Часть 2

      Свечение лунного шара проникло в вардо тускло-голубой лентой сквозь изрешечённые окна и тесно забилось в тёмном углу, словно нерадивый зверёныш, нечаянно оказавшийся в человечьем логове. За изрисованными стенами раздался вороний грай, как если бы птицы служили верными попутчиками даже будучи далеко от Кеттердама, но так же резво, как он возник, как окутал тихие небеса своим одичавшим гвалтом, их клич и умолк, растворившись в молчании ночных равкианских степей и уступив место только еле слышному стрекоту притаившихся цикад.       Проведя по лезвию одного из клинков тряпкой, Инеж поддалась соблазну взглянуть на своё отражение. Сталь, засеребрившись в свете луны, прельщающе блеснула, прежде чем продемонстрировать ей вид на уставшее лицо. Быть может, её бы это нисколько не смутило, будь та усталость физической, но вместо того Инеж чувствовала, что была моральна измождена теми страхами, которые взрастила в неё немилостивая судьба, и теми лишениями, на которые обрекла её не менее беспощадная жизнь. Ей стоило прозвать себя эгоисткой и поблагодарить каждого Святого, что ей посчастливилось сидеть сейчас в родном караване, а вовсе не мяться в гостиной «Зверинца», вынуждая себя строить глазки очередному клиенту, но благодарности эти будут до одури неискренни: она сыта по горло.       Она подняла голову, стремглав столкнувшись с направленным на неё взглядом Каза, но тот, только уловив это спонтанное пересечение, поспешил опустить глаза на незаполненные отчёты по «Серебряной Шестёрке» (признаться, Инеж нисколько не удивилась, когда в один вечер он выудил из сумки стопку бумаг и прокомментировал это тем, что ему надо поработать).       Но, всё-таки поняв, что его застали за слежкой, Каз учтиво прокашлялся в кулак и отодвинул смятые документы. На лучшие времена.       — И всё же, — задумчиво начал он, и что-то в ней заклокотало, намекая, что разговор будет не из простых, — ты сказала, что я понимаю всё не так, как надо. Не могла бы ты пролить немного света на правду?       Инеж вновь опустила взор на кинжал.       — Терпение, юноша, — голосом тысячелетнего мудреца протянула она, подкинув в воздух Санкт Петра. — Я ждала почти два года, прежде чем ты рассказал мне о Барже Жнеца. Прояви уважение и ты к моим тайнам: дождись, пока я сама решусь их открыть.       Каз открыл было рот, — возможно, хотел напомнить, что она ждала два года, а в его случае прошло уже семь — но тут же и закрыл, а следом и исторг тягостный вздох.       Инеж же от подобной реакции недоуменно изогнула бровь.       — Неужели? — насилу удивилась она. — Ты так быстро сдался?       Глядя на скрывшийся комочек лунного света, Каз непринуждённо дёрнул плечом.       — Я пытаюсь уважать твои личные границы, — сознался он, стараясь не скатиться до угнетённого ворчания.       Инеж прикусила нижнюю губу. Непроизвольно она стиснула лезвие кинжала, чуть не разрезав пальцы до крови, и, поборовшись с чувством чего-то неправильного, чего-то, чему места быть не должно, отложила клинок в сторону. Следом, подтянув к себе колени, она сжалась, как если бы хотела уменьшиться и исчезнуть из виду, и, возможно, то было правдой: порой ей и впрямь хотелось исчезнуть.       — Я рассказала только маме с папой о том, куда меня привели работорговцы, — сглотнув, как можно твёрже заговорила Инеж, периферией зрения замечая, как Каз моментально обернулся на звук её голоса. — Я не горела желанием рассказывать всему каравану, что со мной случилось. Кто-то и сам понял. Казалось бы, куда ещё могли привести украденную девушку торговцы людьми? А кто-то… кто-то как Рашасса.       Вардо поглотила тишина, глубокая настолько, что она могла услышать, как Каз дышал.       Но и он, не выдержав безмолвия, заговорил:       — В «Гельдреннере» ты сказала, что тоже боишься, когда к тебе прикасаются, — вспомнил Каз. — Я и сам видел это, когда попытался дотронуться до тебя: ты боялась, хоть и пыталась побороть этот страх.       — Верно, — согласно ответствовала Инеж.       — Я думал, дело в этом, — с каким-то отчаянием продолжил он. — Ты не можешь подпустить к себе мужчину настолько близко, потому так реагируешь, когда говорят о детях.       — Было бы дело только в этом, — удручённо вымолвила она, похлопав по месту рядом с собой, подзывая Каза переместиться с дивана на её кровать. — Я никогда не говорила тебе… и мало кому рассказывала: каждый содержатель борделя обязан не допустить, чтобы кто-то из работниц нечаянно забеременел от клиента. Даже такой монстр, как Танте Хелен, не мог проигнорировать это правило.       Санкт-Пётр с глухим лязгом приземлился на трюмо, на котором уже выстроились остальные кинжалы, лишь отсутствие Санкты-Алины малость угнетало.       Инеж притянула коленки к груди, чувствуя себя столь маленькой, но в то же время под самой надёжной защитой.       — Если правильно обработать юрду, получится неплохое противозачаточное средство. Добавить пару вересковых листьев, и эффект будет ещё лучше. Многие дома удовольствий прибегали к такому методу: «Дом белой розы», «Синий ирис», «Ивовый прут». Но только не «Зверинец», — о «Зверинце» она произнесла мрачно, резко контрастируя с почти будничным тоном, которым говорила секундой ранее. — Хелен не хотела постоянно тратиться на нас. Она думала, что девушки, которые попадают к ней, всё равно уже никогда не выберутся на свободу, не смогут найти кого-то, не смогут создать семью. Поэтому всех, кому приходилось работать у неё, насильно спаивали той же обработанной юрдой, но вместо вереска добавляли зверобой.       — Получается, ты… — медленно проговорил Каз, постепенно приходя к выводу, осознавая.       Но Инеж закончила вместо него:       — Бесплодна, — коротко оповестила она. — Я рассказала родителям. Они всё знают. Я призналась в тот же день, когда рассказывала, куда меня привели работорговцы. Я знала, что если бы они узнали обо всём через год-два, то это разбило бы им сердце, но ты, наверное, и сам понимаешь: тогда их меньше всего на свете волновало то, что они останутся без внуков.       И Каз понимал. Конечно, Каз понимал: он всегда хватался за истину с завидной быстротой, даже если не всегда, порой сбиваясь с пути и падая, чтобы после подняться.       Позволив равновесию делать своё дело за неё, Инеж слабо качнулась в бок, дабы прижаться к Казу, отыскать в этой пустоши хоть что-то, что умиротворит вновь пробудившуюся в ней треклятую бесовщину. Каз обвил руками её худое тельце и придвинул к себе, да так, что между ними более не пролегало ни единого свободного пространства. Откинувшись назад, он приглушенно бухнулся спиной на подушку, пока она сама, сжавшись зародышем, устраивалась на нём удобнее.       — Я ненавижу это чувство, — отрешенно проронила Инеж, пока руки Каза аккуратно расплетали тугую вязь её чёрной косы. — Я семь лет борюсь с работорговлей, но сколько бы я ни билась, сколько бы детей и женщин ни вызволяла, я всегда возвращаюсь к одному пониманию: эти победы не вернут мне то, что я уже потеряла по их вине.       Ещё в Ледовом Дворе, только окончив короткий — и неравный — поединок с Хелен Ван Хауден, она уверенно восклицала про себя, что Святые не просто так обрекли её на участь очутиться в Кеттердаме, не просто так свели её пути с Отбросами и не просто так заставили схватиться за кинжал и биться с ним в руке до потери пульса, пока ладони не сотрёт от мозолей. Ей уготовили судьбой встать под парус корабля и искоренить тот разврат, который посеяла собой торговля людьми. Её выбрали спасительницей детей, пленённых по чужой воле.       Но цена такого амплуа и неоспоримая правда секли наотмашь: её бесконечная война никогда не вернёт ей год, который она провела в боли и унижении, не вернёт рассудок, который ещё не выклевали злыми голодными стервятниками приходившие к ней мужчины.       — Я понимаю, — тихомолком выдавил из себя Каз, уложив бледную ладонь ей на макушку. — Я потерял брата, Инеж, и ни моя победа в войне с Роллинсом, ни власть в Бочке не смогли бы вернуть его к жизни. Поэтому взамен я пытался отобрать больше, чем когда-то забрали у меня. А потом жить с этим. Разве не ты говорила, что жизнь подобна пожару? Что он оставляет только пепел, но из этого пепла может прорасти что-то лучше того, что было раньше?       — Я думала, ты терпеть не можешь, когда я декламирую тебе сулийские поговорки.       — Не скажу, что горю к ним любовью, но, признаться, без них мне было бы тоскливо, — на незримый миг в хрипотце его проскочил душевный подъём, который он редко себе позволял, но в следующий голос Каза вновь обуяли надломленность и горечь: — Я просто хочу сказать, что несмотря на случившееся, мы намного сильнее, чем казались себе раньше. Я бы мог остаться на Барже Жнеца, не побороть свою слабость и позволить рабочим сжечь меня так же, как и остальных трупов, а ты могла бы побояться идти на риск и не предложить мне помощь в тот день. Или же ты бы погибла на одном из заданий.       Инеж поёжилась, теснее прильнув к Казу, точно замёрзший в стужу птенчик.       — Не хочу думать об этом, — поделилась она мыслями, впервые чувствовавшая себя так, будто была глубоко оскорблена всем миром.       И Каз, не споря с ней, не парируя резонными аргументами, как сделал бы много лет назад, только молчаливо поцеловал её в чёрную макушку.       В попытках расслабиться Инеж осоловело сомкнула врата век. За спиной её — тропа из нелепо-убого скрюченных под натиском её ударов работорговцев. Ещё дальше — извращенцев, которые осмелились притронуться к ней против её же воли и так и не познали наказания за свою разнузданность.       Воспоминания о «Зверинце» немедля придавали вполне реальные очертания воспоминаниям о мужчинах, которые терзали её на напоминающей капкан огромной кровати: молодых и старых, красивых и уродливых, желавших куртизанку в роли заботливой жены или развязной шлюхи, но одинаково отвратительных. Инеж давно перестала отдавать дань страха памяти о каждом из них, ведь новое чувство, зародившееся в ней годы спустя, было куда мучительнее оторопи: её слепила ярость. Ярость на то, что тогда она была так слаба. На то, что она не могла набраться бравады и избить одного из них подсвечником. На то, что она дала им воспользоваться собой, своей плотью, своей свободой, и позволила им жить дальше безнаказанными.       Инеж дёрнула одеяло за край, укрывая себя и Каза, и с упоением чувствуя, как изящные пальцы взломщика шелестели в чёрной гриве её волос.       Другая мысль, тянувшаяся в сторону света и тьмы в одно и то же время, напоминала взмах кувалды, под коей крошился череп и обличал все утаенные тревоги без прикрас и преуменьшения: а если бы кандалы её терзаний пали настолько, что она, не думая, не задыхаясь в гнете удушающих воспоминаний, дала бы Казу то, что отобрали у неё клиенты «Зверинца»? Если бы то произошло между ней и Казом, а не чужаком, которого она даже не хотела?       Волнующий вопрос, от которого рдели костры румянца на щеках, хотя когда-то даже мысль о поцелуе в шею заставляла сцепить кулаки и не думать о зубах, кромсающих её кожу до следов.       Он бы любил её. Он бы прислушивался к её ощущениям, он бы никогда не причинил ей ту боль, которая преследовала её год под крышей «Зверинца». Она бы не почувствовала себя использованной в его руках — лишь женщиной, воистину бесценной для его бандитского сердца.       И, быть может, Инеж бы позволила им это. Позволила бы Казу истерзанную частичку себя, позволила бы себе оказаться под ним и впитать его любовь до последнего мгновения.       — Каз, — еле различимо в мертвецкой немоте вардо позвала его Инеж.       — Мм? — промычал он вместо отклика.       Она не спешила с ответом, вместо того мешкотно потянулась к его руке, придвинув ту к себе, будто то была редкая диковинка, которую так хотелось рассмотреть вблизи. Лунное свечение окрасило молочно-белую кожу в светло-лазоревый. По пястным костям тянулся и исчезал шероховатой полосой сизый росчерк давнего шрама, о происхождении которого Инеж так и не узнала («да и глупость то» — только и высказал Каз), а длинные гибкие пальцы легко улеглись ей на ладонь, словно она держала нечто хрупкое и драгоценное.              Поднеся его стиснутую длань к губам, Инеж запечатлела на них поцелуй и услышала, почувствовала, как затаилось в кромке диафрагмы сбитое дыхание Каза.       Она любила его руки — тот самый некогда запретный плод, недосягаемый и глумливо-близкий.       — Как у тебя получалось на протяжении нескольких лет терпеть это всё? — извлекла Инеж давно мучивший вопрос из глуши. — Дрожь, панику, потери сознания, тошноту — сколько страданий, что любой другой уже не смог бы их выдержать. Но не ты.       — Это почти как азарт у человека, делающего ставки: велика вероятность проиграть, поражение за поражением, но ты веришь, что в следующий раз у тебя получится, — ровно ответствовал Каз. — И получилось. Я победил. Выиграл ставку, если говорить на языке Бочки. Посмотри: мы сидим, прижавшись друг к другу, ты уже несколько минут держишь мою руку в своей, а меня даже не передёрнуло.       — И правда, — согласилась она. — Удивительно.       — Тем более, — продолжил Каз, переплетя их пальцы, стиснув её ладошку, и Инеж хмыкнула от того, как контрастировала его бледная рука с её, бронзовой, — я хотел всего… этого. Хотел всё то, что есть у нас сейчас. Я изучил бизнес и финансы, будучи ребёнком, чтобы выжить в этом мире. Я научился взламывать замки, чтобы красть деньги и важные бумаги из сейфов. Со всем этим, всеми трудностями, через которые мне уже пришлось пройти, я не мог не постараться, чтобы преодолеть свои страхи ради всего того, что у нас есть сейчас. Ради нас с тобой.       «Неужели это правда он говорит?» — насилу верила Инеж в услышанное.       Мужчины часто причиняли ей боль. Те, что были с ней в стенах «Зверинца», зачастую делали то физически, но Каз, ещё не смевший принять своё неравнодушие к ней, убивал её морально. Обращал в мрамор, в затравленном порыве рвал ей душу изголодавшимся вороном, да так резво, что впору было бы выклевать и её любовь к нему.       Но её чувства оказались слишком сильны на выносливость, а его гордыня меркла под натиском того мальчика, которым он раньше был, который всё ещё хотел жить.       — Иногда я хотела поставить на всём этом точку, — как бы невзначай проронила Инеж, но тут же, завидев, как замер Каз, поняв, как могли прозвучать её слова, сильнее желаемого стиснула его руку и поспешила исправиться: — Нет-нет, Каз, не на наших отношениях! Ох, Святые, я не думала, что это так прозвучит. Ты всё время мучился, пока не начинал постепенно привыкать к прикосновениям. Ты забивался в угол и дрожал, несколько раз падал в обморок, просил оставить тебя в покое…       — Если ты решишь вспомнить, как бегала по всей Клёпке за ведром, пока меня рвало, то знай: ты выбрала очень неподходящий для этого момент.       — Я выбрала самый подходящий момент, и да, это я тоже хотела вспомнить, — голосом наставляющего взрослого проговорила Инеж, несмотря на хмурый взор Каза. — Потому что дело не в ведре или чём-то ещё. Я не собиралась унизить тебя, вспомнив это всё, Каз. Я просто хотела сказать, что иногда всерьёз думала остановить все наши попытки прикоснуться друг к другу. Сказать, что готова быть с тобой, даже если ты не сможешь снять перчатки. Я не хотела смотреть, как ты страдаешь.       — У тебя бы не получилось, — безмятежно произнёс Каз. — Я бы всё равно добивался своего, потому что я обещал себе. Обещал тебе. Обещал, что справлюсь, что когда-нибудь я смогу переносить твои касания. И, глянь же: я без брони.       «Я без брони».       Каз давно без брони: Инеж проделала в ней трещину ещё когда им было по семнадцать, а позже та начала прорастать, змеиться плеядой тонких линий, пока та не рассыпалась и не предоставила ей того, за кого она так отчаянно боролась. Её же броня пала лишь наполовину, другой частью то грозясь точно так же отпасть, то сковывая сильнее.       Она подняла на него взор.       Глаза Каза — смолисто-чёрные, словно донья глубоких ям. Словно беззвёздное угольное небо ночи, раскинувшееся над головой.       Инеж должен был польстить такой великодушный жест с его стороны, но он ни разу не вызывал лести: Каз мог с лёгкостью вытерпеть побои, побиться против нескольких, даже когда нога до одури болела, но от неё не укрывалось, что процесс избавления от перчаток дался ему тяжелее всего. Вопреки всему, вопреки каждой секунде, что он переживал в агонии, дню, что сокращался до единого мига, когда он терял разум от наваждения, Каз выстоял ради неё, ведь перчатки отныне приличное время использовались исключительно в эстетическом плане.       Не так резко, как она могла, но и не предупреждая, не давая намёка, Инеж потянулась и прижалась к его губам своими, вовлекая в поцелуй.       Поначалу не ожидая от неё подобного порыва, Каз мелко дрогнул, прежде чем самозабвенно ответить на него. Его руки неторопливо улеглись ей на щёки, обрамили лицо, притягивая её ближе к себе. Его губы на вкус напоминали лёгкий выдох огня, обессиленно трещавшего визави, и Инеж впитывала его, упивалась им, как если бы после этого последовала их очередная разлука.       В голове — ни единого постороннего шума. Только хитросплетение их сбитого дыхания и журчание разгоняемой по сосудам крови.       Её ладонь припала к шее Каза. Пальцы осторожно улеглись на белую кожу и плавно скользнули вниз, к ткани рубашки, якобы нечаянно расстегнув пару пуговиц.       Одна пуговица. Вторая.       Но третью расстегнуть Инеж не успела: Каз, не прерывая происходящее, с доселе неведомой ей смертоносной скоростью схватил её за запястье, прижав дёрнувшуюся от неожиданности ладонь к своей груди.       И только тогда он отстранился, тяжело дыша, как и она, глядя на неё, пока переводившая дыхание Инеж неотрывно — и с невозмутимостью, будто ожидала такого расклада событий — смотрела на свою пленённую руку. Выдохнув с долей сожаления и досады, Каз двинулся вперёд, прижавшись своим лбом к её.       — Не делай то, о чём пожалеешь, — прохрипел он, и Инеж не смогла разобрать, была ли в том голосе казовская забота или же апатичность Грязных Рук.       — Я не пожалею, — как можно твёрже ответила она, всё ещё не глядя ему в глаза.       — Инеж.       Не проронив ни слова, она подалась к нему, чтобы ещё раз поцеловать, смягчить, остудить пыл, но Каз, вовремя предугадав её намерения, не позволил тому случиться и намеренно отвернулся, сверля пронзительным взором ткань штор. Другая женщина на её месте немедля бы оскорбилась тому, как её любовь демонстративно игнорировалась, но Инеж не могла, просто не смела сеять на него злобу.       С опьяняющей, почти гипнотичной мягкостью, она уложила ладонь ему на щеку. Большой палец ласково погладил кожу, и в тот миг, когда Каз всё же прижался к её руке, Инеж повернула его лицом к себе. Тёмно-бурые, едва ли не чёрные, глаза смотрели на неё с убийственным спокойствием, коим он выверено усмирял нрав своих солдатов, когда те начинали роптать. Были дни, Каз так смотрел и на неё, но если же в те времена Инеж и могла притихнуть, не желая стать причиной его злости, то в этот раз попытка укрощения не увенчалась успехом.       — Ты столько всего сделал для меня, — тихо заговорила она, и в её шёпоте проскочила некая таинственная искренность, признательность, граничившая с чистейшим благоговением. — Столько терпел. Так много, чтобы мы могли прикасаться друг к другу, как обычные люди. Разве я не могу… не могу тоже воспрепятствовать страхам ради тебя?       Но он, к её удивлению, сразу же, не утруждая себя раздумьями, покачал головой.       — Ты не должна идти на такое только для того, чтобы мы стали квитами, — отсёк Каз неумолимо. — Это не уплата долга, Инеж. Если мы когда-нибудь и сделаем это, то только когда ты будешь полностью готова и только из любви друг к другу, а не ощущения обязанности.       — Ох, Каз, — выдохнула она с какой-то изнурённостью, потянувшись, чтобы обхватить его за шею и обнять, провести носом по линии, где заканчивались его тёмные волосы. Инеж заметила: он метался между голосом разума, велящим вырваться из её объятий, и собственным желанием ответить на её нежность, и второе, погодя немного, победило, стоило ему обвить её талию руками. — Я люблю тебя, иначе бы не шла на такое. Я люблю тебя, больше всех на свете люблю тебя, поэтому хочу, чтобы мы оба наконец-то были без брони.       — Тебе будет страшно, — пробормотал Каз отстранёно, точно сознанием будучи далеко от неё.       — Тебе тоже было страшно, — напомнила Инеж, проведя пальцами по его взъерошенным волосам, приглаживая, возвращая прежний презентабельный вид, — но я тебя не останавливала. Не останавливай меня и ты. Не бросай меня с моим страхом, иначе он меня никогда не отпустит.       Каз молча буравил её взглядом. Речной нефрит лунного света пал на его лицо, исчерканное до боли знакомым, едва не хроническим, бесстрастием.       Но затем на его светло-розовых губах медленно расцвела улыбка.       — Я тоже тебя люблю, — наконец-то тихо раздалось ответом.       И следующий поцелуй, который он ей даровал, напоминал скреплённую сделку.       Инеж упустила, когда Каз притянул её к себе. Волосы её взметнулись, опали ему на плечи, рассыпались по ним чёрным ворохом, и она ощутила его калёный выдох за мгновение до того, как губы приникли к её коже, неторопливо целуя в линию челюсти, в доверенно подставленное горло, в строфу истошно содрогающегося пульса. Руки Каза блуждали по её спине, утешающе гладили. Склонив голову, он любовно поцеловал её в изгиб ключиц.       Дыхание Инеж сбилось, только она различила в этом хаосе, как естество напряглось от этого прикосновения.       «Ты не должна бояться. Это ведь Каз. Он не причинит тебе боль», — нашептывал внутренний голос, то ли утешая, с родительской заботой советуя, то ли журя за роковую оторопь.       — Пообещай мне, — губы Каза, раскрасневшиеся и разгоряченные, лениво прошлись по её яремной впадине, — что если тебе что-то не понравится или ты почувствуешь, что тебе страшно, ты мне скажешь.       — Скажу, — сдавленно произнесла Инеж.       Это тяжело было назвать правдой. В «Зверинце» она научилась переносить очередную ночь с клиентом, уносясь сознанием далеко от происходящего, покидая тело и вплоть до кульминационной секунды, когда ею пользовался чужой мужчина, пребывать разумом в своём карликовом мире, напоминающем пустую белую комнату. Это едва ли помогало, — всё равно, что прятаться от пожара и взрывов в ветхом укрытии, но вздрагивать от шума и слышать крики чьих-то мук — но не делай Инеж так, те твари её бы давно разрушили, и не было бы никого, кто смог бы собрать её воедино.       Ей ничего не мешало повторить эту аферу, если терпеть вдруг окажется невмоготу, но это будет нечестно по отношению к Казу, нечестно по отношению к самой себе.       Не срываясь на резкость и непозволительную быстроту, он перевернулся, чтобы аккуратно уложить её на испещрённую трещинами-складками простынь. Голова Инеж улеглась на неестественно-горячую подушку. Всё вокруг было обжигающим на ощупь, как если бы она вошла в келья ада, но её все едино царапали осколки холода в груди.       — Дверь… закрыта? На щеколду? — спросила Инеж, когда он склонился к ней, окинув громоздкой тенью её маленькую фигуру.       — Д-да, — смято выговорил Каз, тяжело и сбито дыша. — Думаешь, кто-то зайдёт без стука в самый неподходящий момент?       — У Ишрама есть такая привычка, — она заставила себя усмехнуться, надеясь, что ей только послышалась напряжённость в этом смешке.       Инеж привстала на локте, чтобы тогда же задёрнуть штору и обрамить их в темень.       И услышать саркастичное фырчание Каза:       — Ты не доверяешь замку?       — На всякий случай, — попыталась оправдаться Инеж. — Вдруг кому-то правда придёт в голову выломать дверь, чтобы пожелать нам спокойной ночи?       Уголок его рта дёрнулся, пока он проводил пальцем по тонким завиткам шрамов на её надплечье, а Инеж ловила себя на мысли, как любила жизнь иронию.       Раньше она боялась Каза Бреккера. Боялась того, что человек, которого неспроста люди окрестили Грязными Руками за все его грехи, мог поступить с ней так же, как мужчины из «Зверинца». Первые недели в Клёпке Инеж засыпала некрепко и с опаской, вслушиваясь в крещендо его шагов за дверью, в чекань его тяжёлой клюки, и сжимала спрятанный под подушкой нож для разделки мяса, который она незаметно выкрала из кухни. Удивительно, что отныне лишь ему она могла доверить своё когда-то порабощённое тело.       Он снова поцеловал её. Медленно, с той реликтовой нежностью, за которой обозначалась острая чёткая грань; той, которую она больше всего жаждала от него получить, и Инеж не могла не думать о том, как всё-таки хорошо, что рядом с ней, в такой будораживший момент, был именно Каз. Что из всех существующих на планете людей только ему дано право прикоснуться к ней, как к своей женщине.       — Мы можем… ты хочешь… — он заметно растерялся, что было с ним крайне редко, но даже во мраке Инеж удалось разглядеть, как сверкнула робость в глазах Каза, как только он уложил пальцы на ткань её одежды. — Хочешь… снять?       Она подняла руку, с теплотой проведя тылом по его щеке.       — Сначала ты, — передала Инеж ему эту прерогативу. — Всё равно уже несколько пуговиц я расстегнула.       Каз не стал спорить с ней. Ловко маневрируя гибкими пальцами, он неспешно расстегнул остаток пуговиц на рубашке, и вскоре клетчатая ткань осталась лежать в тёмном углу вардо, открыв ей обзор на худое жилистое туловище. Ей не впервой видеть Каза без верхней одежды, но до этого дня в подобной практике не было ни намёка на страсть: они проверяли, выдержит ли он касание не только к рукам, а к огромному участку голой кожи.       Глядя на то, как он потянулся к штанам, Инеж принялась избавляться от своего верха. Каз же, услышав шорох напротив, вскоре поднял на неё глаза, и сделал он это в тот миг, когда с неё спал корсет, открыв ему вид на её голую грудь.       И тогда их взгляды соприкоснулись.       Что ж. Что ж.       Каз неотрывно, с какой-то зачарованностью, — той, которой он даже кучу денег никогда не разглядывал — смотрел на неё, но вдруг, будто решив, что смотрел он неприемлемо-долго, не нарочито отвёл взор и прокашлялся, как если бы с интересом изучал ткань занавески. Святые, неужто человека, который привык крошить головы врагам и превращать их плоть в кровавое месиво, мог до такой степени смутить вид на полуобнажённую женщину?       — Каз, — мягко прошептала Инеж его имя.       Может, и впрямь не надо было ей бояться? В «Зверинце», только она оголялась, её нетерпеливо валили на кровать, но никого из её клиентов не мучило стеснение.       — Посмотри на меня, — попросила она, укладывая пальцы ему на линию челюсти и переворачивая лицом к себе.       И он посмотрел на неё. С почтением, с немым обожанием, с тем священным трепетом, коим простой равкианский люд созерцал иконы Санкты-Алины.       Инеж бы свернула горы, лишь бы он смотрел на неё так как можно чаще.       Подавшись вперёд, она обхватила его предплечье, на котором мастера выгравировали ворона, пытавшегося испить из пустого кубка, и прижалась к плечу, вмиг прогнав волну мурашек, когда обнажённая грудь ощутила прикосновение к голой коже. Свободной рукой Каз обнял её за тонкую талию, а минутой позднее она вновь повалилась на спину, очутившись под его сильным и некогда так же изломленным телом.       Не успела Инеж привстать и воззриться на него, как вздрогнула, уловив в этой энтропии чувств рябь поцелуев по кольцам рёбер, по тому месту, где сердцебиение предательски громыхнуло на его касания, будто само сердце искало Каза, старалось дотянуться до него в этом хаосе, по боку, на котором всё ещё высекался перламутровый штрих шрама от ножа Омена. Растрёпанный, пунцовый до кончиков ушей и такой желанный, Каз уложил голову ей на живот, глядя так, будто не видел перед собой ничего, кроме неё.       — Инеж, — сорвалась с его уст изнеможенно-изнеженная хрипотца. — Я… я много раз видел голых женщин.       — Ты очень не вовремя решил мне в этом признаться, — помрачнела Инеж, и та метафоричная завеса, что служила ей спасением, опала, заставила потянуться, чтобы хоть немного скрыть наготу от глаз Каза. Она больше не была такой непривлекательно-худой как в подростковые годы, а время сумело сгладить её угловатость, но ей всё равно было далеко до форм и приятных изгибов многих своих сверстниц.       — Нет-нет, — спохватился Каз, уложив свою руку на её, но не спеша отвести ту в сторону. — Не прячься от меня. Я не хотел сказать тебе что-то обидное. Я видел голых женщин. Видел совокупляющиеся пары. Только видел. Издалека. Ты, наверное, и сама понимаешь: я ни к кому не прикасался с десяти лет. Я плохо разбираюсь в том, как правильно действовать. Я не знаю, как твоё тело будет реагировать, не знаю, смогу ли я распознать эту реакцию вовремя и как надо, не знаю, от каких действий тебе будет хорошо, а от каких больно. Поэтому говори со мной. Говори, если тебе будет неприятно или захочешь остановиться.       Тронутая его заботой, Инеж безмолвно кивнула.       Про себя она тяжело вздохнула: бывший гаптофоб с практически нулевым сексуальным опытом и женщина, которую страшила мысль, что когда-нибудь ей снова придётся лечь в постель и отдать себя мужчине на растерзание — не безумие ли, что из всех людей на свете они выбрали именно друг друга для этой ночи?       Но жизнь любила не только иронию, раз уж сценарий к их судьбам таил в себе столько безрассудства.       — А если вдруг ты не сможешь сказать, — продолжил Каз, — то можешь ущипнуть меня, укусить, сломать нос и размазать кровь по лицу. Только не кричи. Будет не очень весело, если весь караван ворвётся сюда на твой крик и неправильно поймёт ситуацию.       А после этих слов, лишаясь последней брони, они сняли и штаны. За ними и панталоны — последнее, что скрывало наготу.       Все звуки, которые только мог словить слух, сузились до модуляции сердцебиения за её рёбрами да шумом потоков крови, с рёвом бьющихся о своды вен. Тень Каза падала на неё, размывала поле видимости разлитыми чернилами глубокой ночи и темени фургона, но впервые за все разы её страх оказался хоть и не полностью, но притуплён: Каз привык источать холод и удерживать вокруг себя ледяные стены, но внутри него, в душе, к которой он указал ей стезю, горел огонь, который сжигал добрую часть её тревог.       Его колено пало на простынь, прямо меж её раздвинутых бёдер.       — Расслабься, — проронил он, и Инеж явственно расслышала в голосе Каза долю беспокойства.       Она незаметно поёжилась, услышав шорох короткой возни, ощутив, как дёрнулся его таз, как кончик члена вскоре упёрся ей между ног. Струнно-напряжённая, Инеж напоминала тетиву, готовую выпустить в никуда стрелу, и она замерла, не дыша, когда Каз осторожно толкнулся в неё, срывая последнюю преграду. Сердце просилось наружу, а дыхание перехватило. Чувство наполненности было болезненным, отдающимся дискомфортом, и как бы она ни пыталась подавить ропот той девочки, которая молила прекратить измываться над ней, Инеж зашипела, почувствовав жжение от углубившегося проникновения.       Каз мигом застыл, обеспокоенно воззрившись на неё сквозь мглу вардо.       — Инеж, — тихомолком, на шумном выдохе, позвал он, и, не дождавшись, когда она ответит, уже собирался было выйти из неё, но Инеж вовремя успела обхватить его за плечи и предотвратить задуманное.       — В-всё хорошо, — сипло пролепетала она, проводя руками по его спине, по напрягшейся шее, усыпляя тревоги, которые могло породить его неумело скрытое волнение. — Пр-росто последний раз был… десять лет назад. Ощущения могли поменяться.       — Ты уверена, что не хочешь остановиться? — аккуратно поинтересовался Каз.       — Уверена, — нет, Инеж не была уверена (по крайней мере не так, как он того хотел), но, глуша и без того чахлый испуг, усмиряя лёгкую дрожь, она поёрзала под ним. — Всё хорошо, Каз. Всё будет хорошо. Первый раз намного болезненнее, а это… это пройдёт.       Каз едва заметно сжал челюсть, и только она подумала, что он вознамерится оставить её слова и заверения без внимания, прервать всё, тот подался к ней, обвил и стиснул её плечи и обнял. Одна его рука зарылась ей в волосы, беспорядочно раскидавшиеся по постели, пальцы принялись путаться в прядях, баюкая страх, отвлекая от боли, от гнетущих воспоминаний. Каз был больше, мощнее её, и собой он практически обволакивал Инеж, как исполинский щит, купол, под которым она всегда будет в безопасности, и в этом блаженном тепле, в этом умиротворении, соприкасаясь с ним одинаково раздробленными душами, Инеж чувствовала себя самой любимой и желанной.       Он вошёл глубже, до упора, делая несильные толчки и давая ей свыкнуться.       Боль притупилась, и Инеж, рвано дыша, скрестила ноги за его поясницей, давая ему проникнуть под другим углом. Каз двигался в ней раздражающе-медленно, и между вдохами-выдохами, ставшими общими, она позволила ему ускориться: всё равно из всего, что ей довелось испытать во время драк в Бочке и боёв с работорговцами, отголосок былого жжения был самым безобидным.       Они сплелись на её кровати в клубок жара, неловкости и любви, новой и ещё не опознанной.       Каз следил за каждым её движением, каждым вздохом, будто хотел не только убедиться в том, что её не тревожила их близость, а ещё и чтобы они отпечатались в его памяти, когда придёт время возвращаться в Керчию.       Он поцеловал её. Горячо, размеренно.       — Всё хорошо? — шепнул Каз ей в губы.       Инеж кивнула, хоть и не сразу, дёргано.       — Хорошо, — согласно выдохнула она.       Потому что так оно и было: больше никакой боли. Это было приятно. Всё протекало так неспешно, так естественно, что Инеж забыла, что всё могло быть хоть как-то иначе.       Она двинулась ему навстречу, насаживаясь на его член, сжимая его в себе, улавливая, как он пульсировал внутри неё, и Каз заглушил гортанный стон, зарывшись лицом ей в волосы. В какой-то момент темп движений, глубина, интенсивность — всё перестало быть просто приятным. Этого было много, но ей казалось, что она нуждалась в том всё больше и больше.       Каждый последующий толчок даровал новые ощущения, и скоро время перестало иметь смысл, деформировалось в эфемерное ничего, растворилось, как и каждая мысль, которая сиротливо блуждала в подкорках сознания. Был только Каз: вокруг неё и внутри.       Их тела одновременно содрогнулись в предвестии грядущей разрядки. Жар от прикосновений разросся с геометрической прогрессией, запульсировал с новой необузданной силой, обхватил каждую незаполненную клетку, и результат их общего вожделения забился в ней, излился белой тягучей вязью, заполняя её лоно и нутро, срывая кандалы того, что служило частью их брони.       Какое-то время Каз просто лежал на ней, тяжело дыша уткнувшись виском ей на грудь, пока Инеж лениво гладила его влажные волосы, да и её глаза были сонно открыты, бездумно смотрели на него, без сил развалившегося в её постели.       Он что-то пробормотал, — что-то неразборчивое, несуразное, она и не смогла понять — после чего, неохотно привстав, поплёлся к ней. Голова Каза бухнулась на подушку, а рука потянулась и схватилась за одеяло, что тут же взмыло и припало к их горевшей коже. Ткань неприятно липла, и не будь разум Инеж так занят новыми ощущениями, она бы сморщилась и немедля буркнула, что надо бы пойти помыться. Так или иначе, эта мысль мимолётно, с каким-то демонстративным безразличием, вспыхнула в ней, когда Каз притянул её в свои объятия.       Он впервые обнимал её так судорожно.       — Каз, — слегка обеспокоенно окликнула его Инеж, поглаживая маленькой ладонью по взмокшей спине. — С тобой всё хорошо?       — Я хотел задать тебе тот же вопрос, — робко изрёк он, прильнув губами к её голому плечу. — Как ты после… всего… этого?       Она была свободна. Пусть какой-то частичкой её всё ещё пленило прошлое, оставив неизлечимый след, по большей части в эту ночь Инеж обрела свободу.       Глухо хихикнув, чувствуя себя тако-о-ой счастливой, она съёжилась и наконец-то обняла Каза в ответ, прижалась к нему, мечтая жить этим прекрасным мгновением намного дольше, чем крохотный остаток ночи.       — Ты моё спасение, Каз, — проворковала она, плавно проведя носом по впадинке за его ухом и ловя то, как он мелко дёрнулся от лёгкой щекотки.       А потом они говорили, общались, смеялись, будучи беззаботными и такими простыми, будто не было в их жизни ни Баржи Жнеца, ни «Зверинца», ни перчаток, ни страхов, с которыми они помогали друг другу бороться. Были лишь они, счастливые, словно дети, свободные и нашедшие один в другом твердокаменное утешение и неоспоримый смысл бросить вызов себе и своим тревогам. Были лишь они под этим звёздным небом, под куполом вардо, познавшие тот аспект волнительного неизведанного, знаменующего жажду к воле.       Инеж растроганно улыбнулась, когда Каз подхватил её руку, точно та была пёрышком, и прижал к себе, чтобы поцеловать сжавшиеся пальцы.       — Знаешь, — проговорила она, — я бы, конечно, очень хотела завалиться в постель и проспать без задних ног до обеда, и я даже уверена, что и ты хочешь, но мы намокли как два огромных кальмара. Ночь сегодня тёплая, так что можно было бы пойти искупаться в озере.       — Что ж, — незамысловато ответил Каз, потянувшись к отброшенной в сторону одежде, — озеро так озеро.       Привыкнув вскакивать с постели в любое время и по любой проблеме, он потратил считанные секунды, чтобы одеться. Инеж же покачала головой, только поняв, как не хотела погружаться в поношенную за весь день ткань после их бурного соития.       — В Кеттердаме один плюс: можно просто накинуть полотенце и пойти в ванную, а не заново одева…       Но не успела она договорить, как уже вполне себе одетый Каз, не проронив ни слова, накинул на неё одеяло и замотал её в него, как в рулон.       — Каз! — громким шёпотом воскликнула она. — Ты что делаешь?       — Как это, что? — как ни в чём не бывало заговорил Каз, закинув её, дёргающую ногами, себе на плечо. — Ты не хотела одеваться, поэтому я замотал тебя в одеяло.       — Маленький шеврати, ты же не собираешься тащить меня так до озера?! — протараторила Инеж, и пусть она старалась звучать хоть немного рассерженно, в груди зарождался грозящий сорваться заливистый смех.       И, судя по всему, опасения её подтвердились, потому что Каз открыл щеколду и толкнул дверь.       — Почему бы и нет? — заговорщически полюбопытствовал он, пока она, всё ещё выражая протест и негодование, продолжала неистово дрыгать ногами, время от времени прозывая его всеми неласковыми выражениями как на сулийском, так и на керчийском. — Если застанем кого-то по дороге, попытайся спрятаться. Я скажу, что проголодался перед сном и взял огромную лепёшку. В темноте всё равно не разберут.

* * *

      Утром караван собрался у костра. Кустистый дым взметнулся, достигая ультрамариновых небес, пока на огне жарилась уже третья курица.       Глядя на трещавшую напротив разрушительную стихию, Вемала отломила кусочек козьего сыра, но не успела она отправить кушанье в рот, как рядом раздался голос до этого с интересом озиравшегося мужа:       — А куда делась наша сладкая парочка? — хмыкнул Мойо.       Вемала улыбнулась ему уголком рта.       — Любовь моя, оставь молодых в покое. Им и так не очень много времени осталось провести вместе, — усмехнулась она, наконец-то откусив желанный сыр.       — Но они взяли по паре кусков курицы и просто исчезли. Даже не дождались, когда принесут традиционный сулийский гулаб джамун. Инеж ведь их с детства любит, и Каз бы попробовал.       — У них ещё будет возможность. Просто дай им насладиться друг другом, пока Казу не придётся вернуться в Кеттердам. А когда Инеж будет плыть к нему, я соберу ему целый кулёк пончиков.       Мойо хотел было поспорить, но выдохнув, заставил себя согласиться с женой и продолжил свой завтрак.       А Каз и Инеж, тем временем, притаились в маленькой тенистой рощице неподалёку от каравана. Поедая всё ещё горячую курицу и запивая её сладким чаем, они обсуждали всё на свете, будто боялись упустить что-то важное и разойтись в недомолвках (даже если под недомолвкой будет подразумеваться что-то до смеха мелочное и пустяковое). Каз вытянул сломанную ногу, согнув вторую в колене, и Инеж неплохо воспользовалась ею, чтобы облокотиться на что-то. Для вида поворчав, что рядом было целое дерево, на которое можно было улечься спиной, Каз всё-таки уступил ей, а вскоре и вовсе приобнял одной рукой.       Другая же была занятая тем, что лежало на подносе с завтраком.       — Ты как оказался здесь, начал нормально питаться, — завороженно пролепетала Инеж. — Может, всё-таки останешься?       — А кфо бует зарабафывать... — запнувшись, Каз всё же проглотил добротный кусок лепёшки и продолжил: — А кто будет зарабатывать деньги, чтобы купить тебе вафли и новые пушки?       — Ах, ну раз вафли… — якобы понимающе протянула она. — Но я предупреждаю: если в следующий раз ты меня, не одетую, снова обмотаешь в одеяло и вынесешь из фургона, то никакие вафли тебя не…       Но не успела Инеж договорить, как в сочной листве раздался шорох. Напрягшись, она обернулась в надежде, что то не окажется притаившийся недруг или работорговец, — хотя последнее было бы кстати: им с Казом вдвоём одолеть его проще простого — но оттуда вскоре вышел, секундой ранее недоуменно озирающийся, высокий сулиец.       Инеж облегченно выдохнула.       — Что-то случилось, Ишрам? — спросила она на их родном языке.       — Да я… — неловко начал юнец, проведя пальцами по волосам на затылке. — Шёл себе, шёл. Думал, куда вы делись, и тут заблудился. Так вы помирились?       — Мы и не ссорились, — слегка удивилась Инеж, пригубив тёплый чай.       — А, да? — с какой-то необъяснимой радостью уточнил Ишрам, как вдруг вновь поник. — Я просто вчера ночью проходил мимо твоего фургона, услышал скрип кровати, будто кто-то дерётся. Думал, ты Казу хребет ломаешь.       От услышанного Инеж подавилась чаем. Выронив из рук чашку и расплескав по траве остаток напитка, она громко закашлялась в кулак, и пока Каз, что-то бормоча себе под нос, принялся учтиво побивать её по спине, Ишрам, видимо, понял, что ему были не очень-то и рады, и неторопливо поплёлся прочь.       — О, Святые! — уже на керчийском простонала Инеж.       — Что он сказал?       — Я не буду это переводить! — Каз на то фыркнул, и она, возмутившаяся такой реакции, продолжила: — И вообще, мы не договорили насчёт твоей вчерашней аферы: вчера я сделала вид, что собираюсь тебя утопить, но если такое повторится ещё раз, я утоплю тебя по-настоящему. Я хотела просто ополоснуться, как любой нормальный человек, а не побороться с клубникой за то, кто окажется краснее, поэтому в следующий раз одеваемся и идём к озеру. Или в ванную, если будем уже в Кеттердаме.       Каз изогнул бровь, как сделал бы, пожелай он вступить с ней в словесную перепалку, но, чего Инеж не ожидала, так это того, что он бесхитростно улыбнётся ей.       — В следующий раз, — многозначительно повторил он, притягивая её ближе, чтобы любовно поцеловать в висок, а следом прижать к себе и уткнуться щекой в копну волос. Инеж только сейчас осознала, что её мимолётные слова были подобны обещанию, тому, что гнет прошлого и впрямь остался позади, и сама не смогла сдержать улыбки. — Мне нравится, как это звучит, любовь моя.       Усмехнувшись, она откинула голову и протяжно прильнула губами к его шее.       — И мне, — тихомолком созналась Инеж. — Мне тоже нравится.