Пока время ждёт.

      Последние шесть лет Инеж жила в практически сомнамбулическом состоянии.       Боль следовала за ней по пятам. Сначала слабо, ненавязчиво. Как неожиданный гость, неловко переминающийся с ноги на ногу у порога и вопрошающий с раздражающей учтивостью: «хозяин, не позволите побыть у вас ненадолго?». А после, распознав в ответном молчании разрешение — вгрызаясь в затылок, неумеренно и полоумно проходя по вискам ленточной пилой.       Легко свалить это на модификацию организма… если отбросить то, что вкупе с этим она не помнила целый отрезок из жизни и ещё столько же жила как в трансе.       Её утащили из родного дома как рабыню, а приволокли обратно на политическом флоте изгнанной преступницей — не это ль абсурд для той, которую сначала подложили под вереницу мужчин, слишком взрослых и грубых для неё, а позднее обвинили в преступлениях, которых она не помнила? Не это ли абсурд для той, которую родня спустя годы разлуки встретила с… изумлением, — не радостью, не обескураженностью, а с чистейшим изумлением сродни «ты что, вернулась?» — а потом, будто опомнившись, признала в ней свою?       Тело какое-то не своё, чужое. Разум — тоже.       Странности замечать Инеж начала почти сразу.       В двадцать подруги и кузины из каравана о чём-то шептались, пока она стояла достаточно далеко от них, чтобы ненароком не услышать ничего из их тайного говора, а родители как будто то и дело норовили что-то скрыть от неё (что именно — она не спрашивала, по-детски страшась узнать, что это как-то связано с её прошлым в борделе или брошенной в окружении каравана угрозой господина Мередита, что если она ещё раз сунется в Кеттердам, то это опрометчивое действие закончится её казнью). В двадцать три она заинтересовалась кухонным ножом, — заинтересовалась весьма неадекватно, стоило отметить — и, пока никто не видел, очертила лезвием в воздухе пару точённых взмахов, явно не из тех, которыми сулийские хозяйки разрубали свежие коврижки.       В двадцать пять Инеж задержала взгляд на равкианском солдате в Карьеве, и как ни спрашивай, а она не сможет внятно объяснить, отчего так оцепенела при виде скрывавших его руки чёрных кожаных перчаток.       Иногда ей казалось, что её тропа изначально — поле, усеянное шеренгой глянцево блестевшей герани, и с четырнадцати лет бег по тому полю уже не был таким свободным, как раньше: ступи не туда, и наткнёшься на шипы, изрежешь стопы в кровь и примешься младенчески-беспомощно ползти, сильнее сдирая кожу. Инеж думала, что если ширма беспамятства спадёт, если она ненароком вспомнит всё, то шипы эти вырвутся из земли, снесут цветочный пух и закуют её в непроходимый лабиринт, если и вовсе не проткнут одной из тысячи угольных пик.       Инеж ловила себя на мысли, что это единственная боль, которую она в одночасье боялась и благоволила ощутить.       В наступившие двадцать шесть, когда уже и подходящий жених нашёлся, и предстоящая свадьба не за горами, её посетило неведомое предчувствие: кому-то плохо. Кому-то, кто далеко от неё, кого, скорее всего, она и не помнила, — но, возможно, очень хорошо знала в те годы, которые остались в забвении — и будто бы этой мысли было мало, так вместе с тем давало свои всходы наваждение и то, что плохо этому человеку без неё. Сулийцы издавна верили, что между близкими людьми устанавливалась непорочная нерушимая связь, что боль их — общая, и если это так, то Инеж по-зверски снедало, что она не могла быть рядом и стать утешением.       В вечер перед свадьбой, когда затылок царапало наждаком, она провожала гаснущий пурпур и молилась за беспокойно мечущуюся душу того, о ком ей довелось забыть.       «Я не знаю, кто ты, не знаю, где ты, но, пожалуйста…       …пусть с тобой всё будет хорошо».

* * *

      — Инеж, не вертись!       Возившаяся подле старушка Джая, выводящая на её шее мехнди-васну, наконец не выдержала, а, отойдя, чтобы осмотреть проделанную работу, разразилась недовольным «уф-ф-ф».       — Криво и косо из-за твоей неусидчивости, — проворчала она, стукнув скорлупой с краской о ближайшую тумбочку. — Ради всего святого, как будто с маленьким ребёнком! Деточка, да ты с самого утра сама не своя.       В голове раздался звон, и Инеж поднесла к лицу ладонь, пряча заслезившиеся глаза.       В виске неистово пульсировало, так, как, наверное, ещё ни разу до этого. Кажется, что один из сосудов, не выдержав, вот-вот лопнет и зальёт черепную коробку алым.       Где-то там её ждал прекрасный пока-что-жених, человек, которому велено судьбой стать её мужем, с которым она создаст семью, а после встретит остатки молодости и старость, заживёт — или попытается зажить — нормальной жизнью. Каков будет общественный резонанс, если по пути к алтарю она внезапно потеряет сознание?       — Прошу прощения, — на тяжёлом выдохе пробормотала Инеж, смаргивая непрошеную влагу. — Просто… волнуюсь перед свадьбой.       Не удовлетворившаяся таким ответом Джая всплеснула руками.       — Варис, — буркнула та её матери, — разберись ты, мать невесты.       — Джая, прошу, — полушепотом обратилась к ней Варис, осторожно уведя Инеж подальше от негодующей старушки, — вспомни свою свадебную церемонию. Вспомни и мою. Мы все волновались.       — Да, все волновались. Но не все мешали выводить священный свадебный узор!       В виске резко стиснулось, сжимаясь, скручиваясь в узел, пульсируя, и Инеж приложила нечеловеческие усилия, чтобы не попросить их заткнуться.       «Да что со мной происходит? Почему именно сегодня?» — взъелась она неведомо на кого.       Как только равновесие пригрозило пошатнуться, она дрожащими руками потянулась в темноту вардо, пытаясь сориентироваться, не пасть на колени, не вызвать новый ворох вопросов. Тело, невпопад с сознанием слишком взрослое, показалось как никогда чужим, живущим своей жизнью, не внимая её настрою и желаниям. Ноги словно залиты свинцом, сердце — кровоточащее, заклёванное кем-то, и почему-то под «кем-то» вызывался фигурировать могучий дикий ворон.       Сознание резво сколлапсировало.       Дурное чувство вперемешку с ощущением, что она делала ошибку.       И голос. Множащийся, грубый, точно повторяющий: «вспомни, вспомни».       Инеж сама до конца не осознавала, хотела ли вспоминать.       «Лучше горькая правда, чем сладкая ложь», — но, быть может, она врала всем вокруг и в первую очередь себе? Ей невдомёк, насытилась ли она этой ложью, скручивало ли горло в удушающих спазмах или рассудок жаловал ещё и ещё, пока он не тронется от избытка этой прельщающей лжи.       — Джая, — вновь тяжело выдохнула Варис. — Ты сама знаешь, как тяжело перед свадьбой. Все переживают.       — Переживают? — хмыкнула старуха на свойственный ей манер. — Так переживай, но не мешай людям работать! Все узоры искажены, глянь! А что скажут вам с Раваном родители Ананда, увидев это безобразие? Вряд ли его мать порадуется, увидев, что их невестка выходит замуж за их единственного сына в таком виде.       — Сейчас их мнение меня беспокоит в последнюю очередь.       Инеж почему-то вспомнила того солдата в Карьеве. Вспомнила его перчатки, чёрные-чёрные, как беззвёздное небо ночи. Может, неспроста она замерла, увидев их? Как и неспроста за ней часто следовал ворон, по-человечьи разумно смотревший на мир беспросветно-чёрными глазами, неспроста её тянуло сделать пару движений ножами, будто она сошлась с кем-то невидимым в кровопролитном бою.       В такие моменты Инеж боялась себя. Боялась того, кем она была, образа, который выветрился из головы, но старательно цеплялся кончиками когтей за её сознание.       Надо бы занять себя, чтобы отвлечь от сверлящей головной боли и спора матери с Джаей. Какие узоры будут на Ананде? Предпочтёт ли он зелёную мехнди-мангалу, чтобы они были похожи как истинные жених с невестой, или выберет жёлтую сурью-патх с солнцами по обе стороны шеи? Как он отнесётся к её раздражающей робости и испуганному взгляду в их первую брачную ночь, когда Инеж всё равно, как ни пытайся побороть это сравнение, вспомнит мужчин из «Зверинца»? Скольких детей он захочет? Подойдут ли ему кожаные перчатки?       От последнего вопроса Инеж оторопело округлила глаза.       И почему она подумала об этом? Ананду не нужны перчатки, у него и без того красивые бронзовые руки настоящего сулийского мужчины. Их незачем прятать.       Но образ будущего мужа в кожаных перчатках всё равно настойчиво лез в голову, заполнял мысли. И руки у него отчего-то становились другими: какими-то бледными, костлявыми, неправильными каждым резким углом, со шрамами. Точно такими же, которые серебрились на её теле, такими же, каких Инеж не знала точного происхождения.       И вдруг в черепной коробке так заболело, так затрещало, как никогда раньше с ней ещё не было.       Как будто на живую отрывали кровоточащий скальп, как будто чья-то крепкая ручища крушила череп в своей твердокаменной хватке. Не ухватись она за что-то, — в состоянии том уже не разберёшь, стена это или небольшой столик — Инеж бы повалилась на пол, хватаясь за остервенело пульсирующие виски. Дыхание участилось, вырываясь гулкими толчками из разомкнутых уст, а периодичность смены тех самых кадров безумствовала.       Она подняла взор, незряче уставившись перед собой, на мать и Джаю, прекративших спор и обеспокоенно обернувшихся к ней.       Боль, секундой ранее фантомная, чувствовалась иначе.       Переместилась. В совсем другое место.       К тому самому органу, который привык решать за неё.       — Инеж? — осторожно окликнула её Варис в душащей тишине.       Она не ответила.       Скованная в тремор рука возвысилась к уху, за которым был аккуратно заправлен белоснежный жасмин. Она обхватила его с особой щепетильностью, уложив жасмин на ладонь, но, ненадолго задержав отчуждённый взор на цветке, глядя на него так, словно тот символизировал одним своим существованием всю ложь этого мироздания, стиснула его в дрожащий кулак, комкая лепестки.       Комкая так, чтобы в следующий миг без зазрения совести кинуть его на пол.       Так, чтобы поднять глаза и заявить без сомнений:       — Свадьбы не будет.

* * *

      Забавно, что ещё полчаса назад она считала, будто упавшая в обморок невеста могла стать настоящим фурором в караване. Это ведь, если так подумать, мелочь. Вот невеста, которая вместо того, чтобы выйти к любимому жениху украшенной в мехнди-васну, убегала от него с так и не начатой свадьбы, и впрямь произвела на всех и каждого немалое впечатление. Недаром, что вовсе не лучшее. Ничего не понимающий Ананд кричал, пытаясь поспеть за ней, пока его родня спешила вклиниться и разобраться с произошедшим, но, разгневавшись, он отмахнулся и позволил родителям невесты самим вразумить дочь.       Инеж неслась, минуя поле низкорослой зелени, впервые за шесть лет позволяя течь по щекам слезам не то тоски, не то гнева: на Кеттердам, на родителей. На саму себя, в конце концов.       Мать с отцом, ещё ничего не понявшие, окликали её, пытаясь догнать, но она убегала от них, пока ноги не загудели, пока сердце не принялось разрываться от всего осознания.       — Вы знали! — не выдержала Инеж, остановившись и обернувшись к ним, в первый раз за всю жизнь позволив себе повысить на родителей голос. — Вы всё знали! Все эти шесть лет вы всё знали!       Словно получив словесную пощёчину, Раван замер. В глазах его блеснуло неподдельное замешательство, неверие, нежелание верить в то, но стоило принять, стоило осознать случившееся, как он отстранёно воззрился на неё и стиснул челюсть. Стоявшая плечом к плечу к нему Варис, тягостно вздохнув, и вовсе поникла.       Они знали. Все шесть лет.       У Инеж не было сомнений.       Теперь всё вставало на свои места: руки вспоминали полузабытые движения, когда хватались за черенок кухонного ножа и чертили незримые росчерки в воздухе, ворон, следовавший за ней — тот самый, которому она дала имя, окрестив в честь дяди, а перчатки того солдата…       Перчатки.       «Каз…», — скорбно прошелестело в сознании одно единственное имя, которое за последние годы Инеж более не вспоминала.       Она забыла его. Не похоронила. Не отомстила. Отказалась от него. Отказалась ещё в Керчии, в резиденции Вегенера, когда отчаянно и строптиво открещивалась от любой связи с ним всеми своими святыми, отказалась, когда находилась в достаточной близости с советниками и всё равно не убила ни одного из них, когда разрешила Ананду надеть ей на палец кольцо со священным сулийским турмалином и согласилась стать его будущей женой.       Когда позволила убийцам Каза безнаказанно здравствовать шесть лет.       — Инеж, — не сразу уронил Раван, стараясь глядеть на неё в упор, и голос его поначалу прозвучал неразборчиво, — есть вещи, которые тебе… стоило оставить забытыми. Его — тоже. Мы хотим для тебя жизнь лучше, чем ту, которую он мог тебе дать.       Она покачала потяжелевшей головой.       Нет, это ложь. Жизни лучше у неё быть не могло. Она сама, собственноручно, пойдя на поводу самоуверенности, лишила себя её, когда в тайне от Каза пошла просить помощи у врага, наивно полагая, что он и правда поможет ей.       Её трясло. Если не взять себя в руки, то, кажется, от неё ничего не останется.       — Мы не просим тебя сейчас же вернуться и выйти за Ананда, — заговорила слишком чуткая до чужой боли Варис прежде, чем то успел бы сделать её муж. — Мы поговорим с ним, поговорим с его семьёй, попытаемся что-то придумать, чтобы отложить свадьбу. Или отменить, если захочешь. Дай себе время, попытайся пережить эту боль, вспомни, что всё произошло так давно…       — Давно? — вскинув доселе опущенную голову, переспросила Инеж так, как если бы в одном этом слове скрывалась вся существующая во вселенной издёвка. — Для меня всё ощущается так, будто это была вчера!       Как будто кровавый рассвет над пробуждающимся Грюнкифе восстал вчера. Как будто совет вероломно напал на них вчера.       Как будто Каз умер на её руках лишь вчера.       Что сделал с ним совет? Бросил ли в том лесу, чтобы его труп доели дикие звери, или глумливо опутал шею петлёй и повесил в центре столицы?       «Что нам сделать с ним дальше? Отрежем ногу? Вырвем глаза? Или лучше голову? Как думаете, его величество поднимет нам зарплату, если мы попросим мастеров прикрепить голову Бреккера ему на стену?»       Сколько лет миновало с той поры, сколько воды утекло в никуда, а Инеж помнила фамильярные речи того советника так, как если бы только что услышала их. Неужто такова правда? Неужели пока она размеренно и преспокойно жила, строила что-то новое на оставленном Кеттердамом пепле, не помня ничего и не предполагая, что таилось в тех забытых годах, отрубленная голова Каза висела в кабинете Вегенера? Неужели советники, как шайка гнусаво хохочущих гиен, отрезали ему руки и ноги, вырвали глаза, чтобы держать их у себя как трофеи?       — Они убили Каза… — прошептала Инеж достаточно громко, чтобы быть услышанной, и проглотила горечь от не прозвучавшего «из-за меня». — И все эти годы жили безнаказанно.       Она провела тыльной стороной ладони по воспаленно покрасневшим глазам. Отвернувшись, Инеж шмыгнула носом и зашагала обратно к лагерю.       — Но мне пора потревожить их покой, — фраза прозвучала чуть громче обычного — громче, чем нужно было, чтобы родители услышали.       — Что?! — ошеломлённо воскликнул бросившийся вдогонку Раван.       — Инеж, ты же не собираешься плыть в Керчию и встречаться с королём? — оторопело вопросила шедшая за ней Варис.       — Именно это я и собираюсь сделать. И даже не вздумайте меня останавливать, — не требующим спора тоном отчеканила Инеж.       — Прекрати! — с клокочущим в груди гневом крикнул не выдержавший Раван, резче ожидаемого схватив её за локоть и повернув к себе. — Прекрати немедленно! Перестань вести себя как ребёнок, который позволяет эмоциям бежать впереди неё! Ты забыла, что тебе сказал тот советник? Сунешься ещё раз в Керчию — и тебя сразу казнят. Ты его всё равно уже не вернёшь!       — Раван, — негодующе шикнула на него жена.       Это должно было быть привычно. Если мама всегда эмпатично отзывалась на чьё-то горе, каким бы надуманным оно ни казалось, то отец отличался от неё порой излишней прямолинейностью. Инеж в своё время привыкла к этому: слова у него, как и хватка, жёсткие.       Но сейчас пальцы сжимались в кулак. Глаза смотрели на него в упор, но не видели. Блестели сухо — отчаянием за гранью слёз.       Хуже всего то, что он прав. Она могла, очертив голову, кинуться в Кеттердам, в сам дворец, и сразить Вегенера прямо за длинным королевским столом, могла устроить поножовщину с оставшимся советом, убить каждого, швырнуть их тела на своеобразный хребет из покойников и превратить дворец в колыбель смерти, но это будет лишь искуплением. Расплата не вернёт ей Каза, не сотрёт въевшуюся под шкуру вину за его смерть. Она только даст его призраку обрести покой.       «Это стоит риска», — непреклонно и твёрдо.       Инеж — менее грубо, чем она сделала бы это с врагом — вырвала руку из хватки отца.       — Не верну, — повторила она смиренно, до ужаса смиренно, — может, и не верну, но отберу что-то взамен, чтобы уравнять счёты.       — Инеж, — голос Варис, ужаснувшейся от услышанного, почти сорвался, и она полузаметно качнула головой, как если бы норовя уверить себя, что сказанное ею не имело ничего общего с явью. — Ты ведь не убийца.       Много лет назад её — шестнадцатилетнюю младенчески беспомощную её — эти слова непременно отдёрнули бы, руки бы задрожали, уронив и без того неумело удерживаемый кинжал, и сама Инеж принялась бы неразборчиво и хрипло бормотать что-то в свои оправдания. Теперь же, когда за неё своевольно говорили скорбь, жажда мести и чудовищная тоска по Казу, зверски убитому из-за череды её смехотворных ошибок, этот эмоциональный шантаж терял былую силу.       Она не ответила. Ноги унесли её прочь по вечнозелёному травяному бархату, пока трясущиеся руки тянулись к лицу, размазывая по щекам соль новых слёз.       В кухонном вардо Инеж едва не перевернула всю гарнитуру. Её кинжалы — её Санкт-Пётр, Санкта-Алина, Санкта-Анастасия — так и остались в Кеттердаме, если только совет не превратил их в решето, и теперь она судорожно хваталась за обыкновенные кухонные ножи, надеясь, что в бою они будут не хуже привычных ей клинков.       Из миловидной невесты в отчаянную вояку, жаждущую кровавого массакра — до чего же удивительна их жизнь.       «И жестока», — мысленно отсекла Инеж, несясь по проторенной тропе до морского побережья.       Её «Призрак» тоже остался где-то в сотне и тысячи километров, застыв на годы одиноко прибитым к песчаному берегу столицы, но ей ничего не мешало тайно взобраться на любой плывущий в Керчию корабль, который причалит недалеко от одной из гаваней. Если это окажется торговое судно, она скроется во мраке трюма и не высунется, пока они не доплывут до пункта назначения. Если это будет корабль работорговцев, она разрежет горло каждому из них и пустит их тела на съедение диким тварям.       Взыграла ставка на невольничий корабль. К счастью, работорговец был один, побороть его и захватить судно не составило труда.       У штурвала Инеж судорожно вздохнула. Казалось, что по её венам вместо крови ретиво разливался жгучий холод. Она давно не ведала того чувства, когда ноги блуждали по трапу, по деревянной палубе корабля, когда море — неважно, невозмутимое или исступлённо буйствующее — становилось её верным товарищем и направляло в дальний путь. Скольких работорговцев она не осадила, пока жила в немилостивом забвении? Скольких детей не вызволила? Не пронзай её оглушающее отчаяние, не накрой её приливной волной боль утраты, Инеж бы задумалась, вдосталь поглотила эту энтропию из невероятных ощущений, но мир грубо и без предупреждений тыкал её носом в правду, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть.       Корабль понёсся по аквамаринам пенных бурунов. Волны хлестали, бились о корму, о гребной винт, разбивались на рой брызг.       Руки держались за пини штурвала с какой-то лихорадочностью. Пояснение тому пришло не скоро, лишь когда в глазах не просто защипало, а гипертрофированно расплылось в цветной ряби, когда надрывный всхлип сам нашёл выход из диафрагмы. Дежавю: девять лет назад Инеж точно так же, глотая слёзы горечи, уплывала из родного дома, когда караван был занят похоронами дяди и не мог вовремя застать её за попыткой побега.       Все существующие озарения вспыхивали в ней, будто огонёк на кончике фитиля обратился в пожар: вот же она, отравленная таллием, обессиленно ползущая к полумёртвому Казу. Вот же она, с боязливой осторожностью проводящая ладонью по его багровому лицу, чтобы стереть пролитую советниками кровь, но лишь сильнее размазывающая её по щекам и лбу. Вот она, инфантильно верившая, что он справится, что он выживет даже с такими ранами. Каз ведь всегда выживал, как бы его ни рвали и ни резали. Он не мог погибнуть. Не сейчас. Не так. Не из-за той, кому он доверял, кого любил.       Но вот она, брошенная любоваться беспощадной реальностью, с мёртвым Казом на руках, слишком поздно просившая прощения за то, как поступила с ним.       У её действия было слишком громкое эхо, и пусть пройдёт хоть двадцать, хоть сорок лет, она никогда не сможет сполна искупить свою вину.       Они должны были отомстить за банду вдвоём. Теперь Инеж приходилось в одиночку мстить за всех и за Каза.       Она убьёт Вегенера. Убьёт…       «Кто бы мог подумать, что у Бреккера будет настолько инфантильный паук, который ещё и бросит его в самый неподходящий момент!»       Инеж торопливо крутанула штурвалом, меняя курс по карте.       Первым делом она убьёт Гарвана. Лживого пса Гарвана, которому она однажды по собственной глупости доверилась, который сдал их королю, который стоял перед ней, держа оторванную руку Каза за тонкую кость, пока она сидела напротив, пытаясь защитить оставшийся от него холодный труп.       Помимо лицемера господин Мередит оказался редкостным трусом: он настолько боялся вероятности, что она вспомнит обо всём, боялся её, что в день слушания настойчиво советовал Вегенеру изгнать её из страны (хотя, спрашивалось, почему в таком случае не прибегнуть сразу к убийству? Неужто своеобразная благодарность за то, что она когда-то помогла ему с планом по свержению правительства?). На политическом судне он с какой-то намеренностью избегал её, чтобы позднее вновь очутиться с ней, бросить пару странных фраз и скрыться снова, и так до тех пор, пока они не прибыли к Равке.       Инеж помнила: Гарван довёл её до самого каравана и перед всеми, словно хотел, чтобы все это запомнили, пригрозил, что если она ещё хоть раз появится в Керчии, то её судьбой станет виселица. Его голос дрожал. Руки — тоже, и отвернулся от неё он торопливо, чтобы позже неестественным грузным шагом поплестись обратно и навсегда исчезнуть из её жизни.       Он боялся её. И не даром.       — Ты будешь первым, кого я прикончу, — остервенело прошептала Инеж клятвой в тишину морской пустыни.       Она отрежет ему обе руки — просто так, из обыкновенной кровожадности, взамен на одну отрубленную кисть Каза.       Она бы хотела убить каждого из них, всех до единого, и какая-то эгоистичная часть её, та, которой просто не могло в ней быть, которая была всё равно, что глубоким плевком на все заветы родителей и святых, желала убить всех, кто дорог кому-либо из совета. Тоже — просто так, чтобы все они очутились на её месте, чтобы поняли ту не по-человечески громоздкую боль, на которую обрекли её, почувствовали ту же агонию, в которой была и она.       Инеж на миг прикрыла глаза.       Что с ней будет после? Не лучше ли погибнуть в этом бою, забрав с собой опороченные души всей королевской своры, чем продолжить жить опустошенной оболочкой? У неё не осталось от Каза ничего, кроме стёртых временем воспоминаний. Она помнила их борьбу с перчатками, помнила мимолётные мгновения нерушимой идиллии, её нежелание отпускать его в лесу Грюнкифе, когда они прятались от всего мира под пледом, его первое и последнее «люблю», но остальное таилось в мареве тумана, становилось смутным, нечётким. Может, если она, пусть и с таким вопиющим опозданием, сокрушит совет и отправит шайку Вегенера гореть в аду, а сама последует за ними в ничто, скрытое за плеядой звёзд, Каз простит ей свою жестокую гибель. Всё равно другой возможности узнать, увидеть его снова, у неё не будет.       Первый день на корабле прошёл быстро. Второй протекал дольше. Третий, напротив,       шествовал к концу с мучительной медлительностью.       На четвёртый, когда багровел закат, Инеж причалила.       На четвёртый день она пришвартовалась у гавани Кеттердама.       Это как удар под дых. Когда согнуло, а очень хочется разогнуться.       Потому что этот город жил как ни в чём не бывало. Жил, много лет назад обчистив её, отобрав всё, что ей было важно, что она любила. Отобрав её банду. Отобрав у неё Каза.       Каз бы уничтожил Кеттердам, случись с ней что-то. Он сам в одну звёздную ночь, заплетая её волосы в косу, так сказал ей, а у Инеж не было причин не верить его намерениям. Он бы уничтожил этот город до мельчайшей песчинки, посмей он отобрать её у него, он бы превратился в яростный пожар, который сжёг бы всех до единого, после чего и сам бы сгорел в своём огне. Он бы не ждал шесть лет.       «Прости, что так долго», — про себя воззвала Инеж к его духу, надеясь, что тот мог услышать её мольбы о прощении.       Натягивая на себя убранство с капюшоном, найденное в трюме корабля, она спустилась на рыхлые бугры песков. Руки автоматически потянулись к ножам, и всё в ней напряглось в ожидании, что вот-вот из-за угла высунутся либо советники, либо Грошовые Львы, распознав в ступившей на территорию столицы сулийке того самого Призрака.       Инеж бегло прошествовала мимо прибережных кабаков и юркнула в город.       Кеттердам почти не изменился: те же таверны и заведения, которые были раньше, в те времена, когда она, по собственной воле сбежав из родительского крыла, жила здесь. Бронзовые и золотые шпили церквей всё так же высились к небосводу, точно желая дотянуться до самого купола, и если сверху, на самих крышах и угловатых зданиях, всё лоснилось напыщенным богатством, то внизу царствовала бедность из безработицы, протягивающей пустую шляпу в просьбе бросить хоть пару крюге. Рабочий класс же спешил пройти мимо, ссылаясь на то, что ни времени, ни денег при себе у них не было.       Но раньше бедняков было намного больше, и Инеж всерьёз изумилась, насчитав всего двух за весь свой путь.       Связано ли это с властью Вегенера? Или же…       «Господин Мередит на троне», — глухо отсёк разум спонтанное осознание.       Вегенеру никогда не было дела до простого люда. При нём страна беднела на глазах, при нём люди голодно глядели на поднимающиеся цены на продовольственные товары и налоги. Гарван, помнится, хотел, водрузив венец на голову, искоренить бедность, которую обрушил предыдущий король на Керчию, но в обмен на процветание он собирался вознести тиранию.       Могло ли быть так, что план Гарвана реализовался и кости Вегенера давно мертвенно охлаждались где-то в подворотнях, ожидая, пока собаки пустятся на них?       Тогда и Роллинс должен быть мёртв, а все Грошовые Львы отправлены вслед за предводителем.       Сливаясь с толпой зевак, Инеж стиснула черенок одного из ножей. Если корона и впрямь на Гарване, то он прикончил добрую половину тех, кто должен был погибнуть от её руки. Он разнузданно лишил её возможности поквитаться за каждую утрату, на которую её обрекли, и одним этим поступком Мередит удлинил воображаемый список причин, по которым она оставит на его месте труп в ближайшие недели.       — А-а-а-ах, — протянул какой-то старый мужчина над ней. — Хорошо живётся. Хорошо, что у керчийцев мозгов хватило выбрать на второй срок того же короля, а не попытать удачу с другим.       Инеж сцепила челюсть.       Кого бы они ни восхваляли, эти оды озвучены в адрес убийцы.       — Эт точно, — поддакнул его товарищ, продавец у обветшалого ларька с мощами святых.       — Да здравствует его Величество, — снова раздался голос старика.       — Да здравствует король Лампрехт.       Инеж замерла.       — Кто? — нечаянно вслух спросила она, судорожно обернувшись в поисках старца, но тот уже исчез в ватаге людей и пропал из виду.       Фамилия Лампрехт ей смутно знакома, но как ни напрягай память, а до истоков её Инеж дотянуться никак не могла.       — Подходите! — крикнул тот самый бородатый продавец. — Подходите! Мощи святых! Пальцы Санкты-Алины! Камни из почек Санкт-Петра!       — Господин, — торопливо выпалила Инеж, припав к ларьку.       — О, покупательница, как хорошо. Гляньте, — и прежде, чем она успела бы что-то сказать, бородач протянул ей… оторванное человеческое ухо. — Ухо Санкты-Елизаветы для прекрасной сулийской леди. Сделаю вам хорошую скидку. А вот…       — Что за король Лампрехт? — перебила продавца Инеж, слишком быстро устав от его бессмысленного лепета.       Изогнув бровь, бородач недоуменно почесал жёсткую чёрную бороду.       — Что значит «что за король Лампрехт»? Натаниэль Лампрехт, король Керчии. Что тут ещё объяснять? — едко усмехнулся он, уже было потянувшись за следующим товаром. — А вот это кишеч…       — Где Вегенер?!       Продавец от испуга едва не выронил продолговатую ленту, подозрительно напоминающую лошадиную кишку, но, придя в себя, нахмурился.       — Госпожа, вы что, с луны свалились? Вегенер шесть лет назад был у трона, полгода правил и наворотил тут дел, а потом сдох как сраная псина!       Мысли замыкались. Снова и снова.       «Мёртв?» — неверяще, глухо перестукнув эхом в груди.       Крещендо бессилия и ошеломления ударяло её о самое дно. Немыслимо: весь смысл её прихода в Кеттердам сводился до бессмыслицы. Все планы кровавой расплаты превращались в сплошное пустое ничего.       — К-как это сдох? — сбивчиво сорвалось с неё, пока пальцы беспокойно метались по поверхности ларька. — А совет? С ним-то что? Куарон, Трессерфил… Мередит! Гарван Мередит. Где он? Он всё ещё при совете?       — Гезена ради, дамочка, — не на шутку удивился собеседник, — где вы были все эти годы? Вся шайка похоронена. Гарвана, поговаривают, и вовсе нашли в подвале его особняка связанным и расчленённым до неузнаваемости. Полно вам! Зачем эти страшилки милой девушке? Лучше посмотрите, какие у меня красивые… эй, вы куда, я же вам скидку обещал сделать!       Инеж его уже не слушала. Смешавшись с потоком, она понеслась, самой не зная, куда, не зная, где окажется, куда приведёт её путь.       Получается, всё зря: что человек, когда-то бросивший бомбу на Клёпку и положивший конец их банде, что тот, который стремился свергнуть правительство и предал её ради своих идеологий — оба мертвы. Она уже никогда не утихомирит внутреннего зверя, одичало жаждущего крови врага во имя собственного покоя. Она не отомстит за покойного Каза, не искупит свой грех перед ним, не будет той, кто ворвётся во дворец распаленной идеей хтонического возмездия.       Ради чего он тогда столь жестоко погиб? Чтобы в итоге она забыла о нём на шесть лет? Чтобы едва не стала женой другого мужчины, подарившем ей кольцо с турмалином, и позабыла о том, который мог подарить ей весь мир? Который помог бы её небу упасть?       Инеж полузабытыми движениями взобралась на одну из многочисленных крыш.       Каким же дивным казался Кеттердам с высоты: каким-то неправильным, неестественным, вычурным. Слишком амбивалентным по своей сути: бедность смешивалась с роскошью, добродетель — с пороками, прекрасное — с омерзительным. Но что прекрасного могло быть в городе, который отобрал у неё всё, начиная с невинности, оставленной в борделе, и заканчивая людьми, растоптанными в пыль чужой враждой и идеями?       «Воспоминания», — не сразу нашёлся ответ у Инеж, сноровисто переместившейся на соседнюю крышу.       На следующем прыжке всё та же дрянная неопределённость — отдаваясь пульсацией в висках, давящая на барабанные перепонки. Люди с крыши Церкви Святого Бартера напоминали толчею бурливо мечущихся муравьёв. Казалось, дёрни пальцем, нажми на лоскут пространства, и половина стремглав обратится в уродливо багровеющую кляксу. Порой Инеж всерьёз хотелось поступить так с людьми, снующими по Кеттердаму, просто за одну только мысль, что в своё время все они с радостью сдали бы их с Казом Вегенеру.       На понуром вздохе она улеглась на купол церкви, доверяя натренированному телу и не боясь соскользнуть и упасть с высоты.       Стеклянный взгляд впился в ядовитый багрянец неба. Вот и… всё. Ещё ничего не началось, а уже то самое всё, за которым следовала пугающая пустота.       Что ей теперь делать? Куда податься? Кем быть?       Что бы сказал Каз на её самобичевания?       «Если захочешь найти что-то вроде нормальной жизни, то я буду смотреть на это с облаков и смеяться. А потом искать способ, как вытащить тебя из новой передряги, будучи привидением».       Инеж даже разразилась тихим смехом, представив нарочито степенное лицо, с которым Каз, неудачно пытающийся утаить от неё первый зачаток улыбки, говорил бы ей это, но представление это было настолько отчётливым, настолько ярким, что смех скоро стал каким-то другим. Искажённым, надтреснутым, угасающим. Превращающимся во всхлип так же, как высовывалась из затопленных тенью углов дрожь, как руки тянулись, чтобы обнять за плечи, и сама она ёжилась в позу одиноко брошенного зародыша. Тыл длани потянулся к лицу, и Инеж успела сбиться со счёта, сколько раз за последние сутки ей пришлось плакать.       Каз бы сказал это. Он бы точно сказал именно так. Упрямо смотря куда-то мимо неё, намеренно отводя взор и становясь так, чтобы она ни за что не увидела, как змеилась за тенью скул лукавая ухмылка.       Но он не скажет. И это всецело её вина.       Инеж перевела потерянный взгляд ввысь. Зарево, раскрасневшись сильнее, очертило в небосводе ярко-красные лучи, и один из них шаловливо пал на её ладони. Она вздрогнула, мигом поспешив притянуть руки к себе, только разглядев свою кожу в знакомой киновари: кровь Каза — кровь, которой когда-то отнюдь не метафорично окрасились её пальцы — была того же цвета.       «Надо двигаться дальше», — резонировало в чертогах разума не своим голосом.       «Куда?» — вопрос на миллион, на миллиард, если и не того больше.       Но пока ответ силился найтись, Инеж уже встала на ноги, хотя плоть доселе помнила жестокий холод пустоты, остающейся после потери чего-то значимого. Она с усилием взметнулась на крышу какого-то захудалого домишки. Невесомое дуновение ветра коснулось её лица, но не смогло выветрить чувство, будто всё вокруг замерло в ужасающем стазисе. Всё, вплоть до самого времени, словно застыло, ожидая её следующего шага.       Инеж совершила ещё один прыжок, ныряя в сами пелесины карминового солнца. Кеттердам остался таким же, как и прежде: город на грани, город, что рвался к своему великому падению, утопая в алчности и разврате. Она снова почувствовала, как её роль здесь, в этом отнявшем у неё всё проклятом месте, возвращалась, пусть и не было больше того, кто направлял её, не было того, ради кого она эту роль однажды примерила. Она снова почувствовала, как выравнивалось некогда бесструктурное дыхание, а в груди возгоралась из бреши карликовая рыжая искра, напоминавшая огонь, совсем как тот, что когда-то горел в Казе.       И вдруг отзвук его голоса, слова, произнесённые глубоко в её голове, побудили Инеж на мгновение остановиться и мазнуть глазами по безмятежным околоткам:       «Идеальный порядок и идеальный хаос. Ты ведь знаешь, что я не смог бы жить в месте, где нет разрухи, нет пламени, нет страха».       Каз был прав, и, может, этот хаос и её место.       И, может, именно по этой причине — ни по какой другой больше — совсем скоро она блуждала неподалёку от согбенного моста, отделявшего якобы не порочную и псевдопорядочную часть города с Бочкой.       «Вот я и дома», — мысленно хмыкнула Инеж, стирая ладонью остатки старых слёз.       Она пронеслась по щербатому шатру какого-то игорного дома. Стылый ветер опрометью пронёсся по трущобам гиблой территории, но все едино фамильярно въелся ей под слои одежды, увертливо минуя ткань капюшона. Так вот, каково оно, дежавю: с горечью, обжигающей не столько язык, сколько нутро, повисшей, как транспарант, что в тиши, что в гвалте из сотни фальцетов.       Первая плеснувшая в затылок мысль — кинуться с одной из крыш.       Неплохая была бы кульминация: закончить всё там, откуда всё и началось, понестись в свисте ветра в самый низ, к изгибам рытвин, но приземлиться на пухе облака. Или в руках Каза: он-то непременно словит её, подхватит, возможно, даже позволит обнять его за плечи, и тогда им больше никогда не придётся существовать порознь.       Но Каз почему-то хотел, чтобы она жила.       Он думал, — и Инеж это раздражало — что ей будет куда проще жить в мире без него, чем ему без неё. Уже за это она готова была собственноручно отправить его на тот свет.              Инеж свернула, огибая торчащую из ватаги сланцев трубу в нужном месте, зная, что на повороте увидит место, где должны были остаться обломки от взорванной со всей бандой Клёпки… и резко замерла.       — Чт… что? — неверяще прошептала она несуществующему собеседнику.       Потому что там, где когда-то были руины, где были похоронены Отбросы, стояло новое здание. Более ровное, более фундаментальное, куда лучше того, что когда-то представляла из себя Клёпка (или так только казалось всякому, кто ещё не успел зайти внутрь).       С другой стороны, не логично ли то? Вряд ли жители Бочки захотели бы оставить нетронутой давно пустующую территорию.       Инеж помрачнела. Она последний Отброс, единственная выжившая из банды, на костях которой построено это здание. Её старый дом теперь дом для кого-то другого. Могила её товарищей по орудию — чей-то новый проект. Она не имела права вторгаться в чужую собственность и требовать, чтобы сооружение немедля снесли, проявив уважение к усопшим, но посчитают ли хозяева наглостью, если она попросится хотя бы зайти и осмотреться? Не закатят глаза, если вдруг она задержит тоскливый отстранённый взор на коридорах, вспоминая те, что когда-то простирались по Клёпке?       Парой скользящих движений Инеж перебралась на землю.       Люди шли мимо, будто не замечая её (или будто им не было до неё дела).       На полпути Инеж подняла глаза. Почти на каждом подоконнике благоухали цветы в глиняных горшках, а арочные окна, где-то прикрытые занавесками, украшала резьба. Это было странно — что-то настолько красивое и в то же время что-то настолько чужое. Клёпка, помнится, выглядела так, словно на неё не так вздохнёшь, как она стремглав развалится.       Ей бы отступить, хмурясь, но вместо того Инеж прошагала дальше, с какой-то нерешительностью постучавшись в дверь.       Откроют ли ей? Или, как обожали делать в Бочке, рявкнут проваливать?       «Будет хороший повод воспользоваться ножом», — сумрачно подытожила Инеж.       Но дверь, как ни странно, почти сразу отворилась, и она бы не удивилась ничему… не окажись человеком напротив сулийка.       — Здравствуйте, — с вовсе не показным дружелюбием выдала та, — вы к кому?       Инеж сглотнула. Что ей было ответить? Она даже не знала, хозяйка ли перед ней, кто жил здесь, сколько людей. Людям Бочки её намерения впору назвать подозрительными, но девушка визави не свойственно им открыта: другая бы вооружилась пистолетом, прежде чем впускать за порог незнакомца.       Она замялась, безысходно размыкая и смыкая губы, пока наконец не выдала:       — Я… прошу прощения, могу ли я войти?       Начало весьма скверное. Заявиться в чужой дом, не представившись, не ответив на самый банальный вопрос, а после ещё и попроситься зайти внутрь — её караван немедля бы опешил, прознав о такой неслыханной наглости.       Светло-карие глаза сулийки сверкнули в алом свете вечера, но она, не проронив ничего, отодвинулась, впуская Инеж.       — Кто вы? — задала она вполне ожидаемый вопрос.       — Это… долго объяснять, — смято вымолвила Инеж, оглядывая стены, мелкие трещины на них. Дом напоминал Клёпку, очень сильно напоминал, и ей невдомёк, хуже или лучше от этой схожести. — А кто вы?       — Моё имя Ситара.       Ну… не то чтобы это о чём-то ей говорило, но, по крайней мере, Инеж теперь будет знать, как звать её в случае чего.       На стенах висели ткани: сулийские, каэльские, хедьютские. Наверняка помимо Ситары здесь жило ещё немало людей самых разных национальностей. И было в этом нечто домашнее, уютное, но всё такое же инородное ей, инородное Клёпке, на которую это место так болезненно и несправедливо похоже. Воздух внутри был прохладным, но в нём не чувствовалось сырости, точно это место пропитано уединением, которое давно стало частью его сущности.       Инеж обернулась к выжидающе глядевшей на неё Ситаре.       — Я помню времена, когда здесь было другое здание, — созналась она, самой не зная, зачем, почему рассказывала об этом чужачке. Ситара же удивлённо округлила глаза от услышанного. — Как давно стоит этот дом?       — Где-то… пять с половиной лет, — не враз выдала её собеседница, задумавшись. — Вы же не хотите предъявить нам что-то?       — Нет, — хмуро опровергла Инеж её домыслы. — Мне лишь интересно, что сейчас стоит на месте предыдущего здания. Вас много здесь?       — Довольно-таки. Семнадцать девушек с хозяином, — безмятежно отрапортовала закрывшая дверь Ситара, но замерла так, стоя спиной к ней, и лишь погодя немного повернулась профилем, созерцая гладь пола. — Я слышала из сплетен, что раньше здесь был дом какой-то банды, но в ходе конфликта с королём его взорвали со всеми, кто тут жил. Не представляю, каким чудовищем надо быть, чтобы убить стольких людей за раз. Сейчас здесь живут девушки, которых когда-то поработили и сдали в «Зверинец», которым больше некуда было идти после закрытия борделя.       — Закрытия? — ошеломлённо переспросила Инеж, поначалу подумав, что она что-то не так поняла, что Ситара, может, неправильно донесла до неё мысль, но нет. В том не было ничего, что можно не так понять. — Неужели… Хелен устранили?       — Она выиграла кучу судов благодаря хорошим адвокатам и чудом избежала тюрьмы после того, как в «Зверинце» умерла от повреждений восьмилетняя работница, но потеряла весь бизнес, — мрачно оповестила её Ситара, сморщившись так, что становилось предельно ясно: эту историю вспоминать она не горела желанием. — Нас, которых завезли в бордель, должны были распределить на грязную работу, но один прекрасный господин выкупил всех девушек, которые остались без дома, и построил это место. Теперь мы живём все вместе уже пять с половиной лет.       Инеж бесшумно выдохнула, и в чёрных глазах её проскочила доля удивления и уважения.       — Ваш господин очень хороший человек, — признательно подытожила она.       — О-о-очень, — с энтузиазмом протянула её собеседница, как вдруг, усмехнувшись, хихикнула. — Хотя при этом тот ещё угрюмый ворчун! Уверена, если он сейчас придёт и увидит, что я снова впустила сюда постороннего, то назовёт меня безнадёжной и ветреной.       — И будет прав, — резко остепенилась Инеж, посмотрев на сулийку так, как если бы говорила с несмышлёным ребёнком. — Бочка опасное место. Сегодня на пороге оказалась я, в следующий раз будет извращенец, который украдёт вас.       — Наш хозяин этого не допустит! — твёрдо возразила Ситара, точно оскорблённая, что кто-то смел сомневаться в их неизвестном господине. — Если меня украдут, то он найдёт меня и заставит вора крупно пожалеть о том, что он сделал. И если украдут кого-то ещё из девушек, он сделает точно так же. Он нас в обиду не даст.       — Смотрю, вы все его очень уважаете, — тепло отозвалась Инеж, тронутая такой искренней верой Ситары в своего хозяина.       Когда-то она так же отзывалась о Казе. Когда-то она ходила по Бочке с уверенностью, что если хоть одна живая душа посмеет навредить ей, украдёт, возьмёт в плен, Каз не оставит от него ничего.       — Мы его любим, — раздался глухой смешок со стороны Ситары. — Не в том смысле, о котором можно подумать, конечно. Он для нас как большой вредный братик. Да и мы все давно уже как одна семья. Дома своего нет, родителей и других родственников тоже нет. Вот и ищем тех, кто заменит нам семью. И нашли друг в друге.       Глубоко вздохнув, она лёгкой походкой прошествовала мимо Инеж, двинувшись в сторону развешенных на стене тканей. По-сулийски тонкие руки Ситары потянулись, чтобы поправить неаккуратно скомканный шуханский жаккард. Изящные бронзовые пальцы юницы беззвучно прошелестели по сонму пёстрых узоров, и сердце Инеж защемило от того, как трепетно она прикасалась к ткани не себе подобной. Сулийцы всегда были закрытым народом и не хотели иметь дело даже с равкианцами, но здесь, в этом доме, понятия нации стирались.       — Помимо меня тут есть ещё две сулийки, — вновь прозвучал голос Ситары, и где-то на фоне — чекань, напоминающая чьи-то шаги. — Хоть вы и не из «Зверинца», но если вам тоже некуда идти, вы бы могли остаться в этом доме, стать нашей сестрой. Я не думаю, что остальные будут против. Если хотите, я позову господина и…       — Зачем меня звать, Ситара?       Инеж обернулась на раздавшийся у лестничного пролёта мужской возглас.       А в следующую секунду едва не ахнула, не обомлела, и даже не поверила своим глазам на какой-то миг, подумала, что это галлюцинация, шутка подсознания, что угодно, но не реальность.       «Не может быть!» — клокотало в ней, по-детски боявшейся верить в увиденное и после сталкиваться с жестокой явью.       Но явь — это именно то, что она видела.       А видела она Каза Бреккера, стоявшего на ступенях.

* * *

      Действительность со всеми её нюансами Инеж приняла намного позже, чем на его лице отобразилось ответное неописуемое потрясение.       Кровь закипела в сосудах, а лёгкие принялись тяжело перекачивать воздух. Руки вновь затряслись, будто даже они вспоминали, как шесть лет назад на них бездыханно лежал истерзанный многочисленными керамбитами Каз, которого она тщетно пыталась удержать в этом мире, вспоминали, как едкий кармин из выпотрошенной плоти стремительно сочился меж пальцами.       «Это ты…» — в одночасье испуганно, словно увиденное могло быть шаткой иллюзией, и благоговейно.       Это он. Не мог быть не он. Просто не мог.       Пусть и другой: выросший, практически состарившийся за годы, которые находившаяся в забвении Инеж провела далеко от него, с сумеречной завесой мешков под глазами, громоздким розовым шрамом, застилающим левую сторону искажённого в неверии и ошеломлении лица, и железным протезом, заменившим давным-давно отрезанную Гарваном кисть — но это всё равно Каз.       Каз, которого она считала мёртвым, которого она оплакивала последние несколько суток, который был навсегда потерян для неё.       Который, привычно норовя взять ситуацию под свой контроль, криво улыбнулся.       — Я… могу вам чем-то помочь? — ломано спросил он и, — о святые! — голос, даже голос совсем не изменился! Всё тот же скрежет, слишком знакомый и родной, чтобы не узнать его.       И от звучания его чья-то невидимая лапища стиснула тот чёртов глупый орган, тот предательски-чувствительный орган, впилась в податливую мясную мякоть стальными когтями, потому что Инеж и не надеялась, что когда-нибудь услышит его ещё хоть раз.       «Я могу вам чем-то помочь?»       Он знал о её потере памяти? Знал, что было время, когда она не помнила о нём, не помнила о них?       — Каз… — вместо ожидаемого ответа сипло прошелестела Инеж.       И в глазах его в тотчас же разверзлось не просто чистейшей воды изумление, а самое настоящее неверие, тот самый страх поверить в явь, который она сама испытала секундой ранее.       — Так вы знакомы? — встряла смотревшая с прищуром то на неё, то на Каза Ситара.       Каз, не сводящий с неё смягчившегося взгляда, принявший реалию как давно потерянного верного товарища, отстранёно кивнул.       — Да, — наконец надтреснуто выдал он, дёрнув болезненно-белыми пальцами. — Знакомы.       Но они куда больше, чем просто знакомы. Между ними гораздо больше, чем просто знакомство. Шесть лет разлуки, все окутанные мглой потерянных дней моменты, которые прошли и едва не канули в небытие, не стёрли того, что связывало их.       Между ними было что-то, что яростно, царапая по бумаге пером, подчёркивало: он не просто человек из её прошлого.       — Нам… — сбито выговорил Каз, тяжеловесно пройдя к ней, — не хромая, он более не хромал, даже трость не носил — и дробь за её рёбрами стала в тот миг столь громкой, что Инеж удивилась, как в той глуши её никто кроме неё больше не услышал. — Нам надо поговорить… Я бы хотел поговорить с нашей гостьей наедине. Ситара, ты иди в «Клуб Воронов». Саррене и Ториль может понадобиться твоя помощь.       Рука Каза — вовсе не железная, из костей и человечьего мяса, обёрнутых в тонкую шкуру — невесомо легла ей на лопатки, подталкивая её пройти к лестнице. Прикосновение, сколь незримое, столь и мягкое, трепетное — такое живое, тёплое. Мёртвые так касаться не могли.       Инеж шествовала по ступеням грузным шагом, будто ноги залило свинцом, и шла она, слушая крещендо шагов Каза за спиной. Его тень ложилась на неё, покрывала собой, обрамляла в темень. Когда они ступили по коридорам, двери комнат — почти таких же, как те, что были раньше в Клёпке — начали отворяться, и разношерстный сонм девушек, которым не посчастливилось однажды очутиться в «Зверинце», но выпала удача познакомиться с Казом, заинтересованно воззрились на неё.       — Братец Каз, честное слово, мы не подслушивали! Мы случайно услышали!       — Да, стены-то тонкие.       — А это кто? У нас прибавление? Она останется с нами?       — Я же говорила: Каз нам не брат, а папа, и он нам только что мамку нашёл!       — Тш-ш-ш! — зашипел на них Каз, пару раз быстро взмахнув рукой, чтобы те немедля вернулись к своим делам. — А ну быстро по комнатам, иначе снова уборку затеем как на прошлой неделе!       Синхронно испуганно ахнув, девушки поспешили скрыться из виду.       Инеж в какой-то миг показалось, что миновала целая опостылевшая вечность, прежде чем они наконец-то дошли до нужного места, прежде чем Каз довёл её до комнаты, по всей видимости, принадлежавшей ему. Деревянная дверца открылась, демонстрируя ей залитое спелым вечерним сангином помещение, и он — нервно, в какой-то степени судорожно — махнул ладонью, немо приглашая её войти.       Она двинулись, слыша, как он зашёл за ней.       Двери закрылись. Все пути отступления — тоже.       Каз замер, хватаясь за деревянную ручку, глядя куда-то в пол, будто осознавая, заново переосмысливая своё фактическое положение, и не сразу осмелился поднять на неё залитые чернотой глаза.       — И… Инеж… — прерывисто, точно так же: заново осознавая реалию.       И тогда она не выдержала. Маска напускной стоической невозмутимости слетела, затерялась где-то в пыльном углу.       Инеж понеслась на него неотвратимо, кинулась к нему, чуть было не сбив с ног, обвивая исхудавшую грудную клетку руками, зарываясь в неё лицом, слыша, чувствуя, как в ответ на её действия билось навстречу ей, словно пытаясь её отыскать в этом хаосе, вполне живое человеческое сердце. И сам он — такой реальный, тёплый. Не просто лицо, не просто тело, не просто голос — это был весь его дух, всё его существо.       Возможно, она не имела права на такую фривольность, когда вина за его несостоявшуюся смерть лежала всецело на её плечах. Возможно, у него уже кто-то был, нашлась за шесть лет та, кто могла залечить вырезанные ею раны.       Но вопреки всему Каз обнял её. С отчаянием, скопившимся за годы, что её не было рядом, стискивая в полных тоски объятиях. Его загнанное дыхание заполняло безмолвие комнаты, и Инеж, лихорадочно проводя руками по его спине, плечам, щупая, безостановочно восклицая про себя беглые «живойживойживой», ощутила дрожь на кончиках пальцев. Шесть лет. Он был один шесть лет. Может, Каз тоже жил с мыслью, что её, потрёпанную, потерявшую память, убили, и он так и не узнал, как она провела месяцы в темнице, а позже оказалась изгнана из страны.       — Ты жив… — прошелестела Инеж ему в район шеи, касаясь щекой его бледной кожи, чувствуя, как снова скапливалась влага в уголках глаз. — Святые, Каз, ты живой.       Он мягко прижался губами к её виску, но даже в той мягкости — эхо нестираемой тоски.       — Ты помнишь меня, — коснулся её слуха горячий шёпот Каза. — Ты вернулась, — и его руки сильнее стиснули её, когда казалось, что сильнее уже некуда. — Я не думал, что когда-нибудь увижу тебя снова. Я думал, что потерял тебя.       Инеж прильнула к нему, большому и сильному, всем своим миниатюрным телом, как если бы могла раствориться в нём, стать с ним единым целым, как если бы хотела одним этим движением сказать: «я тут! Я тут, я рядом!». Она думала так же, как и Каз, но если её эта мысль преследовала на протяжении последних нескольких суток, то за ним она следовала злой дикой тварью долгими одинокими годами.       Но он, по крайней мере, не хоронил её. Она не умирала на его руках, он не сидел с её трупом, сквозь рыдания выдавливая мольбу простить его.       Как Каз мог выжить в тот день, столько раз отравленный, избитый-перебитый, с култышкой вместо ладони, которую советники забрали с собой? Кто сделал для него этот протез? Кто подлатал его? Кто помог выжить?              У неё столько вопросов, которые она просто обязана задать, а потом…       Всё в Инеж враз похолодело.       …а потом она признается. Расскажет ему обо всём.       Наверное, Казу будет до одури интересно узнать, как Вегенер нашёл их пристанище в Грюнкифе.       Инеж сознается ему. Расскажет. Всё до мельчайших подробностей. Она поймёт, если Каз не простит, накинется на неё в кипучей ярости, вихре чёрной ненависти, и крикнет, что это она довела его до такого состояния, из-за неё он страдал, из-за неё едва не погиб. Она уйдёт, если он презрительно извергнет не просьбой, а приказом уйти и более не появляться перед ним, и не попросит передумать, не скажет ничего в своё оправдание, потому что оправданий этих у неё и не было.       Но пока что, пока идиллия, ветхая, как увечно осыпающаяся под ногами тропинка, царила в этой комнате, Инеж слегка отстранилась, не ускользая из его хватки, попросту не смея забирать у Каза то последнее, что могло остаться между ними.       — Как это возможно? — тихо прошептала она, аккуратно проводя, гладя пальцами по его щеке, стараясь не касаться шрама, проверяя, стараясь уже точно удостовериться, что задушенное горем сознание не подкинуло ей жестокий морок, который погодя немного рассеет в пыль и туман. — Как, Каз? Ты же… ты… ты умер тогда, я помню это. Я помню это даже спустя шесть лет, будто всё произошло лишь недавно.       Каз медленно прижался к её ладони, не спеша дать ответы. Впрочем, Инеж его и не торопила. Ей самой куда больше хотелось остаться в том положении, в котором можно было слиться с ним, поглощать тепло его кожи, наслаждаться его прикосновениями.       Но ей было, что услышать. Было, что сказать.       — Это очень долгая история, — глухим скрежетом вымолвил Каз, смотря на неё сквозь полуоткрытые веки. — Я не знал, даже не смел надеяться, что когда-нибудь у неё будет… такой конец, в котором мы ещё встретимся.       — Мне жаль, — дрогнувшим осипшим голосом слетело с неё раскаяние, мизерное и ничтожное, потому что в сравнении со всем спектром эмоций, что она испытывала, «жаль» звучало невпопад глупо. — Мне очень жаль, Каз. Все эти годы я не помнила, что произошло. Меня забрала свита Вегенера и заперла в темнице, не зная, что со мной делать, а один из советников, тот самый, который и отрезал твою руку, предложил изгнать меня из Керчии и…       — Это был не советник, — покачал головой Каз. — Это был я.       Инеж непонимающе нахмурила брови, решив, что здесь была какая-то ошибка.       Во дворце все поголовно, с каким-то кощунственным пафосом, трубили о том, как убили Каза прямо на её глазах. При всей его гениальности у него не было возможности затесаться среди совета и повлиять на ход аудиенции.       — Что? — только и прозвучало от неё.       — Это был я, — повторил Каз, взяв лежавшую на его щеке руку в свою, чтобы накрыть её второй, железной. — Инеж, послушай, я знаю, что это звучит безумно, но после потери памяти ты никогда больше не видела Гарвана. Это был я. Всегда был только я. В те дни в темнице, на аудиенции, на политическом корабле, в Равке. Меня перекроили, а перед этим я убил настоящего Гарвана в его же подвале.       «Это был я».       Немыслимо: получалось, это Каз навещал её в темнице. Это Каз настаивал изгнать её из Керчии. Это Каз резко переменился в лице, когда его назначили сопроводить её в Равку. Это он был тем, кто то сторонился её все дни в море, будто намеренно воссоздавая дистанцию, то постоянно появлялся рядом, точно хотел запомнить перед разлукой.       Он при всём караване пригрозил ей смертной карой, если она осмелится вернуться в Керчию.       Инеж насилу слышно выдохнула. На украденном у работорговца корабле она была уверена, что её сопровождал Гарван, она нарекала его трусом, и его дрогнувший при объявлении угрозы голос, его охваченные тремором руки, когда он резко развернулся и ушёл от каравана неровной поступью — всё это Инеж считала наглядным показателем страха.       Но правда оказалась иной: это был Каз.       И язык предательски подводящего тела отныне трактовался совсем иначе.       За наваждением Инеж не сразу заметила, как он вновь взял её за руку, и очнулась, вырвалась из той короткой прострации, когда Каз мягко поманил её за собой, ведя к заваленной бумагами кровати.       — Идём, — одно слово — точно в той же самой яме вместе со всем, что они не могли сказать друг другу. Пока что. — Нам надо очень многое обсудить. Было бы лучше сесть.       И она последовала за ним. После того, как один раз сошла с им же проделанной заумной тропы, а днями позже слишком поздно, сокрушаясь в надрывном траурном вое, пожалела об этом.       Резонный вопрос — «и что же теперь?» — просверлил затылок, когда они сели на кровать.       Казу двадцать семь. Плывя в Кеттердам, Инеж оплакивала сам факт того, что он навсегда останется двадцатиоднолетним юношей, что минуют в никуда годы, ей исполнится сорок, пятьдесят и того больше, а ему всегда будет двадцать один. Она думала, что никогда не увидит его взрослым матёрым мужчиной, не застанет пору, когда в чернилах его волос мелькнет первое серебро, не узнает, как бы он выглядел и действовал в зрелом возрасте.       Но жизнь любила игры, которые общество порой считало жестокими.       — Твоя рука… — виновато пробормотала Инеж, потянувшись к его протезу и притянув к себе.       Она вспомнила, как лежала на земле, прижатая одним из Грошовых Львов. С того ракурса казалось, что руку сломали, согнули под неестественным углом, но только доковыляв до него Инеж осознала, что всё намного хуже: вместо конечности зияло влажно-красное мясо.       — Помнишь, я рассказывал тебе о грише, который был у Отбросов? О Рейнарде? Это он перекроил меня и вылечил хромую ногу, смог предотвратить воспаление и заживил место разрыва, — пояснил Каз, демонстративно шевельнув железными пальцами. — Джеспер сделал мне протез.       — Что? Джеспер? — враз вскинула голову поражённая услышанным Инеж. Чем дальше шло, тем сильнее происходящее походило на сон, слишком прекрасный, чтобы быть правдой.       Каз кивнул, точно пламя догорающей свечи.       — Джеспер не был в Клёпке в день взрыва, но оказался достаточно близко, чтобы ослепнуть от вспышки. Он прятался от властей в особняке Ван Эков, но в один день, будучи перекроенным, я нашёл его и Уайлена и перенаправил подальше от Кеттердама. Они уже несколько лет живут в Шрифтпорте. Какой-то фабрикатор даже соорудил Джесперу специальные линзы, чтобы он мог видеть, — пальцы Каза, пальцы, принадлежавшие протезу, учтиво обхватили её длань. — Я… чувствую всё им. Он соединён с моими нервными окончаниями. Я чувствую прикосновение твоей ладони. Чувствую, что она тёплая.       Инеж вновь опустила глаза.       Её пальцы прошлись по холодному железу, скользя по гладким пластинам. Совсем как тогда, в те годы, когда его воротило от людских касаний до страшной горячечной тряски.       Она осторожно накрыла искусственные персты своей ладонью, сильнее сжав их.       — Ты чувствуешь это? — с надеждой обратилась к нему Инеж.       Каз чуть наклонил голову, и взор его задержался на их переплетённых руках.       — Чувствую, — и в этом простом неказистом словце таилось нечто, отчего её сердце стиснулось до размеров горошины.       Инеж обхватила протез, подтянула к себе, чтобы прижаться к нему губами и поцеловать под сдавленный выдох Каза.       У него были такие красивые руки. У него было такое красивое лицо.       И она уничтожила всё это. Она лгала ему. Предавала каждый раз, как шла к Гарвану. Едва не убила, забыла, бросила на шесть лет, чуть было не вышла замуж за другого, пока он страдал в одиночестве, и пусть Казу вылечили больную ногу, пусть он больше не хромал, он так и оставался калекой. Из-за неё.       Слишком много боли от неё одной.       Инеж вспомнила его взгляд, когда он увидел её там, подле Ситары. Вспомнила, как судорожно он обнимал её, как спустя годы разлуки не мог поверить, что всё взаправду. Эгоистичная мысль внедрилась в сознание: может, не говорить Казу ничего? Он не заслуживал знать, что человек, которому за несколько часов до своей несостоявшейся смерти он сумел открыть сердце, человек, которого он любил, так поступил с ним.       «Ты должна», — строго вещал чей-то фальцет.       И он до одури прав.       — Это моя вина, — слова выходили из неё подобно остроконечным камням: каждое раздирало в кровь горло.       Каз не отвечал. Глаза, чёрные-чёрные, когда-то напоминавшие донышко крепкого чёрного чая, смотрели на неё с присущей им безмятежностью.       Единственное, что нарушало их общее безмолвие — его размеренное дыхание.       — Тогда больше не делай так.       — Ты не хочешь услышать, в чём именно моя вина? Что именно я сделала? — некстати сорвалось, когда та самая себялюбивая часть, будучи столь мизерной, верещала: «молчи!»       — Нет, — мотнул головой Каз, отрицая любое желание услышать о том. — Я и сам всё знаю.       — Ты думаешь, я чувствую вину лишь за то, что потеряла память?       — Я думаю, ты чувствуешь вину за то, что втайне от меня вместо сбора информации в городе ты ходила к Гарвану и строила с ним план по свержению, после чего он сдал тебя властям.       Это прозвучало грустной тенью невозможной, будто бы ушедшей ярости.       Инеж втянула в лёгкие воздух, словно речи Каза её ударили.       Он знал. Возможно, знал с самого начала. Делал вид, что поверил, будто она следила за советниками в городе, и всё выжидал, когда она сама сознается ему во всём.       И не дождался: сначала его едва не прикончили, а позже он, скрипя сердцем, сплавил её обратно домой, более не надеясь на встречу.       — Как… как давно? — сбивчиво слетело с Инеж. — Как давно ты знаешь, Каз?       Каз непроизвольно дёрнул плечом, отвернувшись профилем, уставившись куда-то в угол, либо же сосредоточенно разглядывая пылинки, лениво гарцующие в столпе алого свечения.       — Все шесть лет, — донеслось до неё мрачно. — Во время нападения в лесу Мередит… почти сдал тебя. Сказал что-то вроде «скажи спасибо своему Призраку». А когда я связал его в подвале, заставил признаться во всём, объяснить, что это означало, он рассказал мне всё. Сначала я был уверен, что он лжёт, но Рейн был со мной в этот момент, почувствовал его сердцебиение и сказал, что он говорил правду. И тогда я убил Гарвана.       Инеж слушала его молча.       Каз был уверен, что Гарван лгал, он даже не мог допустить мысли, что она предаст его. Доверял ли он ей после открывшейся правды? Доверял, узнав, что она оказалась вполне способна на предательство?       Он не разлюбил её, его реакция на её возвращение говорила сама за себя, но любовь могла существовать и без доверия.       — Первым я убил Роллинса, — внезапно продолжил Каз, — а потом сбежал из Керчии с Рейном, но Совет к тому моменту, как я плавал по морю, уже знал, что среди них затесался крот. Рейна я отправил в Гефвалле, как мы и договаривались, а сам продолжил путь в Шрифтпорт, к Джесперу и Уайлену. Я… — он ненадолго замолчал, и железная длань прошлась по волосам на затылке, — я обещал им вернуться с тобой, но, как ты понимаешь, они удивились, когда я прибыл один, и, получив протез с бомбами Уайлена, я начал собираться к возвращению в Кеттердам. И ты не поверишь, на чей корабль попал, когда попытался поплыть зайцем: самого капитана Лампрехта.       — Кого? — недоуменно переспросила Инеж, не особо довольная тем, как они нарочито перескочили с одной темы на другую. — Разве это не нынешний король?       — Натаниэль Лампрехт, — уточнил Каз, как если бы это что-то объяснило ей. — Второй кандидат на трон после Вегенера. Вернее, первый, если вспомнить, что голоса Вегенера куплены. Мне удалось заключить с ним сделку: он перенаправил меня в Кеттердам вместо того, чтобы скинуть за борт, и согласился надеть корону и стать следующим правителем, а взамен я устроил переворот в резиденции. Грошовые Львы, Совет, Вегенер — я убил их всех до единого.       — А потом? — нетерпеливо проронила она.       И Каз ненадолго прервался.       — Потом… — протянул он, глядя куда-то под ноги. — Потом я попытался зажить новой жизнью. Лампрехт вернул мне всё, что отобрал Вегенер, и даже заплатил рабочим, чтобы на месте Клёпки построили новый дом, а спустя какое-то время я выкупил девушек из «Зверинца»: им было некуда идти после закрытия борделя, кроме как на грязную утомительную работу, а мне как раз нужны были люди для «Клуба Воронов».       Нахмурившись, Каз смахнул невидимую пылинку с протеза.       — Ну, и… ещё я не хотел оставаться один, — сумрачно дополнил он, точно до последнего отказывался признаваться в этом вслух.       Инеж слушала его, но казалось, что его рассказ доходил до неё сквозь ватную ширму. Как в тягучем сне, как в сонном параличе: ни убежать, ни пошевелиться, ни крикнуть. Только видеть и чувствовать.       Очередные смерти. Очередные лишения. Очередные предательства.       Каз снова проходил через всё это. И снова в одиночку.       — К-каз, — ей почудилось, что если не совладать с собой, то слёзы вновь найдут выход, и обхватила его руку своей. — Мне жаль.       Но «мне жаль» — это так мало, так ничтожно. Потому что ей намного, намного больше, чем просто жаль.       Каков вес тех сожалений, когда он переживал всю боль сам, пока она о нём даже не помнила? Каков вес, когда его преданность и любовь оказались сильнее её предательства?       — Прости меня. П-прости. Я не хотела, Каз. Я…       — Я знаю.       — Нет, — быстро опровергла то Инеж, прозвучав как-то ломано и резко. — Нет, ты не понимаешь! Ты не понимаешь, раз так легко говоришь, что знаешь! Всё это я делала сознательно. Каждое действие. Каждый шаг.       — Инеж, — её имя сорвалось с него с присущим ему спокойствием, но сейчас оно ей совершенно ни к чему.       — Я знала, что ты не простишь меня, — сделав вид, что не услышала, как Каз окликнул её, продолжила она. — Знала, что, скорее всего, больше не захочешь меня видеть, когда узнаешь обо всём. И всё равно продолжала эту игру, рисковала нашей безопасностью, рисковала как собой, так и тобой, и в итоге чуть не потеряла тебя.       — Но не потеряла, — невозмутимо напомнил Каз.       — Не потеряла, — согласно ответила ему не унимающаяся Инеж, — но обрекла на что-то не менее ужасное. Ты лишился руки из-за моей ошибки, ты был вынужден отправить меня далеко от Керчии и действовал сам против всего Кеттердама. Почему ты не винишь меня так, как я виню себя, Каз? Почему не кричишь? Не злишься? Любой другой на твоём месте возненавидел бы меня.       Он вздохнул, и она отчётливо увидела, как заплескался гнет вселенской горечи в его потемневших глазах.       Тишина между ними впервые казалась такой осязаемой.       — Потому что ты единственный человек, которого я не хотел бы ненавидеть.       Инеж взглянула на его руку, которую держала всё это время, и стиснула её сильнее.       — И это хуже всего, — отстранёно выдала она.       — Ты думаешь, что я не пытался? Не напоминал себе, что должен злиться на тебя? — не выдержал он, и ей наконец-то удалось уловить, как просквозило в его скрежете долгожданное исступление, как напряглось в нём всё, будто те эмоции, что Каз чувствовал, что заглушал, настигали его вновь. — Я повторял это себе, пока пытался уснуть, каждую ночь после того, как узнал всё от Гарвана. Повторял, что ты выбрала его, а не меня. Что тебе легче было довериться чужим словам, а не моим. Но знаешь, что случилось потом? — он взмахнул протезом в неопределённом жесте. — Я зашёл к тебе в темницу, я наконец-то увидел тебя спустя несколько недель, на протяжении которых не знал, где ты, жива ли ты вообще. И злость сама куда-то исчезла. Я хотел лишь вытащить тебя, отвести в место, где ты будешь в безопасности.       Каз как прежде отвернулся, лицезря увешанную тканями стену (Инеж почему-то не сомневалась, что это дело рук живущих здесь девушек).       — Я уже пережил эту злость, — уронил он, точно в пустоту залитой практически режущим глаз ярко-гренадиновым комнаты, но от неё не скрылось, как Каз смягчился при том. — Сейчас я просто счастлив, что ты рядом со мной. Как и было раньше. Я попрощался с тобой навсегда уже когда предлагал Вегенеру изгнать тебя.       Инеж было нечего ответить. Она потупила взор, опустив его на пол, как и Каз.       Всё, что он говорил, всё, что оседало в оглушительной тиши этой комнаты — это давило на неё мощью тысяч невысказанных слов, невозвратимых обещаний и упущенных моментов. Они действовали на неё похлеще любых кинжалов, которые вручал ей Каз, шинковали с куда большей филигранностью, чем самые искусные клинки.       Воздух был тяжёлым, наполненным всем тем, что годами оставалось недосказанным.       И Инеж вздрогнула, ощутив, как костяшки его пальцев мягко прошлись по её шее.       — Что это на тебе за рисунки? — со смешком хмыкнул Каз, с завидной лёгкостью перейдя с такой животрепещущей темы на что-то более прозаическое.       Инеж, забывшись, вторила за ним, коснулась кожи, и, отведя ладонь, чуть было не удивилась, увидев, как отпечаталась на ней оранжевая краска.       Рисунок. Точно.       Она совсем забыла, — не до этого было, как никак — а краска не стёрлась за проведённые в плавании дни, только выцвела слегка.       — Это мехнди-васну, — буднично объяснила она Казу, на что тот одарил её «мне это ничего не объяснило» взглядом. — Это узоры, которые рисуют на шее сулийской невесты перед тем, как она пройдёт с женихом к алтарю.       Каз замер. Глаза его округлились от услышанного, и он не спеша, опомнившись не сразу, стиснул руку в кулак и отвёл её.       — Ясно, — только и произнёс он отчуждённо, неумело скрывая, как огорошило его такое применение узора.       — Каз, я не замужем, — поспешила Инеж утихомирить его тревоги, и с облегчением подметила, как былое напряжение покинуло тело Каза. — Я собиралась выйти за одного сулийца, когда ещё не помнила ничего, но пока мне наносили узор, ко мне неожиданно вернулась память. Я сказала, что свадьбы не будет, и сбежала, — и, тихомолком засмеявшись, позволив себе представить, что не было ни шести лет разлуки, ни дня, когда она думала, что потеряла Каза, добавила: — Такой скандал был! Тебе бы понравилось. Моя несостоявшаяся свекровь так возмущалась, что поклялась наложить на меня проклятие, чтобы я всю жизнь спотыкалась на ровном месте. Видать, оно сработало: на трапе корабля я умудрилась дважды споткнуться.       Каз, обозначив краями рта улыбку, прыснул.       — Инеж, да как она смеет? — в притворном негодовании заключил он между смехом. — Я сейчас же отправлюсь с тобой в Равку и поговорю с ней с глазу на глаз! Никто не смеет вешать на тебя проклятия без моего разрешения! Грязные Руки таких вещей не прощает.       — О, всё, Каз, теперь я точно чувствую себя защищённой. Проклясть меня? Ни за что без твоего разрешения, — легко и просто шутила Инеж с ним, совсем как тогда, те три года, которые они были вместе, которые они провели по-настоящему счастливыми. И вдруг её смех сузился до одной улыбки, да и та вскоре померкла, превратившись в слегка приподнятый уголок рта, когда она осторожно — почти с лёгкой опаской — задала вопрос, ни разу за всё это время не коснувшийся её мыслей: — А ты… что у тебя? Ты нашёл себе кого-то?       Прошло шесть лет — она напомнила это себе в тысячный раз. Семьдесят два месяца.       Мир не гарантировал, что Казу не надоест томиться в одиночестве, что он не впустит в своё выклеванное сердце кого-то ещё, кто заполнит пробитую ею пустоту вместо неё. Он мог любить её так же, как и раньше, хранить воспоминания о ней, но вдруг окажется, что она больше не единственная, кто мог стать для него всем?       Помрачнев, Каз отвёл от неё глаза, и тело его в очередной раз струнно напряглось.       — Мои жена и ребёнок должны скоро вернуться.       Инеж едва не подавилась воздухом.       «Мои жена и ребёнок».       Что ж, это… вполне логично, пускай весьма и весьма странно: если мужем Каза она ещё могла представить, то с ребёнком, своим ребёнком — ни разу.       Инеж поёжилась, стиснув колени, и дёргано кивнула.       — Всё хорошо, Каз, — выдавила она, понимая, что ничего не хорошо. И в этом, в том, что ей вновь и вновь приходилось терять его, тоже виновата лишь она. — Ты жив. Для меня это самое главное, а остальное…       Каз глухо усмехнулся и прервал её, без предупреждений приподняв лицо за подбородок и уложив большой палец на сомкнутые губы.       — Инеж, я пошутил, — с прежним будничным задором сокрушил он в ней ту эгоистичную скорбь, которую сам же и посеял, а в следующий миг притянул к себе, обнял, не дав опомниться, и зарылся лицом в волосы. — Мне никто тебя не смог бы заменить, а на другое я и не согласен. Поэтому, пожалуйста, пожалуйста, давай отпустим хотя бы на ближайшие пару часов все ошибки, которые сделали много лет назад, твоего не состоявшегося мужа и моих воображаемых жену с детьми, и просто порадуемся, что мы встретились?       Возражать Инеж не стала, и потому, позволив себе расслабиться, любовно прильнула к нему, обняла за плечи.       Их история не была простой с самого начала, — а что ещё ожидать от дуэта из травмированного бандита и девушки, выкупленной из борделя? — но в этот миг, когда царствовала некогда разрушенная по чужой воле идиллия, когда они были наедине друг с другом, ей думалось, что этого достаточно.       Неожиданно Каз провёл ладонью по её спине.       — Ты дрожишь, — негромко заметил он, едва отстраняясь, чтобы посмотреть ей в глаза. — Замёрзла?       — Нет, — возразила Инеж, зарывшись лицом ему в ложбинку между шеей и плечом, точно не хотела прерывать мгновение упоительной близости. — Просто немного ошеломлена.       — Что, моими актёрскими навыками? — намеренно чванливо усмехнулся Каз, напоминая о недавней шутке с воображаемой женой.       — Твоей способностью заставить меня поверить во всё, что ты скажешь, — криво улыбнулась она ему, пряча ту улыбку в его предплечье. — Даже если это будет звучать нелепо. Или если ты на миг разобьёшь мне сердце, пусть и заслуженно.       — Я не врал, — по-житейски отрицал Каз что-то, а что именно из всего сказанного — Инеж понять не могла, но в нём буйно и пылко содрогалась нотка чего-то гораздо более глубокого, чем обыкновенной шутки. — То, что ты для меня одна, было правдой. Я думал, ты и сама знаешь это.       Инеж знала. Конечно, знала. Просто иногда забывала.       А забывать у неё уже входило в привычку.       — Я люблю тебя, — коротко и тихо произнесла она.       Совсем как Каз в ту ночь. Перед тем, как их нашли. Перед тем, как её мир пошатнулся.       Он застыл, как если бы не верил в то, что слышал, в то, что не надеялся уже услышать, и вскоре сильнее обнял её, точно страшился отпускать, рушить утопически прекрасное мгновение.       — И я тебя, — в ответ, прерываясь на поцелуй в темя, — люблю.       Инеж зажмурилась, впитывая его тепло и любовь.       Кто бы мог подумать, что, придя мстить, неся на душе горе и жажду вендетты по пути в Кеттердам, она получит всё это? Получит живого Каза, которого оплакивала, позволит себе снова быть той единственной и любимой в его жизни, сможет попросить прощения глядя ему в глаза, а не в пустую могилу, которую она обязана была бы сделать, чтобы знать, куда прийти и выплакаться.       — Прошло шесть лет, Каз, — вымолвила Инеж так, словно он мог забыть. Каз-то помнил об этом намного лучше неё, скорее всего. — Мы стали другими людьми. Ты, по большей части.       Он что-то проворчал ей в район овражка за ухом, но объятия так и не разомкнул.       — Что-то я начинаю бояться того, куда заходит этот разговор, — угрюмо поделился Каз мыслями.       — Я хочу узнать тебя заново. Того тебя, которым ты стал. Которым становился, пока меня не было. Познакомиться с девушками этого дома, в конце концов, — в противовес ему с невинным энтузиазмом продолжила Инеж. — Но для начала мне бы хотелось просто посидеть так, в обнимку с тобой, осознать до конца, что всё это правда.       Каз чуть наклонил голову, задевая её висок губами, и она будто бы почувствовала каждой клеточкой тела, как зазмеилась тень улыбки на его лице.       — Тогда сиди сколько хочешь.       Инеж и сама улыбнулась, спрятав лицо у него в груди.       — Осторожнее с такими предложениями, Каз. Я ведь могу и засидеться.       — Я на это и рассчитываю. Я ждал шесть лет, пару часов я уж точно переживу.       Инеж в ответ лишь крепче сжала его плечи и закрыла глаза.       А время… пусть время немного подождёт.