фыркнул на совете. Его лицо было напряжено, но он кивнул ей. — Быстро, — прошептал Гарри. — У нас мало времени. Он проверит камеру на рассвете. Они двинулись прочь от лагеря, углубляясь в ночь. Рене шла, не оглядываясь, чувствуя, как каждая клетка тела кричит от напряжения и странной, дикой надежды. Она сбежала. Но она знала — это не конец. Это только начало новой, еще более опасной войны. Потому что Ниган не простит. Ни ей. Ни тем, кто ушел с ней. И теперь на кону были не только их жизни, но и жизни тех, кто остался там, за забором. Они бежали всю ночь, двигаясь на юг, подальше от территории Спасителей. Гарри знал местность — он вел их по старым тропам, избегая дорог и открытых пространств. Рене шла на автомате, ее разум был пуст, тело горело от усталости и адреналинового похмелья. Она сбежала. Это казалось нереальным. На рассвете они нашли укрытие — полуразрушенную фермерскую сторожку, почти полностью скрытую зарослями ежевики. Внутри пахло пылью и мышами, но было пусто и относительно безопасно. Первым делом Гарри и Джейк забаррикадировали единственную дверь. Дуайт, все еще молчаливый и настороженный, встал у крошечного оконца, наблюдая за окрестностями. Рене опустилась на пол, прислонившись к стене. — Почему? — хрипло спросила она, глядя на Гарри. — Почему ты рискнул? Гарри вытер лицо грязным рукавом. — Потому что ты была права там, на складе. И на плацу. Солдаты не бросают своих. А он... он перешел черту. С Карлом. С мальчишкой. — Он помолчал. — И потому что он сломал бы тебя. Окончательно. А ты... ты делаешь нас лучше. Не пушечным мясом, а людьми. Джейк кивнул: — За тобой пойдут другие. Не сразу. Но пойдут. Рене посмотрела на Дуайта. Тот, не отрывая взгляда от окна, пробормотал: — Он теряет контроль. Становится непредсказуемым. А в нашем мире непредсказуемый лидер ведет всех к смерти. Я предпочитаю шанс с тобой. Они были ее отрядом. Ее людьми. И они бросили все, чтобы уйти с ней. Ответственность, тяжелая и холодная, легла на ее плечи, оттесняя остатки шока. — Он придет за нами, — сказала она тихо. — Не за мной. За вами. Чтобы показать всем, что цена предательства — смерть. — Мы это знаем, — ответил Гарри. — Поэтому нам нужен план. Не просто выживать. Действовать. Рене закрыла глаза, отгоняя остатки слабости. Она была сержантом Симон. И у нее снова был отряд. Маленький, из четырех человек, но ее. — Первое — укрытие. Надежное. Второе — разведка. Нам нужно знать, что он делает. Третье... — она открыла глаза, и в них вспыхнул знакомый стальной огонек, — ресурсы. Оружие, еда, медикаменты. Мы не можем просто прятаться. Они провели в сторожке два дня, отсыпаясь и разрабатывая план. На третью ночь, оставив Джейка и Дуайта на базе, Рене и Гарри отправились на разведку к окраинам бывшей территории Спасителей. Им нужно было знать, усилил ли Ниган патрули, искал ли их следы. Они подобрались к старому наблюдательному пункту на холме. Отсюда открывался вид на часть периметра лагеря. И то, что они увидели, заставило кровь Рене застыть в жилах. У главных ворот, на столбах, были вывешены три тела. Не ходячих. Людей. Их лица были обезображены, но Рене узнала их. Это были те, кто выражал ей открытую симпатию, кто задавал слишком много вопросов после истории с Карлом. Публичная казнь. Наглядный урок для остальных. А на центральном плацу, ярко освещенный прожекторами, стоял одинокий столб. К нему был прикован Эван, тот самый, чью жизнь она отстояла. Он был жив, но едва держался на ногах. На его груди была приколота грубо сделанная табличка. Гарри, с биноклем, прошептал, разбирая слова: **«ЗДЕСЬ. ЖДУ. ВЕРНИСЬ ИЛИ ОН УМРЕТ МЕДЛЕННО. Н.»** Ниган не просто искал ее. Он выставил заложника. Он знал, что она вернется. Или попытается. Это была ловушка. Совершенная, безвыходная. Рене отползла от края холма, ее тело содрогалось от беззвучных рыданий ярости и отчаяния. Он снова использовал ее слабость против нее. И на этот раз ставка была выше — жизнь того, кого она уже однажды спасла. — Мы не можем... — начал Гарри, его лицо было пепельным. — Знаю, — прервала его Рене, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Мы не можем просто пойти туда. Это самоубийство. Но она смотрела на освещенную фигуру Эвана вдали, и внутри нее все кричало, требуя действия. Он страдал из-за нее. Из-за ее побега. — Нам нужен другой план, — сказала она, и ее голос был низким, полным холодной, смертоносной решимости. — Мы не отдадим его. Но мы и не отдадим себя. Мы ударим там, где он не ждет. Она посмотрела на Гарри, и в ее глазах горел тот самый огонь, который когда-то привлек Нигана и который теперь будет направлен на его уничтожение. — Он думает, что играет в шахматы, где я — всего лишь пешка. Пора показать ему, что пешка, дошедшая до конца доски, может стать ферзем. И поставить мат.