Часть 1

      …Солнце к тому моменту давно съёжилось в барашках-облаках как в плотном покрывале, а вскоре, робко притаившись за штрихом изумрудного горизонта, потухло. Редчайший сапфир окрасил безбрежный лоскут небосвода, со сноровкой искусного воришки похитив багрянец акварельно размазанного зарева да огненно-рыжую полосу под ней, напоследок окрасив в излюбленную бледную лазурь некогда канареечно-жёлтое поднебесье. Мир бы немедля одело во мглу, словно в чёрную парчу заплутавшего странника, не замени вечернее светило вступившая в свои права луна да сонм сумбурно разброшенных по полотну ночи звёзд, издали напоминавших причудливые астеризмы.       Инеж почти бесшумно перевернулась на другой бок, сквозь ослабший сон дотягиваясь сознанием до реалии, принявшейся обретать утерянные черты. Может, уже светало, и первые зачатки рассвета мерцали янтарными стрелами сонно вздымающегося солнца, а, может, по землям доселе царствовала глубокая ночь — ей невдомёк.       В полудрёме она сморщила нос. Либо она давно не вытирала пыль, либо причиной был ещё какой-то внешний фактор, но Инеж чихнула. Голова её рефлекторно приподнялась, отскочив от подушки, и сама она, про себя смачно побранившись, — всего один раз, можно же было позволить себе подобную роскошь — привстала, опираясь локтями на матрас.       — Будь здорова, — раздался вполне себе бодрый голос за тонкой занавеской.       Она тихомолком, всё ещё схваченная в тиски кемара, зевнула.       — Спасибо, Каз, — спросонья поблагодарила Инеж, чтобы секундой позже снова бухнуться головой на подушку.       А следом, утеряв весь сон, разомкнуть веки и хмуро воззриться перед собой.       Всё бы ничего, если исключить тот факт, что она не в Кеттердаме, а в вардо своего каравана, где Каза быть в принципе не должно.       Спохватившись, Инеж схватилась за занавеску, прикрывавшую вид на её постель. Ведь случившееся вполне можно было принять за слуховую галлюцинацию: её не было в Керчии уже три с половиной месяца и почти столько же она планировала остаться в караване, пока её родня не перекочует из кишащей работорговцами местности в другую. Она не видела Каза так долго, что порой не находила себе места от горько режущей тоски, и потому ничего удивительного в том, что спросонья ей мог послышаться его грубый скрежетавший голос, не было.       Но стоило ей отдёрнуть штору, как Инеж убедилась: никаких галлюцинаций.       — Каз? — громким обескураженным шёпотом воскликнула она, для пущей убедительности, будто до конца не веря в увиденное, потирая заспанные глаза кулаками, потому что даже в своих мыслях не могла представить, что однажды ночью очнётся и застанет Грязных Рук в своём фургоне, да ещё и лежавшим на слишком тесном и неудобном диване. — Ты что тут делаешь?       — Я тоже тебя очень рад видеть, моя дорогая Инеж, — с деланной обидой буркнул Каз. — Думаешь, было бы лучше переночевать в фургоне твоих родителей? Вряд ли они бы отказали мне, но, согласись, это звучит… мм… странно.       Она со свистом выдохнула, всё ещё находясь под гнетом как ошеломления от спонтанной встречи, так и вселенской радости, что эта встреча таки состоялась.       — В Равке, Каз. Что ты делаешь в Равке?       Видимо, решив, что его тайное присутствие всё равно перестало быть тайным и можно наделать немного шума, Каз неуклюже принял сидячее положение, а диван на то жалостливо заскрипел. Инеж же сморщилась, представив, сколько он так пролежал и как немилостиво сейчас ломило его тело.       — Ты говорила, что тебя долго не будет в Кеттердаме. Дольше, чем обычно: всю весну и половину лета, а это слишком долго. Поэтому я решил, что раз ты не сможешь приплыть ко мне, то я приплыву к тебе, — он по-житейски пожал плечами, после чего, наконец-то обретя больше свободного пространства, чем мог ему дать убогий диван, вытянул больную ногу. — Твои родители знают, что я тут. Я спросил их, который фургон твой, и тихо взобрался, так что сюрпризов никаких не будет.       Инеж подавила ещё один выдох.       За время их отношений Каз никогда не приплывал в Равку, и не столько потому, что, как ей казалось, ему будет скучно в окружении сулийских степей да бесконечных чащоб: новый главарь банды попросту не мог позволить себе покинуть Бочку на длительный срок.       Но Каз был здесь, вместе с ней, вопреки всем предрассудкам, и она, одурманенная всесильным чувством благоговения, протянула ему ладонь.       — Тогда оставь этот диван и иди уже сюда, — гостеприимно подозвала его Инеж.       Томиться в ожиданиях ей не пришлось. Каз почти сразу встал, чтобы нерасторопно, наступая босыми пятками по ковру, проковылять к ней. Стоило ему очутиться совсем рядом, как Инеж подалась вперёд, обвила его талию и прижалась вплотную, упоённая теплом Каза.       Тот же, обняв её за плечи, зарылся лицом ей в ложбинку между плечом и шеей, будто там ему и было место, и усмехнулся.       — А если бы я приплыл ещё позже? — беззлобно полюбопытствовал Каз.       Инеж игриво хихикнула.       — Тогда я бы повалила тебя на пол от радости, — на удивление искренне произнесла она столь шутливое обещание, как вдруг голос её смягчился, когда она прижалась щекой к месту, где отбивало неумолчный гул его дикое бандитское сердце: — Я скучала по тебе, Каз.       Рука — та, которая не единожды взламывала замки, которая выуживала кошельки из карманов простофиль, которая вырывала глаза без всяких заминок — улеглась ей на макушку.       Пальцы зарылись в свободно струившиеся по спине и плечам волосы.       — Я знаю, — мягко ответил он, в следующую секунду попытавшись аккуратно перебраться в её постель.       Они недолго поёрзали, пытаясь удобно устроиться. Кровать её не была предрасположена для двоих, но это не помешало им, упоённым обретённой близостью друг с другом, свернуться в большой человечий клубочек, как и не помешало Инеж впервые в жизни порадоваться, что конец апреля в Равке не был столь щедр на тепло: из-за прохладных ночей спать приходилось во фланелевой ночной рубашке, едва дотягивающей до колен, и подобная мелочь с лёгкостью низвергала возможное стеснение.       Каз обнял её сзади, обхватив и осторожно прижав к себе миниатюрное тело, и вопреки его самоуверенному «я знаю» Инеж не сомневалась: он скучал не меньше, чем она.

* * *

      Утро встретило караван ослепительно-ярким аквамарином над головой да непростительно-громкой болтовнёй сулийцев за стенами вардо, и если же от первого надёжно защищали тонкие шторы на окнах, то второе всё-таки заставило лениво разомкнуть веки и разглядеть цветную рябь в поле зрения. Первой мыслью только очнувшейся Инеж был прекрасный дивный сон, в котором Каз неожиданно прибыл в Равку, дабы наконец-то повидаться с ней после стольких недель разлуки и скрасить её одинокие дни своим присутствием, но стоило ей взглянуть на простыни и увидеть обвившую её талию явственно мужскую руку, а после и оглянуться в поисках хозяина этой руки, как Инеж поняла, что ничего ей не снилось.       Они двинулись мимо испещривших небольшие каменные породы сырых бурых мхов, мимо густых молочно-белых туманов над журчащими речушками, на редкость столь беззаботные, что казалось, будто взращенные в Кеттердаме невзгоды и повадки остались позади. Инеж подумала о том, что впервые видела Каза таким… очеловеченным: вместо привычного строгого костюма на нём чёрно-белая клетчатая рубашка да серые бриджи, и лишь свинцовая трость с головой ворона так и кричала, что перед ней Грязные Руки.       — Мам, пап, так вы знали? — смеясь спросила Инеж уже на маленьком холме, где её родители чаще всего таились, чтобы починить сети или пожарить хлеб.       Вемала, её мать, усмехнулась с толикой хитринки, сноровисто перевернув подрумянившуюся лепёшку голыми пальцами.       — Мы хотели тебе сказать, — как можно искреннее заверила её Вемала.       — Но Каз настоял на том, чтобы мы тебя не будили, — продолжил за супругу Мойо.       Инеж оглянулась. Каз, не понимавший ничего из их короткого полилога, — или же понимавший лишь самую малость — выглядел абсолютно спокойным, точно неприступный кекур над слабо юлившими волнами Истиноморя.       Он взял и, прижав к груди, стиснул шляпу-котелок в лишённой перчатки руке, — шляпу, которая едва походила на те, что он привык носить в Керчии — и отныне куда больше напоминал мальчишку-паиньку или добродушного фермера, чем Босса Бочки и главный кошмар остальных бандитов Кеттердама.       — Шуб прабаат, господа, — поприветствовал их Каз с грубым керчийским акцентом.       Другой сулиец непременно попытался бы сломать ему нос за подобное надругательство над его родным языком, — и точно так же непременно лишился бы обеих рук — но всякая попытка Каза, пускай не самая удачная, приводила её мать в почти детскую восторженность. И пусть он говорил самое простое слово, пусть повторял его каждый раз, реагировала Вемала на то так, будто он произнёс длинное сложное предложение на чистом сулийском.       — И тебе доброе утро, Каз. Видишь, как мальчик быстро учится? — последнее же было адресовано уже Инеж, не нарочито возвысившей глаза к небу.       — Да, скоро можно будет его завербовать и сделать сулийцем, — поддержал её трудившийся над продуктами Мойо.       — Я думала, что наш народ не особо любит чужаков, — решила напомнить им Инеж, но кто её слушал?       Когда-то больше всего на свете она хотела, чтобы её родня приняла Каза и хотя бы попыталась стать для него семьёй, даже если он сам будет отпираться и уверять, что он в том не нуждался, но Инеж не допускала мысли, что её мама и Каз могли так хорошо спеться. Не зря отец ей, ещё юной, твердил, что женщине достаточно увидеть перед собой мужчину с ярмом тяжкой судьбы, как ей отключало голову и превращало не то в саму сестру милосердия, не то в добрую матушку для любой пострадавшей ящерицы.       И Каз этим умело пользовался.       — Инеж тебя обижает? — медленно и как можно чётче поинтересовалась Вемала, дабы собеседник сумел понять её без проблем.       Сама Инеж едва не возмутилась. Подумать только! Перед ними бандит, который ещё семь лет назад, не применяя ни единого оружия, вырвал глаз верещавшему от агонии человеку, бандит, который сбежал из самой охраняемой на всём свете крепости, а её мама вела себя с ним так, будто это всего-навсего маленький мальчик, испуганно хватавшийся за её юбку.       В следующую секунду Инеж и вовсе чуть было не подавилась воздухом, потому что этот бесстыдник, не удосужившись хотя бы покраснеть, активно закивал.       — Я надеюсь, – с деланной строгостью заговорила она на керчийском, — ты просто киваешь на любой вопрос, даже если не понимаешь, о чём тебя спросили?       Каз с истинно-наигранным удивлением покачал головой.       И, словно почувствовав, что их общение могло перетечь не в то русло, Мойо поспешил вручить им поднос с горсткой черносливов, свежеиспечёнными травяными лепёшками, добротным куском козьего сыра и дымящимися чашками чёрного чая, после чего указал на удобный пень, оставшийся после недавно срубленной равкианскими лесорубами сосны.       — Сидите и ешьте, — и добавил заговорщически, подмигнув дочке: — а то как-то неудобно уже: все вокруг спрашивали вчера, почему наш будущий зять такой недокормленный.       С глухим насупившимся «‎спасибо» Инеж приняла поднос с завтраком. Всё-таки, семейная идиллия не позволяла ей дать выход негодованию и расписать в красках, что ей довольно-таки часто приходилось не просто заставлять «‎их будущего зятя» хоть ненадолго оставить бумажную работу в игорном доме, чтобы поесть, а ещё и держать кинжал у его горла, пока Каз с самым невозмутимым — и отчасти недовольным — видом поглощал трапезу.       Минутой позже по округе раздался детский вскрик. Едва не подскочив, Инеж судорожно оглянулась, выискивая в изумрудном мареве мрачную фигуру очутившегося на их землях работорговца, готовясь вступить в схватку с чужаком, но мгновение спустя облегчённо выдохнула: то дети из их каравана ребячились и нечаянно толкнули игравшую с ними девчонку.       Вемала, испугавшаяся не меньше неё, прижала акробатически-изящную ладонь к сердцу и покачала головой, в то время как Мойо объял озорников строгим взором угольно-чёрных очей.       — Аккуратнее с Илой, она ещё маленькая! — воскликнул он сорванцам, поначалу не заметившим, что у холма они были вовсе не одни.       — Но она первая начала, дядя Мойо! — бесстрашно пожаловался мальчонка, ткнув пальцем в обиженно потирающую коленки Илу.       — Неважно, кто начал. Важно, кто закончит, и вам не захочется, чтобы это был я или ваши родители, — на манер сурового ворчливого отца отрезал Мойо, чем мигом заставил свиту послушно удалиться.       — Святые, — шепнула Вемала. — Вокруг столько маленьких детей, а я всё равно уже за почти двадцать лет забыла, какими непослушными и сложными они могут быть.       — Я была послушной, — как будто между словом возразила Инеж, согревая озябшие на слабом ветру бронзовые пальцы о чашку всё ещё горячего чая.       Однако на сей гордый протест её родители переглянулись, точно без слов спрашивая друг у друга, а не послышалось ли им это, после чего вновь устремили взгляды на неё, как если бы были возмущены её речами.       — В два с половиной года мы дали тебе подержать цыплёнка, Инеж, и стоило нам отвернуться, как ты чуть было не откусила ему голову. Живому, — последнее слово Мойо произнёс нарочито чётко.       — Всего один раз, — попыталась Инеж оспорить услышанное. — И ни один цыплёнок же не пострадал.       — А когда тебе было три, — неожиданно вспомнила о чём поведать и Вемала, — ты решила спросить о том, откуда и как берутся дети. Будучи неподготовленными к такому вопросу, мы с твоим отцом сказали, что нашли тебя в капусте.       — И ты захотела на неё посмотреть, — продолжил за неё супруг.       — А мы ответили, что сделали из неё суп.       — Ты начала плакать и обиделась на нас.       — И не говорила с нами почти весь день.       — Заговорила только ближе к вечеру, слава Святым.       — И то только потому, что есть захотела.       — Ну хорошо, хорошо, — не выдержала Инеж, сдавшись под натиском родительских воспоминаний, — я была очень сложным ребёнком, но зато я никому не ломала коленки.       Но в тот же миг, сокрушая гомон их разговора, над ней раздался громкий выдох, практически срывающийся на задушенный смешок:       — Сказала бы спасибо, что тебя не закрутили в голубцы, неблагодарная девчонка, — насмешливо прокомментировал Каз их недолгую распрю.       Она неторопливо повернулась, дабы парировать в новом споре одним метким резонным аргументом, и уже хотела было поинтересоваться, какие истории из детства мог бы рассказать он сам, но другое понимание, резкое и внезапное, ослепляющее похлеще резво разлившегося солнечного света, обогнало всё, что Инеж хотела высказать секундой ранее:       — Ты что, понял всё, о чём мы говорили? — недоверчиво вопросила она, доселе мысленно ликуя, что суть столь абсурдного разговора останется для Каза загадкой. К её же ошеломлению он, напротив, ответил коротким кивком, и в его горько-кофейных глазах стремглав сверкнул недобрый блеск, точно внутренние черти, пробудившись, приветливо щерились ей. — Ты же… ты же… ты же говорил, что знаешь всего пару слов!       Нет, Инеж ни разу не сомневалась: Каз умен, и даже спустя столько лет он находил возможности поражать её своей изобретательностью. Для неё не секрет, что ему не составляло труда выучить парочку несложных базовых выражений на другом языке, просто вслушиваясь в диалоги, но она не могла допустить мысль, что всё зайдёт настолько далеко.       Каз же в ответ беспечно пожал плечами.       — Для тебя «пара слов»‎ — это три-четыре, а для меня — сто тридцать четыре, — с истинно-керчийской напыщенностью хохотнул он. — Но я всё-таки не смог понять, кому ты пыталась живьём откусить голову, если тебе станет от этого легче.       — Никому особенному. Всего лишь одному высокомерному мальчику.       — Тогда я был не прав, считая, что тебе не хватает кровожадности! — вынудил себя признаться Каз, и, к удивлению Инеж, в возгласе его проскочила почти отеческая гордость.       «Будет жаль рассказывать ему правду и разочаровывать», — про себя хмыкнула она, методично заворачивая несколько ломтей сыра в лепёшку. — Чем планируешь заняться после завтрака?       Инеж знала: осведомляться о том, чем они займутся после — прерогатива, улёгшаяся на плечи Каза, как на гостя, но кроме прогулки по старовечным рощицам или могучим гребням горных гряд да возможности окунуть ноги в речушку, когда на Равку опустится щедрый на весеннюю зною полдень, ей предложить нечего. Перспектива держать путь к городской суете и отыскать игорные дома, чтобы найти для него подходящее занятие, ей вовсе не прельщала: они находились на территории, где чаще всего могли забрести работорговцы, и её уход из каравана мог оказаться слишком рискованным решением.       Но раздумья её прервал скрежетавший голос Каза:       — Не знаю, — без утайки ответил он. — Чем ты планируешь заняться?       — Вряд ли тебе будет интересно собирать барбарис или кормить лошадей, — покачала головой Инеж.       — Я и не предполагал, что ты бросишь все дела и примешься меня развлекать, как только я прибуду, — на удивление честно поделился Каз мыслями. — Я приплыл сюда из Кеттердама, чтобы провести с тобой время, и если мне придётся три часа сидеть на корточках и собирать барбарис, а то и убегать от стада разгневанных кобылок, то так тому и быть, если ты будешь делать это со мной.       Инеж скомкала уголок рта в елейной полуулыбке.       — Даже несмотря на то, что я тебя обижаю? — не бесхитростно спросила она.       Каз же добродушно, так, как он не делал никогда раньше, усмехнулся.       — Даже несмотря на то, что иногда ты задаёшь ужасно глупые вопросы.       И по его жадно-нежному взору, которым он на неё смотрел в эту минуту, Инеж без сомнений осознавала: не сиди рядом её родители, и Каз бы немедля её поцеловал, утопив в себе так, как он был ловок делать в Кеттердаме, когда их никто не мог застать наедине.

* * *

      Время, проведённое вдали от Керчии, несомненно, пошло Казу на пользу (если только не учитывать объявившуюся на его лице бледную мозаику из веснушек, которые Каз старательно прятал в подушке, пока Инеж шутливо тормошила его и, смеясь, просила показаться). Далеко от дома, людей, привыкших со дня на день видеть чопорного преступника и бизнесмена, он мог отыскать в себе частицу того юнца, который ещё не познал горестей и не отыскал стезю до своего кровавого восхождения. Он мог быть кем-то, кого доселе удавалось видеть лишь ей, когда Каз осмелился снять последнюю частичку своей старой брони и протянуть ей в знак немого подношения, клятвы, что его намерения куда серьёзнее, чем она могла когда-то предположить.       А ещё всего за пару дней он умудрился разлениться, поэтому в одну погожую рань, когда рассеялось карминовое зарево на куполе неба, он напрочь отказался покидать постель.       «Вот бы и в Кеттердаме так легко было», — подумала Инеж, скептично оглядывая синеватые дымки мешков под уставшими глазами Каза и вспоминая, каких усилий ей порой стоило заставить его хоть ненадолго оставить работу.       Оставив на деревянном трюмо несколько апельсиновых печений в белой обёртке, она в последний раз оглянулась через плечо, дабы удостовериться, что в последний момент Каз не передумает и не окликнет её с просьбой подождать, пока он оденется. Вместо этого он бесшумно сопел в её кровати, зарывшись в одеяло так, что выглядывала оттуда только чёрная макушка. Инеж одолевал соблазн выпустить на волю внутреннее озорство и напоследок взъерошить ему волосы, чтобы после сбежать под по-взрослому строгий взгляд Каза, но, одолев внезапное искушение, она тихо закрыла за собой дверь.       «Пора идти, — сказала она про себя. — Шалфей в этот апрель себя сам не соберёт. В следующий тоже».       Инеж умчалась к горизонту, на котором простирался тонкий перелив выцветающего светлого коралла с яркой голубизной. Мороз раннего утра холодил кожу стальными когтями дикого зверя, но и он не сравним с сыростью Керчии или лютыми холодами Фьерды, рвущей неподготовленного пришельца озлобленными вихрами. Май дарует чуть больше тепла, которое укроет земли Равки вместе с расцветом мохнатой сирени, а за ним ворвётся и искоренит осточертевшую метель долгожданное лето.       У грядок шалфея уже столпилась дюжина сулийцев. Не то почуяв присутствие постороннего, не то по чистой случайности, но Вемала подняла голову и оглянула окрестности, а в следующее мгновение увидела неспешно шедшую к ним Инеж.       — Ты проснулась, — промолвила её мать, будто до последнего сомневалась, что она не отдаст предпочтение пролежать в постели, пока остатки рассвета не канут в неизвестность.       — А-а-ага-а-а, — сонливо протянула Инеж, стараясь вовремя прикрыть раскрывшийся в зевке рот.       — Пст-пст. Инеж? — вдруг обратилась к ней Аша, так, чтобы никто из старших их разговор не услышал. — А где же твой мальчик?       — Мой мальчик, — начала Инеж, словно пытаясь намекнуть, что двадцатичетырёхлетнему головорезу такое слово всё-таки немного не подходило, — остался спать, я его и разбудить не смогла.       И, потянувшись к корзине, она намеренно тягостно вздохнула:       — Так бы всегда.       Первый шалфей она вырвала резче ожидаемого, будто вновь став той девушкой, что отчаянно мечтала вырвать голову нерадивому Бреккеру за то, что он в очередной раз проводил звёздные ночи, уткнувшись головой не в подушку, а в забитый бумагами рабочий стол.       После того сборка протекала в тишине, лишь изредка кто-то из сулийцев переговаривался с товарищами по каравану, шутил и посмеивался. Инеж нравилась такая атмосфера, хоть родной дом и чудился чужим с того дня, как жажда обрести звание охотницы за работорговлей укоренилось в ней, а кинжалы стали чувствоваться тяжелее прежнего. Нравился запах влажной почвы и кислых глянцевых ягод из кустистых рощиц, ничем не напоминающих обволакивающий Бочку трупный смрад. Нравилось, что риск оказаться застигнутой врасплох и слечь с рапирой в спине минимизировался — она была в безопасности здесь, в окружении родни, которую отныне могла защитить.       Инеж встряхнула руками. Россыпь фиалковой пыльцы от растения закружила и опала на низкорослую зелень, затерявшись где-то в песчаной глади.       Как вдруг, ко всеобщей неожиданности, безмолвие пронзил крик ужаса, и пока все вскакивали, опасливо озираясь по сторонам, Инеж инстинктивно схватилась за Санкту Елизавету — единственный скрытый в кобуре кинжал, который она взяла с собой. Взор её устремился в даль, и среди нефритовой пустоши она разглядела несколько высоких мужских силуэтов.       — Работорговцы! — разъярённо воскликнула Инеж.       Но только она хотела кинуться и вступить в неравную схватку, как замерла.       Работорговцы вовсе не шли, а бежали, точно до смерти испуганные чем-то, и бежали они в противоположную от каравана сторону. Один из них, самый голосистый, поспевал за товарищами ковыляя и почему-то старательно прикрывал рукой пах, из которого нечто торчало и хаотично дёргалось.       Инеж прищурилась, а в следующую секунду, едва найдя слова от шока, пролепетала:       — Это что, мой кинжал?!       Ошибки быть не могло.       Стоя в метрах от этой нелепой процессии, Инеж тоскливо провожала свою любимую Санкту Алину, с издёвкой покачивающуюся в разорванных причиндалах орущего и постепенно удаляющегося работорговца.       Будучи настолько убитой горем за свой любимый клинок, она не сразу заметила подбежавшего к ним запыхавшегося мальца.       — Мезех! — крикнул кто-то из старших.       Мезех же, скрючившись, попытался отдышаться, но, боясь терять время, сбивчиво затараторил:       — Работорговцы… — насилу выдавил юнец из себя, — пришли сюда… они зашли в фургон Инеж и… и столкнулись с Казом.       Ахнув от услышанного, Вемала всплеснула руками.       — Бедный мальчик, — испуганно провозгласила она, следуя за уже устремившимися обратно к каравану сулийцами.       «Бедные работорговцы!» — подумала Инеж, не представлявшая, что когда-нибудь проникнется хоть к одному из них сочувствием, ибо только врагу можно было пожелать попасть под горячую руку Каза Бреккера.       Если же кто-то полагал, что им придётся оказать Казу медицинскую помощь, что он окажется на грани жизни и смерти после столкновения с несколькими работорговцами или что её вардо полностью пропитает пролитая после сражения кровь, то они не просто глубоко ошибались, а ещё и оскорбляли Каза своими абсурдными предположениями. Максимум, что Инеж ожидала, так это застать его взъерошенным после драки и, самое худшее, со сломанным носом.       Но нет.       Вместо этого, когда они прибыли, всем предстал вид на Каза, сидевшего на ступенях фургона и с самым что ни на есть на свете безмятежным видом жующего оставленное ею апельсиновое печенье.       — Надо было хоть чай ему оставить, — угрюмо посетовала Инеж на свою недогадливость, умело делая вид, что не замечала павшие на неё недоуменные взгляды остальных сулийцев.       Те, по всей видимости, ожидали, что она, как истинная девица своего рода, в ужасе бросится Казу на шею и примется судорожно расспрашивать, не ранил ли его кто-то из работорговцев.       — О Святые, — затараторила Вемала. — Инеж, спроси Каза, в порядке ли он.       — Мама, он Грязные Руки, — напомнила Инеж, будто тем самым так и хотела сказать: «мам, он ломал людям кости, давил их мозги сапогом и сам несколько раз превращался в кровавое месиво, которое при этом говорило о том, что ему умирать нельзя, потому что тогда он не сможет тратить деньги. Конечно, он в порядке».       Но пусть Инеж и сама славилась в Бочке некогда правой рукой сильнейшего преступника, пусть она и получила репутацию грозы морей, по которым не проплывёт ни одно судно работорговцев, под уничижительным взглядом возвысившейся над ней матери она враз превратилась в крохотное напуганное нечто, что поплелось ко всё ещё жующему свой завтрак Казу, которого, судя по всему, совершенно не волновало происходящее вокруг.       Набрав в грудь воздух, она наконец-то заговорила:       — Это мой кинжал был в штанах того фили? — с ощутимым нажимом спросила Инеж.       — Да, я в порядке. Спасибо, что поинтересовалась.       — Каз.       — Я куплю тебе новый. Закажу у лучших мастеров и попрошу у самых опытных каллиграфов написать на рукоятке твоё имя, только не проси добавить ещё и парочку сердец: мне легче будет петлю на шею надеть, чем сделать такое.       — Он в порядке, — тут же обратилась Инеж к облегчённо вздохнувшим родителям.       Каз же незатейливо пожал плечами.       — Кажется, заходя сюда, они ожидали увидеть и украсть какую-нибудь сулийскую девочку. Я их не очень-то уж и устроил, — критично фыркнул он, проведя пятерней по сломанному колену. — И, судя по их рожам, это были работорговцы из Керчии и они поняли, с кем имели дело, поэтому бросились бежать почти сразу, как один из их идиотов схватил меня за больную ногу. Его-то я и сделал евнухом.       Инеж передёрнуло, да так, что от зорких глаз Каза то вряд ли могло бы укрыться, но, вовремя натянув поводья на зло мечущихся внутренних демонов, она с самым липовым недовольством хмыкнула:       — Неужели они считают, что наши девушки настолько не следят за собой, что приняли твою ногу за женскую?       Потворствуя ему и делая вид, будто не проигнорировала его сухие возражения, — «у меня красивая нога, Призрак» — Инеж прислушалась к неуёмному гомону своего оторопело трепыхнувшегося сердца. Тому, как жалостливо, точно напуганное вражеским проникновением дитя, забилось о прутья рёбер, желая скрыться подальше от неумолимо-жестокой реалии, пускай и знало: то не спасёт её ни сейчас, ни позже.       Неразумно было бояться того, чему подавно стоило бояться её.       Но факт налицо: Казу оказалось достаточно едва ли не в бурных красках расписать случившийся конфуз, как её будто бы окатило ведром ледяной воды, утянуло в беспросветную мглу трюма покачивающегося корабля и низвергло из естества ту бравую вояку, точно та являлась не более, чем обессиленным сорняком. Её жизнь ведь раскололась на две части с таким же трагичным началом: она, ещё юная и не взявшая в руки свой первый кинжал, разленилась и провела больше положенного времени в гиблой полудрёме, и эта ошибка стоила ей нескольких вырванных лет и права на собственное тело, когда в её вардо незаметно, пока никого из взрослых не было, вошли работорговцы.       «А если бы Каза здесь не было…», — воскресло нежеланное осознание, мысль, которую Инеж не хотела заканчивать.       Тогда грош цена была бы её присутствию и кинжалам, которыми она обещала заколоть любого нечестивца, который только осмелится ступить на их территорию: эти мерзавцы непременно украли бы ещё одного ребёнка, пока она того не видела.

* * *

      Инеж никогда не удивлялась излишней заинтересованности её соплеменников Казом… особенно женской стороной. Поэтому любой град восхищённых восклицаний — «ух ты, чужеземный мужчина! Ого, какой белый. А можно его ущипнуть? А когда мы его себе оставим? Мы же его оставим, да? Он ведь почти сулиец, считай наш!» — она, на чистейшее изумление многих, переживала без всякой ревности. Хотя стоило: за годы, что они провели друг с другом, Каз стал шире в плечах и выше, а равкианское солнце слегка добавило его бледной коже более здоровый оттенок, и пусть он всё ещё был слишком худым и чересчур угловатым, а под веками до сих пор пролегала сумеречная завеса перламутровых пятен, не назвать его привлекательным стало бы настоящим преступлением.       И, если быть точнее, то изумление от её завидного спокойствия воспламенялось только у Аши, её старой-доброй старшей кузины.       — Смотри, — в один синеющий юный вечер сказала Аша во время их разговора, мотнув головой к невысокой берёзе, согнувшей ветви на подобие арки из листвы. — Оставила молодого человека всего на пару минут одного, а его Рашасса уже себе забрала.       Инеж оглянулась назад, тут же застав у той берёзы одну из юниц их каравана, и всё бы ничего, если бы не Каз, о чём-то подолгу переговаривающий с ней. Вернее, простым общением это назвать было сложно: Рашасса то и дело активно жестикулировала, будто играла в пантомиму и пыталась что-то показать своему собеседнику, пока Каз деловито кивал ей.       Инеж закатила глаза, догадываясь, о чём подумала Аша.       — Ты что, не боишься, что его у тебя так однажды и уведут? — не без игривой хитринки полюбопытствовала кузина.       — Не для Рашассы же эта розочка свои шипы столько лет скидывала, — и то, на деле, не было ложью: Казу потребовалось больше двух лет, чтобы одолеть свой страх и прикоснуться к ней без перчаток, без брони, которую она просила скинуть в обмен на её сердце ещё семь лет назад.       Аша же, всё ещё не скрывая улыбки, скривилась.       — Святые, ты что, назвала Каза розочкой? — коротко засмеялась она.       — Два года назад или в окружении банды я бы назвала его кактусом, но всё-таки голый кактус теряет своё природное очарование, поэтому он роза, — и добавила теплее, так искренне, как только могла: — Аша, я доверяю ему.       — Помнишь, как говорила бабушка Сумати, когда была ещё жива? «Доверием сыт не будешь». Так что для проверки могла бы испытать мальца на прочность. Подойди и с чувством скажи ему: «сожги этот мир для меня!»       — Ты что, конец света хочешь?! Он же и правда сожжёт его!       Наконец-то обговорив всё, Каз и его неожиданная собеседница обернулись, а, завидев их с Ашей, прогулочным шагом двинулись к ним. Инеж даже фыркнула про себя: глупо было бы винить или, на крайний случай, заподозрить Рашассу в попытке переманить её благоверного, когда она сама была замужней и растила двоих сыновей; когда она сама знала, как карались измены среди сулийцев.       Инеж шагнула вперёд, навстречу ему, и даже деланно-отчитывающий блеск в глазах Каза её не остановил.       — Ты мне соврала, — вдруг мрачно подытожил он, и она попыталась вспомнить, когда между ними могла возникнуть недоговорённость или семя лжи. — Чунджа — это цыплёнок, а не мальчик. Ты говорила, что пыталась откусить голову мальчику.       — А, — понимающе кивнула Инеж. — Так Рашасса тебе цыплёнка старалась показать? Ну… ладно. А если я скажу, что тот цыплёнок был мальчиком, тебе станет легче?       Каз поджал губы, и она задумалась: это он пытался сохранять серьёзное выражение лица и не улыбнуться или и впрямь оскорбился такой невинной ложью?       Рашасса же, хихикнув без плутовства, прошла мимо них.       — Готам не сильно нашкодил? — спросила она у Аши, до недавнего времени следившей за игрой и безопасностью детей.       — Совсем нет, — успокоила та её. — Играл с Ашокой и Мезехом, пока ноги держали. Ты бы его спать уложила и дала перед сном чай с годжи, а то он слишком гиперактивный.       Рашасса коротко кивнула, и уголок рта Инеж невольно поднялся в полуулыбке.       С этими людьми она провела детство и значительную часть юности, которую ещё не успели отобрать нечестивцы, что приволокли её в Кеттердам. Когда-то и они играли на безбрежных полях, распугивали бабочек, убегали под весёлый хохот друг друга и гневные вопли старушки-сулийки, грозившей оторвать им головы, если они не закроют рты и не дадут ей хоть несколько минут тишины и покоя.       Теперь же они, все до единого, стали мужьями и жёнами, матерями и отцами.       Но мгновение горько режущей ностальгии оборвал нежданный вопрос Рашассы:       — Инеж, а когда у тебя появится ребёнок?       Инеж стремглав помрачнела.       Аша же, почуяв неладное, заметно заволновалась.       — По-моему, — как можно менее нарочито заговорила она, — это не лучший вопрос.       — Но почему? — всё не унималась Рашасса. — В таком возрасте в караване все давно становятся родителями. Я думала, что Вемала и Мойо тоже хотели бы уже понянчить внуков.       Дрогнув, Инеж разомкнула губы, пытаясь хоть что-то ответить, но слова поначалу так и не находили выход из немоты, горько зазмеившись на языке.       — Понимаешь ли… — начала было Аша, но оказалась перебита двоюродной сестрой:       — А мои родители сами разве говорили это? — резче желаемого спросила Инеж.       Рашасса недоуменно воззрилась на неё, словно посчитала ответ на её вопрос и без того предельно ясным.       — Нет, не говорили, — качнула та головой, — но это… это и так понятно. Все родители ждут внуков, разве нет? Я ведь вижу, как они присматривают за остальными детьми в караване, и Аша видит. Все видят.       — Это ещё ничего не значит, — строже отрезала Инеж, впервые на своей памяти так говорившая с роднёй и давними подругами из их лагеря. — Спасибо за беспокойство, Рашасса, но когда я приведу сюда своих детей и появятся ли они у меня когда-нибудь, тебя не касается.       — Я просто спросила! — не выдержала уже и соратница.       «Она и правда просто спросила», — отозвалась сонно заворочавшаяся совесть негодующим возгласом.       Инеж тяжело выдохнула.       Рашасса просто спросила, проявила обыкновенное дружеское любопытство, не ведая, что могла задать совершенно неподходящий вопрос. Инеж не могла винить её, хоть в ней и возрождалось насилу придушенное неистовство, гнев на любое живое существо, на весь мир, в котором собирать остатки справедливости приходилось жертвам, от которых справедливость эта когда-то отвернулась.       Отведя взгляд, она лишь торопливо проронила:       — Не поднимай больше эту тему, — и, перейдя на керчийский, добавила: — Пойдём, Каз.       Инеж притворилась, что не услышала, как Рашасса о чём-то перешёптывалась с Ашей, что не увидела, как Каз напоследок обернулся, дабы безразлично взглянуть на них и только после прошествовать за ней. В другой раз Инеж бы не смогла упустить сей почти комичный нюанс, — это ведь она привыкла следовать за Казом, а не наоборот — но смута, покрывшая собой её сердце, пересилила то.       К фургонам они шли в обоюдном молчании, как если бы без слов договорились не заговаривать о случившемся. За то время плеяда звёзд небрежно — но в одночасье зачаровывающе — рассыпалась по кобальтовому атласу неба, а облака канули в небытии, исчезли, открывая завораживающий вид на созвездия, которые никогда не удавалось увидеть в объятом дымом и облаками Кеттердаме. Дуновение ветра ретиво всколыхнуло зелень, разлапистые ветки деревьев покачнулись в такт порыву в неведомом танце, и ажурные тени от сочной листвы загарцевали на земле в страшном разбойничьем плясе.       Но апрельский холод нещадно расцарапал бронзовую кожу, и Инеж, поёжившись, громко чихнула. Не успела она посетовать на то, что не взяла одежду потеплее, как Каз укутал её в своё пальто, достаточно тёплое, чтобы согреть в равкианскую весну.       Она подняла взор, сразу увидев вперившиеся в неё глаза Каза.       Инеж готова была поклясться: в них мерцали сорванные с неба звёзды.       — Я не смог понять большую часть разговора, но понял его суть. Банчна, — повторил он слово, которое чаще всего звучало в сегодняшней распре. — «Ребёнок». Вы говорили о детях. Почему ты так отреагировала?       Инеж вновь приопустила очи, теряясь в ощущениях.       — Рашасса спросила, когда они появятся у меня. Ей не стоило поднимать эту тему, — бесцветно выдала она, — и уж тем более вплетать в это моих родителей.       Каз, выдохнув, едва заметно кивнул.       — Я понимаю…       — Ты думаешь, что понимаешь, Каз, но ты понимаешь неправильно, — Инеж знала, что для него это будет звучать равносильно вызову, что он скорее свернёт горы, чем оставит попытки понять всё так, как она считала правильным, но иных слов у неё не было.       Упрямо-слепо она отыскала его ладонь, стиснула, чтобы напомнить себе, что была не одна. Рука его холодная, прожжённая беспощадным морозом степей, но в тяжёлые моменты, когда им доводилось быть вдвоём, только они и служили для неё якорем, который удерживал от желания утонуть в омуте затхлых кошмаров, проиграть жизни вечную схватку и бросить на произвол судьбы всё то, что она выстраивала по крупицам.       Каз нерасторопно двинулся к ней. Крохотный шаг, но и этого хватило, чтобы отныне они стояли друг к другу вплотную, чтобы он протянул руки, обвил её плечи и обнял, прижал к себе с той нежностью, которую он никогда не позволил бы себе в присутствии других. И Инеж была готова отпустить все невзгоды, чтобы жить этим мгновением, забыть, что за пределами их общего крохотного мироздания её ожидала другая реалия, страшная и жестокая, с тёмным пятном на прошлом и трупами детей, которых работорговцы, пусть и под угрозой быть пойманными ею и сданными в тюрьму, не хотели отдавать живыми.       Зарывшись в её растрёпанные волосы носом, Каз вздохнул, и выдох сей тихо прошелестел в воздухе, нарушая долгое безмолвие.       — Я бы не сжёг этот мир ради тебя, Инеж, — нежданно сознался он.       Она даже не стала спрашивать, не стала удивляться, что от его ушей их с Ашей разговор не укрылся. Каз наверняка бы ответил, что у него отменный слух.       — Нет? — практически бесстрастно переспросила Инеж, слегка отодвинувшись, чтобы взглянуть ему в глаза.       — Нет, — повторил Каз. — Ты бы тоже сгорела.       Он аккуратно подхватил её ладонь, в сравнении с его столь маленькую и хрупкую. Человек вроде Каза её бы сломал, как ветхую тростинку, а не придерживал с чуждой ему учтивостью. Человек вроде Каза не стал бы комкать холодные пальцы в своих, таких же озябших, словно пытаясь даровать ей тепло и самому его отыскать. Человек вроде Каза не поднёс бы эти пальцы к себе, дабы, больше не ведая страха, поцеловать, как в насмешку всем былым кошмарам и отвращению, что когда-то несли с собой все касания.       Человек вроде Каза не сделал бы, но сам Каз — да.       И Инеж, промычав что-то, обессиленно уткнулась ему лицом в грудь.       — Пойдём в фургон, — не сразу решилась она озвучить свою просьбу.       — С тобой всё хорошо? — со спорадической заботой шепнул Каз.       — Да, — неуверенно протянула Инеж, повернувшись так, чтобы прижаться к его рубашке щекой. — Просто… побудь со мной. О большем я не попрошу.       — Но могла бы, — серьёзно оповестил он, переплетя их пальцы, позволяя ей вести его за собой к ватаге сулийских фургонов, к лестнице, ведущей к её вардо. — Я бы не сжёг для тебя этот мир, но я бы сжёг кого-нибудь, чтобы ты перестала мёрзнуть.       — Даже все свои крюге?       Брови Каза взметнулись от услышанного.       — Может лучше Джеспера?       Инеж заливисто засмеялась, в следующий миг ловко утянув его за собой во мрак фургона, и лишь звёзды этим вечером служили свидетелями того, как истлевала её недавняя горечь, как превратилась в пепел, из которого зарождалось нечто новое, лучше того, что было прежде.