Часть 1

— … Короче, нам всем крупно повезло, что не ты руководишь Отделом магических видов спорта. Гарри не мог не почувствовать, как она напряглась, — в конце концов, они лежали рядом, плечом к плечу, — ночь, темно и тихо, двери между комнатами не закрыты, и слышно только, как посапывает Джимми, и их собственный шепот, полусонный, с паузами и зевками. — Я пошутил, — ладонь Гарри поползла вниз, по её руке, палец пощекотал запястье. — Спи, непримиримая. Борец за чистоту квиддичных рядов. Спи. «Ничего не случилось. И он, конечно, прав. Мало ли кто становится хозяином квиддичной команды. Мало ли кто…» Джинни дождалась, пока муж заснет, а засыпал умотанный на работе муж быстро — проваливаясь в сон, как в обморок, потихоньку вытянула руку из-под одеяла, змеей выползла из кровати, — Гарри перевернулся на бок и засопел — точь-в-точь как Джеймс. «Ничего не случилось», — повторила она шепотом и отправилась на кухню. Палочка, как всегда, болталась в кармане халата, она наложила Заглушающие чары, взяла со стола тарелку и со всей силы шандарахнула её об стену. «Ничего не случилось». Кружка Гарри отправилась туда же — в деревянную панель и — уже осколками — на пол, оставляя на светлом дереве прилипающие чаинки. Блюдце, не дожидаясь броска, проскользнуло между её пальцев и капитулировало само, жалобно звякнув. Стало полегче. Джинни присела на краешек стула — как гостья, а не как хозяйка на своей собственной кухне, и уставилась на разбитую посуду. «Идеальный способ снять стресс», — шутил Гарри. Только теперь, чтобы не разбудить Джеймса, приходилось закрывать двери и накладывать чары. Из-за чего они поссорились сейчас? Да нет же, они не поссорились. Вовсе нет. Тогда почему так обидно? Разве обидно? Тоже нет. Плохо, просто плохо. Она лениво двигала ногой, собирая осколки в кучку. Порезаться? Чтобы больно было ноге, а не… вообще. Но ей же не больно. Если бы миссис Поттер могла объяснить, что именно с ней происходит, — о, она бы была так признательна кому-нибудь, кто объяснил бы ей, что происходит. Мама просто не понимала, что не так. «В твоем возрасте в мое время, Джин, милая… Гарри и Джеймс — чего еще желать? Ну, я бы хотела, чтобы внуков было побольше…» Мама улыбалась, словно извинялась за то, что пыталась навязать Джинни своё, а может быть, не извинялась, а намекала, что один-единственный ребенок в двадцать три года — это просто несерьезно, и незачем связываться с работой опять, малышу всего пятый месяц, «И что, ты опять будешь летать? Но, Джинни…» Но. Гермиона отводила её куда-нибудь в сторону и серьезно вещала о «послеродовой депрессии» — Джинни в ответ кивала или фыркала, только потому, что спорить не хотела, а хотела послать депрессию куда подальше вместе с мисс Грейнджер. Тьфу ты, миссис Уизли. Конечно же. Гермиона — миссис Уизли. Джинни — миссис Поттер. Все просто замечательно. Она всхлипнула и напоролась-таки босой ногой на осколок. Вытащила его осторожно, иначе Reparo не получится, и кинула обратно на пол. Рождение Джеймса, на самом деле, не изменило почти ничего. То, что Гарри не позволит ей играть в квиддич долго, — было понятно с самого начала. Спортивный журналист, а еще лучше — комментатор, — это был приемлемый выход для обоих; Джинни оставалась в любимом и привычном мире, где играли по жестким правилам, которые она хорошо знала, понимала и ценила. Но вот остальное… Внешне всё было отлично — прекрасная семья, да и внутри, на самом деле, тоже. Придраться было не к чему — ну не к смене же фамилии? Играла она как Уизли, писать в «Пророк» и комментировать ушла как миссис Поттер, к вящему удовольствию всех близких, только теперь ей казалось, что это была поворотная точка. Приговор. Не рождение сына, а смена фамилии. Разве не глупость? Скажи кому-нибудь — засмеют. «Я просто не хочу быть, как мама. Я — не такая. Я не смогу. Я…» Она потянулась, разворачиваясь, и локтем смахнула со стола еще одну чашку. Небьющуюся. Джеймса. Смешно. Действительно, из-за чего она так завелась сегодня? Был же хороший день, мама посидела с Джимми, пока она крутилась в Лондоне, договариваясь о работе на радио. Комментарии матчей и спортивные обзоры — даже больше, чем она могла предположить. Наверное, по ней соскучились. «Хорошо выглядишь» и «Вау, кто пришел», и мелькнувший в коридоре Кормак МакЛагген, и привычно уворачивающиеся от волшебников самолетики и птички записок, снующие из кабинета в кабинет, и медленно левитирующие подносы с чаем и кофе, — она просто соскучилась. По ходу выяснилось, что любимый мир не стоит на месте — переходы игроков из команды в команду, изменившийся календарь матчей, подстроенный под грядущий Кубок Мира во Франции, — если попросить маму посидеть с Джеймсом, можно вырваться на недельку, или вообще всем вместе, к родне Флер… Тем более что можно договориться и с «Пророком», в котором она сотрудничала параллельно с работой на радио, у неё же везде остались знакомые, и вроде зовут… Джинни так спешила не только потому, что хотела вырваться из дома. Про дом она все быстро поняла — в доме правил мистер Джеймс Сириус Поттер, и это было замечательно. Но недостаточно. Её хватило бы на трех детей одновременно, но троих пока не было, и постепенно накапливающаяся энергия искала хоть какого-нибудь выхода. А работа на матчах и чемпионат мира в перспективе… Стоило рискнуть. Точнее — очень хотелось рискнуть. Джимми ползал по ковру, пытаясь утащить у неё принесенные с работы пергаменты и найти им достойное применение, а то мама вроде сидит рядом, но играть не хочет, правда, время от времени делает из бумажек смешные штучки и пускает их по комнате — вот это весело, да. Так, проглядывая списки и складывая уже прочитанные в самолетики, она и обнаружила, что «Бродяги Бейла» сменили хозяина. Вместо чопорного Гринграсса там теперь фигурировал некто Д. Малфой. Ого. Она развеселилась и разозлилась одновременно. Змейки поползли из своих ям, где благополучно отсиживались после войны. Забавно. «Бродяги» были крепкими середнячками, твердо болтались в районе пятого-седьмого места по итогам последних чемпионатов, ничего особенного, но теперь… Джинни сложила из пергамента очередного журавлика и проследила, как он, пролетев пару метров, ткнулся клювом в ковер. И тебя мы ткнем носом тоже, мистер Малфой. Не отсвечивал бы, сидел бы тихо в своем гадюшнике. Но всерьез её разозлило вот что: Гарри неожиданно оказался против. — Оно тебе надо? — резонно заметил любимый муж, выслушав её рассказ за ужином. — Джин, ну это несерьезно. — Я не имею права на свою точку зрения? — Имеешь, конечно. Но он имеет такое же право купить любую команду — были бы деньги. — О’кей. Он имеет право купить. А я имею право сказать, что я думаю по этому поводу. Принципы его папаши… — При чем тут папаша? — Гарри явно не успевал за ходом её мысли. — Скупка. Помнишь, ты был на втором курсе, он понакупил «Нимбусов» всему Слизерину? Помогло это им? И этим не поможет! — Джин, но… — Что — но? Все-таки они были женаты не первый год, а уж знакомы — страшно подумать сколько, и Гарри знал, что сказать. Точнее — знал, но не понимал. — Ты не боишься, что будешь выглядеть смешно? Вечер был испорчен. Нет, конечно, он не был испорчен окончательно — потому что они купали и укладывали Джимми, а потом Джинни сидела у кроватки, терпеливо дожидаясь, пока он заснет — чтобы вытащить палец из сжатого кулачка и уйти в соседнюю спальню, где Гарри откровенно боролся со сном, пытаясь читать книгу и что-то забавно бормоча себе под нос. А потом все было тоже хорошо — как обычно, сильно и нежно, но на этот раз он тихо посмеивался, даже когда раскачивался над ней и в ней — приподнимаясь на руках и поглядывая на неё с веселым удивлением. — Ты — фурия, — сообщил он уже совсем потом, утыкаясь ей между плечом и шеей и щекотно дыша в кожу. — Я живу с фурией. Я сплю с фурией. С ума сойти. Я думал, ты угомонишься. — Что значит «угомонишься»? — Джин, рыжик, ну так нельзя. Плюнь. — Почему? — Не знаю. Просто — плюнь. — Он скупит весь чемпионат, а я «плюнь»? — Он еще ничего не скупил, иначе ты бы об этом узнала раньше всех. — А если я начну об этом говорить — и не скупит. — Фурия, — констатировал Гарри, отодвинувшись и зевая. — Короче, нам всем крупно повезло, что не ты руководишь Отделом магических видов спорта. «Ничего не случилось». Она аккуратно разделила осколки на три кучки: черные — тарелка, синие — чашка Гарри, оранжевые — блюдце, произнесла Reparo три раза и Evanesco — чтобы убрать со стены и с пола следы чая, подняла джеймсовскую «неразбивашку» — она же давала Гарри слово, что никаких следов её срывов на кухне оставаться не будет. А слово Джинни Поттер держала всегда. Царапина на ноге саднила. Но про ноги в их договоре ничего сказано не было. Она бы и забыла про этот разговор навсегда, но «фурия» неожиданно всплыла спустя пару недель, когда она уже провела несколько обзоров и даже успела откомментировать матч в прямом эфире — драйв, сравнимый только с самим участием в игре: азарт, мгновенная реакция и острые реплики, которыми они привычно обменивались с коллегой, «парный конферанс», сделавший ей имя. Рон и Гермиона появились в Лощине, собственно, именно затем, чтобы поздравить её с «возвращением в спорт». Бесспорным в этой фразе было только «возвращение», которое удалось. Джинни накрывала на стол, защищая свежеиспеченный торт от Рона и Гарри, Гермиона возилась с Джимми, всё крутилось вокруг «Джинниного шоу, ну вы же понимаете, Уизли — наша королева, ой, прости Гарри», — «ты всегда думаешь только о превознесении своей собственной фамилии, Рон» — «так твою и превозносить уже некуда, должны же мы хоть немного…позволить себе…приблизиться…сэр…не забудьте нас в своей милости» — «это не так говорится, милый», — «неважно, Герм, суть проблемы обозначена…» Посмеиваясь, они умяли львиную долю торта, («Я бы сказал, гриффиндорскую долю», — довольно заметил братец), обсудили дела, не связанные с квиддичем, но вернулись к нему уже в гостиной, когда все одновременно рухнули на теплый толстый ковер, постеленный здесь специально для игр с Джеймсом. Джимми крутился, предвкушая веселье и всяческие развлечения от любимого дяди, но Рон подхватил его, поднял на вытянутых руках и опять обратился к Джинни. — Я-то с тобой полностью согласен, Джин. Но Гермиона всё твердит о презумпции невиновности. Джинни повернулась, перекатившись с одного бока на другой и пристраивая подбородок на животе Гарри. — О чем, о чем? — Я же говорил тебе: Уизли не знают таких слов! — Рон засмеялся и кивнул жене. — Сейчас, Джимми, сейчас ты поползешь, только без слюней, если можно, приятель. «Презумпция невиновности» по отношению к Малфою. Ягненочек нашелся. — Он не сделал ничего из того, в чем его обвиняет Джинни, — упрямо сказала Гермиона. — Он мог совершить сколько угодно неблаговидных поступков, но обвинять его в том, что он хочет подкупить всю квиддичную лигу, — по меньшей мере, опрометчиво. — А я обвиняю? — Джинни сдвинулась чуть вверх, к груди мужа — там, под свитером, внутри, равномерными, спокойными ударами пульсировало сердце — и слушать его, чужое сердце, было заманчиво-интересно. Почему чужое? Разве Гарри чужой? Это сердце принадлежало ей — как и весь мистер Поттер, со своей знаменитой фамилией, всем известной биографией, с очками, со шрамом, с небритым по случаю выходного дня подбородком, мятыми джинсами и носками с дыркой на пятке. Носки на Поттере горели, это было общеизвестно, и это тоже было её. Джимми смеялся и, конечно, пускал слюни, Гермиона говорила что-то — вероятно, защищая Малфоя, Рон улыбался, Гарри молчал, а Джинни слушала удары — как будто звуков в комнате, кроме этого «тыц-тыдыц», и не было, но ритм вдруг сбился, Гарри выдохнул где-то над её макушкой и глухо, — ей показалось, что глухо, изнутри, оттуда, от сердца, сказал: — Бесполезно, Герм. Она же фурия. Рон и Гермиона засмеялись, и Гарри тоже; а Джинни в очередной раз оказалась одна. В стороне. Не против них, было бы о чем спорить, не о Малфое же, в самом-то деле, просто в стороне — как на первом курсе. Как на их седьмом, том самом седьмом, когда она острее всего ощущала свою бесполезность и отверженность. Именно это было обиднее всего, а вовсе не то, что Гарри необдуманно произнес перед друзьями «постельное» слово, которое в тот, правильный, момент звучало ласково и весело, а сейчас… Джинни перехватила Джимми у Рона. Ему все равно пора спать, пусть развлекаются втроем, а она посидит в детской и успокоится. Джеймс капризничал и не хотел засыпать, она ходила с ним по комнате и даже не собиралась пользоваться чарами, зарывалась носом в мягкие темные волосики на макушке и шепотом жаловалась Джеймсу Поттеру на его отца. Который был целиком её, и был замечательный, конечно. Но что-то было не так. — По-моему, ты все-таки нацелилась на пост начальника отдела. — Гарри разглядывал её так, словно не видел год. — То, что я иду в Министерство, еще ни о чем не говорит. — Джинни показала мужу язык и еще раз крутанулась перед зеркалом. Это было красиво — тяжелая золотая мантия, развернувшись полусолнцем, приоткрыла ровно столько, сколько и предполагалось — туфельки на каблуках и аккуратные стройные щиколотки. Любовь к коротким юбкам оказалась полезна — за ногами Джинни следила и когда летала, и после родов, так что теперь не стыдно было спрятать под мантию самое что ни на есть мини. Ну и пусть никто не увидит. Просто так, для себя. Да и сама мантия была хороша — подарок Флер, тоже к «возвращению в спорт». Только Флер могла выбрать такой подарок. Очень «спортивно», ничего не скажешь — но… — Просто шикарно, — констатировал Гарри. Золотая ткань выглядела бы вызывающе на ком угодно, только не на миссис Джиневре Поттер. Именно такая золотая — с вкраплениями красных и бронзовых нитей, переплетенных причудливым темным узором, так, что мантия оказывалась продолжением рыжих волос, которые Джинни так и не приучилась укладывать. Максимум на что её хватало, — это стянуть тяжелые пряди в хвост. На время матча. Или пока она возилась с Джимми. Но сейчас — перед приемом в Министерстве — никакой необходимости в хвостах не было, и рыжее Джиннино великолепие вполне естественно сливалось с тяжелой парчой. Она не пользовалась косметическими чарами — когда-то давно, до замужества, пыталась извести веснушки, потом, поняв, что Гарри они, скорее, нравятся, плюнула на это; рождение Джимми почти не изменило фигуру — только увеличилась грудь, и теперь, когда Рон неосмотрительно шутил, что «нормальная женская грудь — это то, что умещается в моей ладони», он вполне себе рисковал нарваться на Furunculus. — Будь умницей, — Гарри прижался к ней сзади и прошептал в волосы, — увидишь Малфоя — не убивай его. — Он — твой? — хихикнула Джинни, изображая палочкой какое-то из Непростительных, направленное на их отражение. — Презумпция невиновности, — важно заметил Поттер. — Какая невиновность, Гарри? В чем невиновность? В чем ты меня хочешь убедить? — В том, что не надо на него бросаться. Достаточно твоих обзоров. По заложенной в них идее, он должен есть дерьмо ложками. — Пусть ест. Мне не нравится его присутствие в лиге. Спорим, я его выживу? Гарри отодвинулся и снял очки. Значит, сейчас последует нравоучительное выступление — это Джинни уже знала хорошо. — Я не хочу, чтобы ты выглядела как минимум глупо. Эта объявленная тобой война, война не из-за чего — нелепа и смешна. Ты действительно ведешь себя, как фурия. Странно, что он еще не подал в суд на ваше радио. Гермиона права… — Надо было тебе жениться на Грейнджер! Была бы тишь да гладь и сплошная презумпция невиновности! — Джин… — Спасибо за заранее испорченный вечер! Она направилась было за дымолетным порошком, потом представила, в каком виде она вывалится из камина в Министерстве, а мгновением позже вспомнила, что всех приглашенных просили пользоваться аппарацией до Стрэнда, потому что прием, обозванный в приглашении «фуршетом», будет происходить в холле, и камины будут заблокированы. …И все из-за пары фраз, которые Гарри умудрился втиснуть в пять минут перед её уходом. Тарелок под рукой не было; она и так опаздывала. — Ужин Джеймса на столе. Твой — на плите. Поешьте в восемь и укладывайтесь. Я буду поздно. — Она постаралась улыбнуться, но, мельком глянув в зеркало, обнаружила только искривленное гримасой лицо, от этого стало еще хуже. — Всё. Ведите себя хорошо. — Ты тоже, — сказал Гарри в закрывающуюся дверь. Отдел магических видов спорта не поскупился на прием. Это было понятно сразу — хотя бы потому, что публику приглашали более чем избранную — хозяева и старшие менеджеры команд, чиновники из Министерства и всего пятнадцать журналистов — Джинни попала в их число, чему немало удивилась. Было ли это признанием её заслуг, прошлых и настоящих, или данью вежливости — квиддичных комментаторов-женщин было всего трое, и всех троих пригласили, — она не знала. Да и охоты разбираться не было. Собственно, к моменту, когда она вошла в телефонную будку, ей хотелось одного — вернуться домой, закрыться на кухне и… нет, не бить многострадальные тарелки. А просто поплакать. «Фурия». Спасибо, Гарри. Хорошо хоть, что на фуршете не надо было изображать искренние улыбки, сойдет и так. В конце концов, она идет работать, а не развлекаться. Надо было надеть обыкновенную мантию. И сделать хвост. Фурия — так фурия, чтоб им всем подавиться. Прием катился своим чередом — ей помахали от нескольких столиков, рискуя обрушить парящие в воздухе бокалы, Мелисса Гронт — обозревательница «Пророка», немолодая толстенная дружелюбная тетка, одобрительно показала ей большой палец, Томас Зеллер, хозяин «Гарпий», в которых она провела четыре классных сезона, рванулся навстречу с объятиями, вскрикивая на весь холл: «Уизли, Уизли!». Томас, получивший единственную женскую команду в Лиге от своей матушки, знаменитой Гвендолен Морган, удивительно умело управлялся со всеми женскими капризами и вывертами, ловко ускользал от флирта, был вполне довольным собой мужем и отцом, немного бесшабашным управляющим, любимцем Лиги, с которым никому и никогда не было скучно. Как всегда с Зеллером, разговор был бессвязным обменом репликами. О «Гарпиях», само собой, и, без перехода, о Джимми. О суперновой и суперсекретной модели метел — «Торнадо», что ли, которую собираются привезти на грядущий чемпионат мира американцы. И — опять без перехода — о злой статье мисс Гронт в «Пророке». И о том, хватает ли молодой семье Поттеров денег, — «хотя я даже мечтать не смею о твоем возвращении, Уизли». Как обычно с Томасом. Улыбнись и расслабься. Но настроения все равно как не бывало. Джинни кивнула эльфу, который терпеливо переминался за спиной Зеллера, дожидаясь, пока тот отпустит новоприбывшую, и заказала вина. Есть не хотелось, злость и обида сжали все внутри в комок и заморозили напрочь. Вино не помогало. Мелисса перехватила Джинни около стойки и, поцокав языком, заметила: — Все сногсшибательно, но глазки грустные. Что-то случилось? Зубы у малыша? Зачем тогда пришла? -–Нет, с Джимми все в порядке, просто… соскучилась по всем. — Ну и умница, что выбралась. Не дело тебе киснуть дома, даже рядом с Поттером. Или с ним не закиснешь? — Толстуха хихикнула и махнула рукой эльфу. — Два Огдена, малыш. — Огден? — Джинни вообще предпочитала сливочное пиво, но на таких мероприятиях его отродясь не водилось, поэтому она медленно потягивала приторное эльфийское вино, планируя растянуть один бокал на весь вечер. — Сколько я тебя не видела, деточка? Я же тебе как крестная… ну, в квиддиче. До сих пор помню твой первый матч в «Гарпиях». — Не напоминай, — Джинни приняла бокал с огневиски. — Позорище. — Да ладно, бывали дебюты и похуже. Видела бы ты, что прошлой осенью вытворял новый ловец «Бродяг Бейла». Я думала, шею себе свернет — так старался. — Поймал? — равнодушно спросила Джинни. — Да нет, конечно, но там по счету выиграли, скоты. Но он так, ничего мальчик. Пол Баунс. Поедешь работать на их матч — обрати внимание. Ты ведь поедешь? — С чего бы это? — Ай, Джинни, столько времени посвятить «Бродягам» и не съездить на игру? Так не бывает. Тебе же нужны доказательства? — Доказательства — чего? — Того, что этот их новый, Малфой, хочет поставить раком всю лигу. — Я бы не выражалась столь откровенно, — Джинни фыркнула в бокал. Пожалуй, она несколько отвыкла от Мелиссиной прямолинейности. — Ай, все тебя прекрасно поняли. Но пока они в середине. Как обычно. — Посмотрим, что будет в конце сезона. — Ты тогда извинишься? — Вот еще. Мне платят деньги и за привлечение слушателей тоже. А скандал без извинений — самое оно. — Стерва, — довольно сказала мисс Гронт и прикончила свою порцию выпивки маленькими церемонными глотками. — А вот и твой клиент. — Кто? Джинни машинально обернулась — мистер Малфой передвигался по залу, церемонно раскланиваясь со знакомыми. Ни дать ни взять — полинявший павлин на выгуле. — Тьфу на него, — искренне сказала миссис Поттер. — Давай лучше выпьем, Мелисса. «Иначе я рассажу этот несчастный стакан прямо об его башку. И будет скандал. А Гарри просил «вести себя хорошо» После вина огневиски показался обжигающе-горьким и чуть ли не твердым. Странный алкогольный ком растворялся внутри, сначала стало весело, потом захотелось плакать, и Джинни быстро наклонилась к собеседнице, шепча ей на ухо какую-то чушь о предстоящем разводе загонщика «Татсхильских Торнадо». Потому что мимо проходил Малфой, а ей совсем не хотелось, чтобы он увидел миссис Поттер с покрасневшим носом и кислой физиономией. — Я вот люблю, когда ты злая и веселая, — говорила спустя полчаса и еще три стакана Огдена мисс Гронт, — а то пришла — как в воду опущенная. То ли дело на игре, правда, Джинни? — Ага. Джинни действительно было хорошо. Огневиски пока даже не шумело в голове, только согревало внутри, возвращая к жизни былой яростный завод. Драйва — вот чего ей не хватало все месяцы, проведенные дома. Драйва и ощущения собственной силы. — Спасибо, Мелисса, — Джинни чокнулась с обозревательницей пятым Огденом. — Сейчас пойду, послушаю, о чем тут говорят. Она тщательно расправила мантию и, передвигаясь преувеличенно осторожно, направилась к другим столикам. Однако «послушать», как она собиралась, ничего особо не удалось. Сначала она налетела на Тимоти Ричардса из «Квиддича сквозь века» — почтенный джентльмен вежливо поддержал её под локоть, сообщил, извинившись за откровенность, что она ослепительна сегодня, и передал привет «уважаемому мистеру Поттеру». «Пожалуй, только Мелиса воспринимает меня как самостоятельную личность. И то, наверное, из женской солидарности». Настроение, подобно маятнику, качнулось в сторону фурии. Джинни выдохнула, пытаясь успокоиться, и зацепила мантией соседний столик. «Кажется, я напилась». Но это было полбеды — в результате всех столкновений по ноге противно пополз вниз чулок. Из тех самых пар, подаренных Флер в придачу к мантии, золотистых, выгодно оттенявших белую до прозрачности кожу, хитрых французских чулок, которые полагалось носить без пояса и подвязок — они держались на ногах сами, как заколдованные, не давили и не жали… мечта. И теперь эта мечта нахально спускалась прямиком к туфле. «Фурия, — мрачно подумала Джинни, — хвост и черная мантия. И никаких французских извращений». Она более-менее уверенно пересекла зал и свернула в полутемный коридорчик с заблокированными каминами — вполне подходящее место для того, чтобы привести себя в порядок. Мантия показалась неожиданно тяжелой и негнущейся, Джинни прижала её подбородком и, стараясь не выронить палочку, начала подтягивать чулок. — Кто бы мог подумать, — раздалось внезапно над самым её ухом с той противной тягучей интонацией, которую невозможно было ни с чем спутать, даже не слыша много лет, — у нашей мисс Ядовитое жало есть ноги. И даже неплохие. Вполне, вполне… — Кто бы мог подумать, что у мистера «Я самый крутой помощник Волдеморта» хватит наглости снова выползти на свет, — огрызнулась Джинни, быстро опуская мантию. — Да еще заляпать своим присутствием ни в чем неповинный квиддич. — Кто бы говорил, — Малфой лениво прислонился к стене, и Джинни подумалось, что он тоже не совсем трезв. Но следующие слова хозяина «Бродяг Бейла» начисто вымели из ее головы все связные мысли: — Я, по крайней мере, не пытался его воскресить, польстившись на трогательную чуткость или что там было? «Дорогой дневничок», да? — О нет. Зачем же так напрягаться? Проще подставить хозяину свою задницу, правда? Как она, не болит, не тоскует? Джинни вдруг стало легко. Все раздражение, скопившееся за последние недели, выплескивалось словами, оставляя внутри светлую и прекрасную пустоту. «Все равно этого никто не видит, — подумала она, трезвея на мгновение, — и никакой это не скандал, Гарри не узнает». И с облегчением добавила: — Или я или ты, Малфой. В лиге нам двоим места не хватит. Так что лучше перепродай команду сразу. Пока я не начала ворошить твою змеиную яму. Малфой ухмыльнулся и устроился поудобнее, опершись лопатками о стену и скрестив руки на груди. Непохоже было, чтобы «не скандал» действовал ему на нервы, скорее… Он им наслаждался? — Видишь ли, Уизли, — протянул он, — лига — это бизнес. Умения гонять за снитчем тут мало. Нужно иметь еще и мозги. А не только… — Он сделал небольшую паузу, опустив взгляд с ее лица на фут ниже, но продолжил прежде, чем она успела справиться с заставляющим неметь негодованием: — Так о чем это я? Ах да, о мозгах. Так вот, Уизли, их недостаток, столь губительный для успешного ведения дел, в первую очередь сказывается на логике. С которой у тебя, — он вздохнул, — очень большие проблемы. Но не зря же Джинни наверстывала упущенное, пролистывая подшивки газет и прислушиваясь к болтовне других журналистов на матчах. — О, — она с трудом удержалась от того, чтобы облизнуться, — бизнес. Отлично. Я готова даже взять у вас интервью, мистер Малфой. Расскажите, как вам удалось так выгодно продать… о, не задницу, мистер Малфой, а кое-что другое. «Бродяги» — это же приданое девочки Гринграсс, правда? И как, молодая жена удовлетворена? Молодожен закатил глаза. Вздохнул. И лучезарно улыбнулся — хотя в его исполнении улыбка сильно смахивала на оскал. «Оскал противного мелкого хищника», — уточнила про себя Джинни. — Ах, миссис Поттер, миссис Поттер, ну зачем вам квиддич? Право же, это скучно. И мантии от ведущих континентальных модельеров на комментаторской лавке не продемонстрируешь. Переключайтесь лучше на светскую хронику. Интересующие вас темы будут куда более востребованы в «Ведьмополитене». И вы наконец сделаете карьеру. — Я в квиддиче подольше тебя, скотина. А «Ведьмополитен» оставь своей сучке. Или еще лучше — мотай вместе с ней к тем самым модельерам, понял? Ругань засасывала, как приторный сироп. Никаких понятий о приличиях. Отлично. — Ай-ай-ай, что за выражения, Уизли! Ты же не в борделе! Ни тени смущения. Наоборот — казалось, что Малфой просто расцветает под потоком брани. Джинни толкнула его плечом, чтобы пройти, а может, просто потому, что ей хотелось какого-то действия, не только слов, но внезапная догадка, зацепившаяся за слово «бордель», заставила её притормозить. — Говорят, в борделях можно найти тех, кого ругань и прочее дерьмо возбуждают. Может, ты… И она, сама не понимая зачем, — проверить? — прижала ладонь к малфоевскому паху. Мама. Малфой напрягся, на пару с «маленьким Драко» — или как там он именует эту часть своего организма, такие хлыщи всегда придумывают для неё дурацкие названия, видимо, чтобы придать большую значимость тому, что большого значения ни для кого, кроме них, не имеет, — но через мгновение ухмыльнулся еще шире: — В чем дело, Уизли? Не ожидала, что еще можешь кому-то понравиться? — Понра… — Джинни захлебнулась воздухом, одновременно осознавая, что стоит слишком близко к Малфою, что её рука по-прежнему прижата к его мантии — именно там, точно посередине, что под пальцами твердо, что Малфой не ухмыляется больше, а странно смотрит на неё, склонив голову, что она совсем, отчаянно пьяна, что прекрасная пустота внутри неожиданно превращается в жар, который подъедает и остатки обиды, и саму пустоту, и жарко все ниже, и надо убрать руку, и… «это не скандал, это…» Она не успела подумать, что это — Малфой вдруг исчез из поля зрения и из захвата, только мелькнула где-то внизу белобрысая макушка и скользнули по опустевшей ладони влажные губы. А потом там, где было так неправильно, — нет, правильно, — жарко, повеяло прохладой, бесстыдно задранная золотая парча скрыла светлые волосы, и чулок снова сполз, и на этот раз не только он, но это было уже совершенно, восхитительно, сумасшедше неважно, потому что губы были уже совсем там, под короткой и почти ничего не прикрывающей юбкой, и змеиный малфоевский язык… Джинни охнула тихо, почему-то слушаясь, подчиняясь легкому нажиму пальцев, расставила ноги чуть шире — Малфой поощрительно погладил её колено, а потом его пальцы оказались на лобке и ниже, а губы и язык… он высасывал из неё этот жар, вылизывал, как холодное мороженое в душный летний день, она напрочь забыла, что это Малфой — у Малфоя нет ничего человеческого, но эти губы и язык… Нет, никакие они не змеиные, они теплые, и они почему-то ласкали её так, словно ничего ценнее в мире не было. Вообще. Все, что она смогла, — это вспомнить, что надо хоть как-то зажать себе рот и только что не прикусила ладонь, потому что жар внутри растекся — до дрожи в ногах, в руках, везде, она дернулась вперед, навстречу губам и языку, и чьи-то руки подхватили её ягодицы, не давая упасть. Ее еще трясло и покачивало на волнах жара, когда малфоевские ладони скользнули сперва вниз, потом снова вверх, пригревшимися змеями пробрались вперед, на и под живот, и развернули, и… Мантия вдруг оказалась у нее на голове, под руками — деревянные панели стены, а между ног — то, что она столь неосторожно нащупала несколько минут назад. Что его так возбудило — Джинни не знала и знать не хотела, она вообще не хотела ничего, ощущая себя воздушным шариком, который у земли удерживал мужчина, оказавшийся сзади. Или так: ей хотелось взлететь, ей хотелось остаться, и то и другое сразу, всё, немедленно, в ней двигался туда и обратно большой твердый член, Малфой не переставал её гладить, больше того — он шептал ей в спину что-то нежно-невнятное, до смешного слизеринское, но отчего-то очень приятное, про ящерку на солнце и плавленое золото. Она не понимала, что сейчас соблазнительнее — то, что он делает, или то, что он говорит, или то, как он делает и как говорит, все вместе опять становилось маленьким огненным шариком внутри, желанным и немного царапающим, как снитч… точно, как снитч. Малфой прилип к ней окончательно, осторожно подтягивая за талию вверх, чтобы войти еще глубже, он уже бормотал, не останавливаясь, Джинни задыхалась от его шепота и опять от жара, а потом все окончательно смешалось — всё внутри и всё снаружи — их запутавшиеся мантии и их сплетенные на её животе пальцы, он толкнулся еще несколько раз — сильно, почти грубо, вздрогнул и прошептал виновато: — Ох. Прости. И зачем-то поцеловал её затылок. Этот неловкий поцелуй оказался очень эффективным. Пьяная и вся остальная одурь прошла моментально, дурманящего жара — как не бывало, остался только тянущий по ногам со спущенными чулками знакомый министерский сквозняк и прижавшееся сзади чужое тело. В горле пересохло — то ли от секса, то ли от страха, то ли от всего вместе; мысли метались, никак не желая упорядочиваться — но она заставила себя загнать подальше имя мужа, потому что тогда паника становилась нестерпимой, и подумать о квиддиче. Да, о квиддиче — ведь теперь эта сволочь сможет шантажировать её, сколько его гадючьей душе угодно. Значит, нужно ударить раньше. Опередить. Потом, потом она подумает, что, как и почему — сейчас надо было собраться и… Он еще извиняется! Джинни прекрасно понимала, что малфоевское «прости» относилось не к ситуации в целом, а только к тому, что он не смог удержаться и кончил в неё, но она предохранялась, памятуя о мамином примере, и это заботило её меньше всего. Она толкнулась назад, отодвигая Малфоя и освобождая себе пространство для маневра, развернулась, медленно подтянула болтавшиеся на одной ноге трусы, которые тут же противно намокли и прилипли, — «обляпал меня всю, скотина!» — потом поправила чулки и мантию, кинула взгляд на виновника беспорядка — растрепанного, расхристанного и напрочь утратившего обычное пижонство, прислушалась к его сбившемуся дыханию и, поймав паузу между его вдохом и выдохом, произнесла спокойно: — Ну что ты, Малфой? При чем тут прости? Банальная фуршетная случка, бывает. Мне тебя прощать не за что. Но вот простят ли тебя… Я думаю, ты был прав насчет моей карьеры в «Ведьмополитене». Там с руками оторвут статью о некоторых подробностях твоей интимной жизни. Например, о том, что тебя возбуждает. Или о том, каких высот ты достиг в оральном сексе. А это высоты, Малфой, не стесняйся. Ты будешь знаменит. Куча поклонниц, всё такое… Только вот Эдвард Гринграсс, насколько я знаю, весьма консервативен. Он этого не оценит, боюсь. Развод, и «Бродяги» снова его. А ты утешишься с толпами страждущих дам. Как тебе? В любое другое время и в любом другом месте Джинни бы наверняка насладилась тем, как стремительно побледнела раскрасневшаяся физиономия Малфоя. Его испуг был столь неприкрыт и очевиден, что ее собственная паника начала стихать, уступая место удивлению. У него даже пот на лбу выступил; не после секса — сейчас. От страха? Дернулся острый кадык на худой шее, нелепо торчащей из расстегнутого — когда только успел, — ворота, и без того не маленькие глаза расширились до почти карикатурных размеров, посерели губы… — Сука, — выдохнул Малфой. — Какая ж ты все-таки сука… — Лучше быть сукой, чем таким мудаком, — Она сдержалась и все-таки не выдала что-нибудь на тему «жена не дает». Не надо приплетать сюда секс. Не надо. — Но если ты будешь вести себя правильно, Малфой, я, так и быть, останусь в спортивной журналистике. Но он уже тоже взял себя в руки — по крайней мере паузу выдержал, застегнул спокойно брюки и мантию, пригладил волосы и только потом ответил: — Правильно — это как? Не распространяться особо о том, как любит проводить свободное время примерная женушка героя и победителя? Последние слова резанули по ушам, скручиваясь злыми спиралями вокруг, как будто из воздуха прямо здесь мог материализоваться Гарри, но это неожиданно придало сил. Проклятье, она защищалась. Не более того. И шел бы он… — А ты соскучился по герою и победителю, Малфой? Давно не виделись? Можешь рискнуть и попробовать угадать, кто огребет от него первым — ты или я. Сделаем ставки? «Фурия. Дряхлая склочная старьевщица из Лютного. Что они со мной делают? Что я делаю?» Малфой склонил голову к левому плечу, задумчиво разглядывая ее. Потом неожиданно спросил: — Ты в шахматы играешь? Братец не учил? — Вот уж это тебя совсем не касается! Джинни восприняла неожиданную смену темы как знак капитуляции — или договора, и двинулась на Малфоя с четким намерением пройти по нему, сквозь него — но выбраться из этого проклятого коридора. — Ясно, — ухмыльнулся этот стервец, как-то враз обретая прежнюю самоуверенность, — не женское это дело. Он отступил к стене, пропуская Джинни, и уже в спину ей добавил: — А ты все-таки поинтересуйся при случае — что такое «пат». — Положение, при котором один из игроков не может сделать хода, не подставив под удар своего короля, — ответила Джинни, проходя мимо и не глядя на него. — Так боишься подставить под удар деньги, Малфой? Ну-ну. Последним, что она услышала от него, перед тем как шагнуть в холл и провалиться в мешанину голосов и звона посуды, было: — Вот сука, — сказанное с чем-то очень похожим на восхищение. — Плохо, деточка? — с состраданием спросила так и не сдвинувшаяся со своего места Мелисса. Вот уж кто никогда не влипал ни в какие идиотские ситуации — все сами подходили к ней на поклон. Правда, Джинни до состояния почтенной матроны недоставало лет тридцати и стольких же фунтов, но позавидовать-то можно? Хотя бы этому. — Я только потом сообразила, что ты смешала огневиски и вино — это не дело, да еще с отвычки. Побудь со мной, мы и так узнаем все последние сплетни, — мисс Гронт подмигнула ей и опять отпила из своего стакана, — не сходя с места. «Главную сплетню ты действительно можешь узнать, не сдвинувшись ни на дюйм», — мрачно подумала Джинни, но вздернула подбородок и улыбнулась приближающемуся владельцу «Портри». — Миссис Поттер! Даже не знаю, где вы выглядите привлекательнее — на игровом поле или на трибуне комментаторов… «В коридорчике за углом. Такого ты и представить себе не можешь, придурок» Второго участника «шоу в коридоре» Джинни не видела, хотя время от времени осматривала зал. То ли свалил зализывать раны, то ли просто затерялся в толпе — непонятно. Но отсутствие Малфоя успокаивало, и выстоять — во всех смыслах — до конца фуршета оказалось нетрудно. Она даже проводила домой Мелиссу, аппарировав к её крыльцу, для подстраховки поддерживая толстуху под локоть. И только потом отправилась к себе. …Тут-то оно и прилетело. В темном тихом доме, где Гарри, конечно, уложил Джимми рядом с собой, поперек её собственного места на кровати, и они сопели в унисон, посреди игрушек и порванных Джеймсом пергаментов. Она покормила сына и перенесла его в кроватку; она собрала игрушки и клочки её деловых бумаг, потом, на кухне, попыталась разложить их правильно, чтобы хоть что-то восстановить, наткнулась на график игр с упоминанием несчастных «Бродяг Бейла», и только тогда разревелась. Взахлеб, подвывая, для себя, так, как она не плакала курса с четвертого, когда Гарри как приклеенный ходил за Чжоу, только теперь жалеть себя не получалось никак — сама дура, сама виновата. Бестолковая тупая идиотка, напившаяся на приеме, устроившая оргию — с кем, с кем??? Зачем, почему, кому и что она собиралась доказать? Даже если не вспоминать о палочке — надо было двинуть наглой твари коленом в нос, и пусть утирался бы до посинения в этом коридоре своей юшкой, а она… Джинни точно знала, что Малфой не дернется и никому ничего не скажет. Но то, что он теперь мог скрутить её, как мандрагору, и — ори, не ори — выдернуть из привычного места и пересадить куда угодно, по своему желанию… Она сама дала ему в руки оружие, ему просто понадобится время, чтобы осознать… Но главное было не в этом. Дело было в том, что, сколько бы она ни изображала из себя Мерлин-знает-кого, — она была виновата. Виновата перед Гарри и перед Джеймсом, да перед всеми. Она предала всех сразу, одним махом, не мелочась. Чуть успокоившись, она дошла до ванной, набрала теплой воды, отмокала-отмывалась больше часа, а потом вдруг сообразила, что из-за её дурацких слов про случку Малфой — Малфой! — теперь совершенно точно будет думать, что она настоящая блядь, и клейма на ней ставить негде. От этого почему-то становилось совсем мерзко. Глаза щипало от слез и от пены одновременно, и больше всего хотелось утонуть в остывшей воде — раз и навсегда. Джинни добралась до спальни под утро, осторожно прилегла рядом с мужем. Гарри сонно протянул руку, похлопал по месту, на котором спал Джеймс, наткнулся на её бедро, притянул к себе и спросил, не просыпаясь: — Ну, как всё прошло? — Отлично, — спокойно ответила Джинни. — Ты не убила Малфоя? Она помотала головой, как будто он мог увидеть её в темноте и не открывая глаз, но он все понял, довольно посопел и пробормотал: — Вот и умница. В конце концов, утром, рассказывая Гарри о приеме, а точнее в основном о Мелиссе, передавая приветы, поклоны и прочие изъявления общественного уважения, она и не вспомнила о Малфое. Каким-то образом, скорее всего из-за простой самозащиты, — в её голове он оказался отделен от вечера, вычленен и выкинут, как нечто не заслуживающее внимания. Гарри понял это по-своему, прихватил за талию, когда она наклонилась над столом, и прошептал: — Ты молодец, Джин, что не завелась. Так гораздо лучше, гораздо. — В каком смысле? Она прекрасно поняла, что имел в виду муж, но тема была слишком болезненна, чтобы не уточнить. — Я же знаю, что ты ко всему прислушиваешься и только виду не подаешь. И Гермиона не зря тогда говорила о… — Поттер. Еще одно слово про презумпцию, и я подам на развод! — У меня тоже презумпция невиновности! — Гарри рассмеялся, не стал уворачиваться от её тычка в бок, поцеловал Джеймса, махнул жене рукой уже из коридора: — Я подожду до вечера, когда ты успокоишься. В гостиной прозвучало привычное «Министерство магии», громыхнул камин, — мистер Поттер отбыл в свой драгоценный аврорат. Но если Джинни посчитала тему закрытой, хотя бы в пределах дома, то глубоко ошибалась. Гарри начал неожиданную, но весьма планомерную осаду собственной жены. Был ли разговор о возможных аферах вокруг «Бродяг Бейла» основной причиной или всего лишь поводом — она так и не поняла. Но то, что муж мечтает о её возвращении в лоно семьи, — выяснилось быстро и недвусмысленно. — Это была ошибка, — заявил Гарри через пару недель. Квиддичный сезон подходил к концу, перед весенне-летнем затишьем на радио был предсказуемый аврал, Молли даже перестала возвращаться на ночь в Нору, оставаясь с Джеймсом по несколько дней подряд. — Что — ошибка? Джеймс спал, бабушка, умаявшаяся за день, — тоже, Джинни валялась на ковре, обложившись сводками букмекеров, и готовила обзор ставок на тотализаторе. От цифр начинала болеть голова, нарисованная в воздухе перед её собственным носом таблица угрожающе отсвечивала красным, перо отчаянно скрипело и царапало пергамент, времени оставалось до завтрашнего утра, а идиоты-болельщики, просаживающие свои денежки в надежде на победу любимой команды, никак не хотели систематизироваться. — Надо было не филонить, а делать этот обзор потихоньку, пока я сидела дома с Джимми. Договориться, чтоб мне присылали данные, а не брать всё скопом за полгода. Она потянулась, расправляя затекшие плечи, и опять повела пальцем вдоль столбика цифр. — Это была ошибка, — повторил Гарри, тихо и упрямо. — Твой выход на работу. — Да-да, конечно… — машинально ответила Джинни, в очередной раз сбилась в подсчетах, поняла наконец что именно он сказал, и повернулась к мужу. — Ты прекрасно знаешь, что это на месяц. Только на месяц. В апреле я опять буду дома большую часть недели. — Дело не в аврале, Джин. А в том, что я себе не так это представлял. — Гарри, ну что ты не представлял? Я же уже работала так, когда была беременной, только весной — год за годом повторяется одно и то же, как будто об окончании сезона никто не догадывается. Забей. Это национальная традиция. — Я не об этом, — терпеливо повторил Гарри и снял очки. Ей следовало бы насторожиться, но она еще надеялась успеть с таблицей за пару часов и поспать перед тремя эфирами хоть немного. — Я о том, что тебе вообще лучше оставить работу — я не так представлял себе нашу жизнь после рождения ребенка. — А? — Джинни поперхнулась. — В каком смысле? — Я думал, ты не будешь работать. Нет. Не так. Я думал, что тебе не захочется работать. — Мне? — Ну, ты же полетала-поиграла, покомментировала. По-моему, можно бы было… — Ты хочешь, чтобы я была такой, как твоя тетушка Петуния?! — При чем здесь Дурсли, Джин? А твоя мама? — Что — мама? — Она не работала ни дня после школы. Орден, когда мы учились, вообще не считается. — И что? — Это — здорово, — помолчав, ответил Гарри. — Это… Ты не понимаешь? Вот ты будешь вся здесь — вся, вот такая, как сейчас. Только не в этих дурацких таблицах, а здесь. Я неправильно объясняю? — Почему? Правильно. Или ты думаешь, что я неспособна понять твои слова? — Не заводись. Подожди. Я просто пытаюсь донести до тебя мысль… — … что ты ревнуешь меня к работе. Отлично. Я поняла. — Нет, это не то. — Неужели? С каких это пор ты стал таким собственником, Поттер? — Это — моя… наша, — быстро поправился Гарри, — наша семья. И мы вместе должны решить, что делать. И Джеймс, — он быстро нанес главный удар, — ему же все равно лучше с тобой, чем с бабушкой, какой бы замечательной она ни была. — Гарри, этот аврал на месяц! Ме-сяц! В апреле, нет, уже в марте всё наладится. И потом, мы договаривались, что, когда ему исполнится пять, я действительно уйду, чтобы готовить его к школе. Мы же не отдадим его в маггловскую… как это называется? — Начальная школа. Но ты уйдешь раньше. Потому что я хочу второго ребенка. — Что, прямо сейчас? — Джинни взмахнула палочкой — цифры потускнели и сползли на пергамент. — Хорошо. Пойдем. — Куда? — В спальню. Ты хочешь трахаться? Вставай, пошли. Все равно поработать ты мне не дашь. — При чем тут это? — Ах, уже и это ни при чем?! — Я иду спать. Спать, — повторил, заколачивая слова, Гарри. — Потом, когда ты закончишь сезон, — мы еще поговорим об этом. Джинни уставилась на аккуратно прикрытую дверь, так, словно на ней могли появиться огненные письмена, проясняющие ситуацию. Потом подумала о тарелках, но времени не было совсем. Потом запретила себе думать про «еще поговорим об этом» и попыталась сконцентрироваться на цифрах. С таким же успехом можно было выглядывать снитч в комнате, где его никогда не было. Она отложила тотализаторы на утро, надеясь разобраться с ними на работе и подключить к обзору МакЛаггена, который никогда не отказывал ей в таких мелочах. Если сейчас написать текст к первому эфиру — времени останется еще больше. Речь шла всё о тех же букмекерских конторах, точнее, о возможных договорных матчах и «левых ставках», которыми грешили игроки и некоторые хозяева, как она подозревала, тоже. Кстати, о хозяевах. Говорить о «темной стороне» квиддича и не упомянуть Малфоя, она не могла. И не то чтобы ей это разонравилось после того злополучного банкета. Не хватало, чтоб слизеринский гаденыш решил, что она струсила или еще что-нибудь в этом роде. Запал никуда не делся — но теперь ей почему-то хотелось говорить всё, что она думает об этой скотине не в равнодушный черный микрофон, а прямо ему в лицо. Чтоб он зеленел и злился. Хотя если вспомнить, как он реагировал на оскорбления… «Ну так пусть ходит с вечным стояком, — подумала она, оглядываясь в поисках заброшенного куда-то пера. — Не срываться же мне на Гарри, в самом деле. А если этому нравится — пусть получает». За прошедшие недели она ни разу не вспомнила о Малфое так. То есть не столько о Малфое, сколько о сексе. То есть не о сексе, а о Малфое, конечно… Бред. Она сейчас понапишет чего-нибудь. Так дело не пойдет. Джинни вздохнула, взглянула на часы, почти такие же, как те, что когда-то висели в Норе, — подарок родителей на свадьбу. Джимми спал, его стрелка замерла на «спокойно», Гарри — нет, судя по тому, что показывал циферблат. Делать нечего, нет, дел-то навалом, но… Она погасила свет в гостиной и пошла в спальню, на ходу развязывая пояс халата. Мириться. «Заниматься любовью» — совершенно глупое выражение, как будто вся любовь сводилась к сексу. Ей никогда не было плохо или скучно с Гарри, с ним было… одинаково хорошо, привычно и здорово, но… «Что — но?» «Но» из внутреннего монолога парализовало её на мгновение, потому что никогда, никогда раньше таких «но» не было. «Дрянь, какая же я дрянь, мамочки. Это все из-за скандала, правда? Пожалуйста, это все из-за скандала, мы никогда не ложились спать поссорившись, надо было уходить на кухню, ну что я за дура…» Гарри поднял голову и потянулся за очками. — Нет, — быстро сказала Джинни, — не надо, не смотри. Прости меня, пожалуйста. Просто прости, хорошо? — Джин, ты что? Ну не плачь. Ну это… всё не так. Иди ко мне, глупая. Ну? Джин… Она действительно перестала плакать. Но легче не стало, потому что «но» зацепилось где-то внутри, не в голове, царапало и щекотало. Как тот самый малфоевский снитч.