Глава 12. Выбор

Ему было пять. Мама, в красивом шелковом кимоно, расставляла тарелки. Её движения были грациозны, лицо спокойно. Маленький Шин, сидя на татами и с важным видом помогал ей, раскладывая салфетки. Отец, ввалился домой пьяный в стельку, пропахший сакэ и сигаретами. Его всегда идеальный по утрам костюм был помят, а глаза горели злобой, смешанной с чем-то, чего Шин тогда ещё не мог понять. – Наконец-то, – его голос был нарочито громким, чтобы продемонстрировать, кто в доме хозяин. Он подошел, не снимая туфель, пачкая татами. – Моя жена. Красавица. Вся такая... ухоженная. Для кого нарядилась, а? Минори застыла с тарелкой риса в руках, её улыбка стала натянутой. – Кайто… Давай... давай поедим, пока не остыло. Шин так ждал тебя. – Мягко сказала она, но он схватил ее за талию, прижимая к себе слишком грубо. – Шин? – отец фыркнул, его взгляд скользнул по сыну с насмешкой. – Он всегда ждет. А ты? Ты ждешь? Его пальцы впились в шелк кимоно на её бедре. Минори напряглась, аккуратно отстраняясь. – Отпусти, – её шепот был полон мольбы. – Пожалуйста, не здесь. Сын... он всё видит. – Пусть видит! – оглушительно смеялся Кайто, и его дыхание, сдобренное алкоголем, обжигало её щеку. – Пусть учится тому, как нужно обращаться с женщинами! Или тебе не нравится, когда я к тебе прикасаюсь? Может, тебе больше нравятся грубые лапы того ублюдка-тайца? Того... как его... инструктора по муай-таю? Сын не останавливал от члена его учителя по борьбе, а? Этот мелкий ублюдок уже знает, как мир работает! Слова ударили как пощечина – Минори была верной женой несмотря на похождения Кайто по борделям клана Юга. Но именно Кайто подозревал, всегда искал повод. Его кулак врезался в ее плечо, и она упала на колени. – Ты шлюха! Все вы такие! Минори вскрикнула, но не сопротивлялась – она знала, что от этого будет только хуже. Кайто хватал ее за волосы, душил, прижимая к полу. – Проси прощения! Шин не выдержал. Маленький, но смелый, он бросился на отца, впиваясь пальчиками в его руку. – Не трогай маму! Остановись! Кайто медленно повернул к нему голову. Его лицо исказила гримаса брезгливости. – Молчать, щенок! Учишь меня? Он резко оттолкнул Минори, она упала на пол. Шин с рыком начал бить отца кулачками по ногам. Кайто замер на секунду, пораженный этой наглостью. Затем его рука со свистом рассекла воздух. Жесткий удар ребром ладони прошелся по виску Шина. Шин отлетел назад, голова с глухим стуком стукнулась о ножку стола. В ушах – оглушительный звон. Кровь потекла по виску, оставляя шрам, который потом так и не исчезнет – изогнутую линию над бровью, напоминание о той ночи. Глаза Кайто были налиты кровью. – Видишь, Минори? – отец обратился к жене и пнул Шина сына в бок. – Твой щенок уже рычит. Ничего, я научу его уважению к взрослым… Я сделаю из него настоящего мужчину. Жестокого. Безжалостного. Как я. Как все мы в клане. Ему другого не дано. Минори, вся в слезах, подползла к ним по полу. – Прости! Прости, Кайто, он не хотел! Он просто ребёнок... Это я виновата! – она схватила его за штанину. – Накажи меня. Делай со мной что хочешь. Только не трогай его... Пожалуйста... Отец смотрел на неё сверху вниз. В его глазах была странная смесь триумфа и злости. – Всё, конец представлению, – он схватил её за волосы и с силой потянул за собой. – Пойдём. Научишься быть послушной женой. Дверь в спальню с грохотом захлопнулась. Шин остался один в полумраке. По его виску текла тёплая струйка крови. Он слышал за дверью приглушённые звуки: шлёпки, всхлипы, металлический лязг. Он не плакал. Лежал на полу и смотрел в потолок, пока не вырубился от боли и усталости. Утром солнце будило его медленно, пробиваясь сквозь щели в сёдзи. Сначала он почувствовал тупую боль в виске, где засохла корка запекшейся крови. Потом – леденящий ужас, который жил в доме, как невидимый гость. Он выполз из своей комнаты, в которую его бережно перенесла мама под утро. В квартире стояла могильная тишина, нарушаемая лишь шипением чайника из кухни. Мама стояла у плиты. Она была в длинном халате с высоким воротником, хотя в квартире было душно. Её руки двигались механически, заваривая чай. Но Шин увидел всё. Над высоким воротником, на нежной коже шеи, проступали сине-багровые пятна – отпечатки грубых пальцев. Когда она повернулась, чтобы поставить чашку, он разглядел на её запястье тёмный, расплывчатый синяк в форме полумесяца – след сжатия. Но самое страшное было на её лице. Её губы. Они были неестественно полными, раздутыми, с запекшейся трещинкой в уголке. И они старались сложиться в улыбку, когда она заметила его. – Доброе утро, сынок, – её голос был хриплым шёпотом, будто горло было полно песка. Она подошла, чтобы погладить его по голове, и он увидел, как она чуть заметно вздрагивает от каждого движения. Её глаза, обычно такие тёплые и спокойные, были пустыми. В них не было ни света, ни жизни – только серая, усталая боль. Она протянула ему чашку. И в этот момент рукав халата сполз, открывая ещё один синяк на нежной коже плеча – отчётливый, как клеймо. Шин не потянулся за чашкой. Он сидел и смотрел на мать, которая пыталась вести себя так, будто всё в порядке. И в его детской душе, поверх боли и страха, родилось что-то твёрдое и холодное. Клятва, которую он пронесёт через всю жизнь. Он больше никогда не будет беспомощным. Никогда не позволит слабости управлять собой. Никогда не поднимет руку на женщину. Никогда не будет как отец – монстром. И теперь, спустя годы, каждый раз, когда его ярость грозила вырваться наружу, а старый, изогнутый шрам на виске начинал пульсировать, он направлял эту ярость в единственное безопасное русло – в бой. Он не стал бинтовать руки. Его кулаки сразу обрушивались на кожаную поверхность боксерской груши, когда он ворвался в зал, и с каждым ударом в голове всплывали обрывки. Вспышка: Лив, стоящая на коленях перед Майком. Удар. Вспышка: Пустой взгляд оябуна. Удар. Вспышка: Слёзы Лив на кухне. Удар. Вспышка: «Ты такой же, как они!» Удар. Удар. УДАР. Он бил до тех пор, пока дыхание не стало хриплым свистом, а руки не онемели от боли. Он бил, потому что впереди был бой. Бой, который он не имел права проиграть. И он бил, потому что где-то в глубине души понимал – эта хрупкая блондинка из Дании перед тем, как увидеть в нем монстра – разглядела в нем человека. Груша, отскакивая, моталась на цепи, а Шин стоял, опершись о неё лбом, слушая, как бешено стучит его сердце. Он не мог позволить себе слабость. Не сейчас. Не перед боем. Но её образ сидел в сознании, как заноза. Шин, тяжело дыша, смотрел на покачивающийся на цепи снаряд. Контроль. Ему нужен был тотальный контроль над собой и над ситуацией. Он резко развернулся и направился к выходу. Ему нужно было проверить, на месте ли она. Все ли в порядке. Этот простой, бытовой вопрос гвоздем сидел в его мозгу, отвлекая от подготовки к бою... *** Её паспорт лежал на столе, как укор. Её лицо, её имя, её билет к свободе. Лив провела пальцем по прохладной коже обложки. Один звонок в посольство, один билет – и улицы Токио останутся за иллюминатором самолёта. Дом. Безопасность. Но слово «безопасность» звенело фальшью. Что ждало её в Дании? Комната в доме отчима, где каждый шаг Дэвида заставлял её кожу покрываться мурашками? Сжатые губы матери, которая предпочла не замечать? Или жалкая каморка на окраине, ради которой она пошла работать хостес и встретила того, кто продаст её в рабство? Шин вернул паспорт безмолвно, сунув ей в руки в машине. Он просто оставил её наедине с этим выбором. И этот выбор парализовал. «Он отдал за тебя деньги клана... Нарушил приказ... Ему грозит отрезание пальца...» Слова Рена звенели в ушах, перекрывая даже память о хрусте костей Майка. Она смотрела на свою руку, на аккуратный пластырь, который Шин наклеил с такой неожиданной нежностью. Этими же руками, иссечёнными шрамами и сбитыми в кровь, он выкупил её из ада. Он был единственным, кто видел её унижение и не воспользовался им. Не отвернулся, как родные. И сейчас, зная, чем он рисковал, она понимала – она не может уйти. Её бегство обесценит ту жертву. Обесценит его деньги, его будущий бой, его... С резким, почти яростным движением она толкнула паспорт в ящик тумбочки. Дерево заскрипело, а её костяшки больно стукнулись о что-то холодное и металлическое в глубине. Она отдернула руку и медленно приоткрыла ящик снова. Среди разбросанных ручек, медицинских журналов Рена и одинокого леденца лежал пистолет. Чёрный, матовый, угрожающе-реальный. Она никогда в жизни не держала в руках оружия. Оно казалось игрушечным и одновременно невероятно опасным. Её пальцы неуверенно обхватили рукоятку. Холодная сталь была неожиданно тяжёлой. В этот момент щёлкнул замок, и в квартиру вошёл Шин. Его взгляд, натренированный замечать малейшую угрозу, мгновенно сфокусировался на ней и на оружии в её дрожащих руках. Лив вздрогнула, но пистолет не выронила. Сердце заколотилось где-то в горле. – Прости! Я... не хотела... Я просто... – её лицо пылало от стыда и волнения. Она ждала гнева. Крика. Леденящего презрения. Но Шин молча закрыл дверь, снял куртку и кроссовки и прошёл на кухню, чтобы налить воды. Выпил залпом, поставил стакан. Потом повернулся к ней, его лицо было маской усталого спокойствия. – Испугалась? – просто спросил он. Не «зачем трогала?», не «положи на место!», а «испугалась?». Лив молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. – Не туда его положил, – сказал он ровным тоном, как о забытых ключах. Его реакция была такой обыденной, что это обезоружило сильнее любой ярости. Лив молча протянула ему пистолет. Его пальцы – знакомые, с содранными костяшками – взяли его, проверенным, почти небрежным движением извлекли магазин, отодвинули затвор, проверяя патронник, и только потом опустили на тумбочку. – Шин, я... – она глубоко вздохнула, собираясь с духом. – Я должна извиниться. За те слова. Ты спас меня, а я назвала тебя монстром. Мне жаль. Мне ужасно жаль. Он слушал, не двигаясь, прислонившись к косяку. В его глазах не было прощения – была усталая, отстранённая ясность. – Не за что извиняться, – произнёс он тихо. – Я просто купил тебя первым. Ты увидела то, что увидела. Я – якудза. Мои методы – это кровь и боль. Ты назвала вещи своими именами. Каждое его слово было ударом. Он не оправдывался. Он не просил прощения. Он просто констатировал факт, принимая её оценку как данность. И в этом было его наказание для неё – принять её слова как истину и жить с этим. – Нет! – вырвалось у неё, и в голосе впервые зазвучала не жалость, а настоящая, искренняя страсть. – Это неправда! Ты не такой! Ты спасаешь щенков с улицы! Ты покупаешь девушке одежду, потому что ей нечего надеть! Ты... ты пошёл за шоколадом, потому что я попросила! Она сделала шаг вперёд, её глаза горели. – Да, ты жесток. Да, ты якудза. Но ты не торгуешь людьми! Ты не насильник! Ты защищаешь тех, кто слабее. Такой же, как они? Нет! Ты лучше! В миллион раз лучше этого... этого дерьма, что выдавало себя за любовь! Шин слушал её, не двигаясь. Его лицо оставалось каменной маской, но в глубине глаз, в этих тёмных, нечитаемых озёрах, что-то дрогнуло. Словно лёд треснул, показав на мгновение ту самую боль, которую он так тщательно скрывал. – Я могу уехать, – продолжила она, указывая взглядом на ящик. – Паспорт тут. Скажи слово, и я уйду. Если ты этого хочешь, я сделаю это прямо сейчас. Ты больше не будешь нести за меня ответственность. – Если я хочу? – наконец произнёс он. Его голос был тихим, но резал тишину, как лезвие. – А чего хочешь ты? Вопрос повис в воздухе, простой и оголённый, без намёков и условностей. Он спрашивал не о том, что правильно, или безопасно, или удобно. Он спрашивал о её желании. Впервые, наверное, за всю её жизнь, кто-то спрашивал, чего хочет она сама. – Я хочу... не быть жертвой. Больше никогда. Уголок его губ дрогнул в намёке на что-то, очень отдалённо напоминающее улыбку. – Хочешь, научу им пользоваться? – спросил Шин, кивнув на оружие. Лив посмотрела на пистолет. Символ насилия, но и символ силы. Силы, которую она могла бы взять в свои руки. Она подняла на Шина взгляд, твёрдый и ясный. – А можно? – в её голосе прозвучал неподдельный, детский интерес, смешанный с решимостью. – Завтра, – он кивнул. – На рассвете. *** В это время Рен Игараси заступал на дежурство. Автоматически пройдя по знакомым коридорам, отметившись у поста и пробежавшись глазами по списку пациентов, которые ждали вечерний обход, он вдохнул полной грудью и натянул на себя маску профессионального спокойствия. Последней в списке была палата 304. Мацуока Харуми. Он вошёл, стараясь сохранить профессиональную дистанцию. Девушка на койке была бледной, но её глаза ярко вспыхнули при его появлении. – Вы... – её голос был слабым, но в нём звучало искреннее удивление. – Я думала, вы мне приснились. Оказывается, вы настоящий. – Настоящий, – он подошёл к койке, взяв историю болезни, хотя эту пациентку сложно забыть. – Как себя чувствуете? – Голова кружится, доктор, – ответила она, и в её голосе появилась игривая, слабая нотка. – Или это только от вашей красоты? – Это стандартный побочный эффект диеты. Поставим капельницу. Пройдёт. Пожалуйста, расстегните рубашку. Мне нужно проверить шов. Она послушно развязала завязки, и её пальцы дрожали – то ли от слабости, то ли от волнения. Рен наклонился, его профессиональные пальцы аккуратно проверили линию шва. Кожа вокруг была чистой, без признаков воспаления. – Всё заживает хорошо, – констатировал он, стараясь дышать ровно. – Рубца практически не останется. – Мне всё равно, – прошептала она. – Вы знаете, под наркозом мне снился сон, – сказала она невинным тоном. – Он был таким... волнующим. Как и вы. – Мацуока-сан. – Он намеренно сделал ударение на её фамилии, давая понять, что не собирается играть по ее правилам – Наркоз вызывает яркие галлюцинации. – Харуми, – поправила она, и в её глазах вспыхнул вызов. – Во сне вы называли меня Харуми. И целовали. А потом... Он выпрямился, отступая на шаг. Воздух в палате стал густым и тяжёлым. – Вам бы лучше забыть этот сон. – Забыть? – она покачала головой, и чёрные волосы рассыпались по подушке. – Но он был таким... реальным. Как будто будущее заглянуло в гости. Вы же верите в предзнаменования, доктор? Рен был больше не в силах поддерживать этот разговор, он понимал, что это проверка на прочность. Плетение паутины. – Я верю в медицинские факты. А они говорят, что вам нужен покой. – Он сделал ещё один шаг назад, к выходу. – Медсестра сменит повязку и принесёт обезболивающее. – До завтра, доктор, – сказала она ему вслед, и это прозвучало как приказ. Он развернулся, чтобы уйти, чувствуя, как её взгляд прожигает ему спину. Игра только начиналась, и Рен с сожалением понимал, что стал в ней пешкой.