Вороны, что смеются.

      Гезен воздел венец раннего утра на пробуждающийся Кеттердам. Солнце, сонно и почти нехотя возвысившись над городом, пустило в вольное странствие раскосые лучи, и один из них, напоминающий неосязаемый огонь своей рыжиной, фривольно пал на высокое изваяние, именуемое Клёпкой. Некогда она была известна осиным гнездом, в котором поначалу лениво ютились неудачники, позднее под жёсткой дланью некоего пришельца возвысившиеся до ранга властвующей на преступной территории бандой.       Но вот уже как шесть лет по Клёпке разносился не пьяный смех, не бандитские планы, а суетливый девичий говор, не имевший ничего общего ни с грабежами, ни с убийствами:       — Кто-нибудь видел мою вторую серьгу? Если найдёте — не жрите: это не конфета. Да, Ларза, это тебе адресовано.       — Я сегодня убираться не буду. Если мне снова попадётся выдраить подвал, я официально съеду.       — Я не проспала, я тестировала подушку! Ещё раз меня ведром ледяной воды окатят и я тут всё к чёрту разнесу!       — Кто съел булку, пока она пеклась?!       — Девочки, кофе готов! Кто не успел — пьёт водичку.       — Мх, сейчас придёт… ну вы поняли. Опять будет отдавать приказы с лицом аля «мне всё не нравится вплоть до ваших причёсок».       — Вы забыли, что Каз говорил? «Сколько слов в минуту перед раздачей заданий — столько потом штрафных крюге вы мне платите из зарплаты».       — Клянусь Джелем, если Каз не придёт через десять минут, я устрою революцию и приберу Клёпку к своим рукам. Никакой работы, только пиво, вафли и гюцпот.       — Я прекрасно всё слышу отсюда, к твоему сведению, — раздался над ними невозмутимый скрипучий голос.       Синхронно ойкнув, пёстрая в своей многонациональности свита поспешила выстроиться в ряд, как если бы они оказались солдатами, встречающими своего строгого командира, но они знали, что подобная формальность не имела смысла: Каз никогда не был к ним излишне строг или требователен, пусть и отличался от многих мужчин безразличием и ворчливостью, а в последнее время настроение его и вовсе улучшилось, из-за чего они порой едва его узнавали.       Теперь же, медленно спускаясь со ступеней, Каз нерасторопно шествовал к ним в компании своей внезапно объявившейся пассии. Никто из тех, кто жил в Клёпке, не сомневался, что виновницей его внезапно столь оптимистичного настроя была именно она.       — В следующий раз я вам устрою такую «революцию», — со смешком наигранно угрожающе выдал Каз, — что даже ваши булки на полках испугаются.       Одна из девушек, ахнув от испуга, поспешила ткнуть пальцем на свою мигом возмущенно раскрывшую рот соседку по комнате.       — Это всё Альва, Каз! Это она булки коллекционирует! Я её просто прикрываю.       — А ты их неплохо подъедаешь, — парировала коренастая фьерданка в попытке увести от себя возможное недовольство.       На утомлённом вздохе Каз поднял руку, прося их прекратить спор.       — Утро только началось, а вы уже устроили здесь бабушкин базар, — с невесомой ноткой укоризны хмыкнул он. — Так, значит, на сегодня распределение такое: Альва, Ториль — вы, как всегда, вышибалы в «Клубе Воронов».       — Кто бы сомневался, — с ухмылкой фыркнула Ториль, вторая фьерданка, переглянувшись со своей соотечественницей.       — Марама, Джалла, Ларза, Найнари, Саррена и Эйса, сегодня ваша очередь быть дилерами.       Две земенки с пышными дредами кивнули, шуханка и две каэлки бросили готовое к работе «есть!», а хедьютка глухо пожаловалась, что хотела работать ближе к выпивке.       — Ньяра и Ситара, вы пит-боссы, — третья каэлка и сулийка кинули послушное «да». — Аджала и Зарифа работают в баре.       Стеснительная молчаливая сулийка оставила услышанное без комментария, позволив более шумной и смелой на слова шуханке воскликнуть громкое «есть!», а девушкам вокруг разом облегчённо вздохнуть от того, что сегодня не очередь Зарифы готовить ужин.       — Кеная, Маэлис, вы на кухне, — выдал Каз поручение земенке и каэлке. — Дирра, ты убираешь подвал.       — Да чёрт, опять я одна в подвале?! — взъелась хедьютка, до этого искренне уповавшая на другое задание, пока стоявшая рядом с ней равкианка прокомментировала услышанное злорадствующим «ха-ха!».       — Ладно. Арина, ты ей помогаешь, — отмахнулся Каз.       — Чего?! — сразу сменилась в лице та самая равкианка, не заметив, как Дирра от такого расклада мстительно ухмыльнулась. — Я тут самая маленькая, а ты меня в подвал шлёшь! Я тебя за своего отца считала, Каз! А ты так со мной?       — Я не подписывался на отцовство, поэтому теперь ты — новый подарок подвалу. И голодным крысам, так уж и быть, — игнорируя её возмущенные «бать, ты чего?», Каз продолжил отдавать задания: — Так, Малати…       — У меня сломана лодыжка, — напомнила ему ютившаяся подле подруг Малати.       — Да, я в курсе. Я это и хотел сказать, — ровным тоном отсёк Каз, и, сменив безразличие на редкую обеспокоенность, добавил: — Поправляйся, — и тогда же, вздохнув, он завёл руки за спину и оглянул ватагу готовых к работе девушек. — Я пока остаюсь в Клёпке. У меня есть дела по бухгалтерии. Я закончу их в комнате и сразу приду в игорный дом.       — А мне что делать? — поинтересовалась стоявшая рядом с ним сулийка.       Он опустил на неё внимательный взор, умело подыгрывая амплуа угрюмого нерадивого главаря, и, задумавшись, объявил:       — А ты идёшь со мной. У меня есть для тебя задание.       В ответ — короткий кивок.       Украдкой глядевшая на них Малати подняла взгляд, остановившись на Казе. Всмотревшись в него так, будто норовила отыскать в недрах его бесстрастно смотревших на округу глаз нечто, чего другим, возможно, было бы не под силу разглядеть. Он силился быть тем Казом, которого они все знали, которого помнили, равнодушного ко всему и общающемуся с ними если уж и не задушенным негодованием, то беззлобной колкостью.       Она стояла, несмотря на пульсирующую боль в лодыжке, несмотря на то, что ей позволено отсыпаться в постели. В другой раз Малати бы оживилась от того, что Каз не проигнорировал её, вспомнил о её травме и разрешал отдыхать столько, сколько потребуется, пока нога не заживёт и она не будет готова к работе. Теперь, когда брызжущая кислотно-розовым вуаль истлела, показала ей реалию, напомнив, что он не к ней одной проявлял такую заботу, Малати видела: та забота, которую Каз проявил к ней — крупица в сравнении с тем, как он смотрел на неё.       Прошли недели, а ей всё ещё неведомо, кто эта девушка, откуда она, почему исчезла из его жизни и решила вернуться, когда Каз уже сполна настрадался без неё. Неведомо, что за болезненная любовь владела им, раз за шесть лет ему все едино казалось невыносимым оставить прошлое в прошлом и отдать сердце другой, готовой исцелить его раны.       Что это за рабская преданность, о которой могла мечтать любая другая девушка? Чем она её так заслуживала? Что сделала?       «Меня это, видимо, уже не касается», — про себя фыркнула Малати, бесшумно — настолько, насколько позволяла то сделать больная лодыжка — отшагнув назад и скрывшись сначала в толпе подруг, а после и в жерлах выцветших теней Клёпки.       Но если бы она опустила глаза, если бы смотрела не только на Каза, то увидела бы, что за ней внимательно наблюдала его спутница.

* * *

      — Так и какое задание ты собирался мне дать?       В сущности, решение выдать такое можно смело назвать спонтанным. Оно нагрянуло к Казу едва ли не машинально, ему лишь удалось правильно отыскать слова, чтобы это и впрямь напоминало поручение важного дела. Теперь же, оказавшись наедине с ней в своей комнате, он с какой-то детской увлечённостью смотрел на неё сквозь попавшееся под механическую длань жёлтое стекло, которое когда-то было частью стеклянной вазы.       — Быть здесь и радовать мне глаз, — непринуждённо усмехнулся Каз.       — Вот негодник, — протянула Инеж с театральным укором. — А я думала, ты мне что-то важное поручишь.       — Значит, держать меня в хорошем настроении для тебя что-то неважное? — деланно насупился он. — Тогда нам придётся серьёзно пересмотреть приоритеты.       — Нет, что ты, для меня это очень важно, — попыталась Инеж заверить его. — Просто я чувствую себя немного виноватой: ты всем девушкам дал тяжёлые задания, всех отправил работать, а мне выдал что-то настолько лёгкое.       — Они получают тяжёлые задания, потому что не умеют держать меня в покое. А ты получаешь лёгкое, потому что умеешь.       Каз слегка смежил глаза, разглядывая её сквозь стекло.       Инеж, хмыкнув, методичными движениями потянулась к оранжевой тесьме, обтягивающей её заплетенные волосы, и он завороженно наблюдал за тем, как бечева косы расплеталась. Угольно-чёрные пряди вальяжно рассыпались по ней, обрамляя тонкую шею и скрытые одеждой плечи, и вскоре её ладонь, даже в двадцать шесть казавшаяся по-детски миниатюрной, потянулась за гребнем. Каз узнал его: она купила этот гребень ещё в семнадцать в Малой Равке, сбежав от родителей к нему.       Отложив ярко-жёлтую стекляшку, он молчаливо разглядывал, как деревянные зубцы шелестели по её волосам, распутывая редкие комки. Стоило Инеж убрать гребень и сделать первую петлю для косы, как Каз неторопливо прошёл к ней.       — Давай я, — проронил он глухо, вспомнив: он давно, уже как шесть лет, не заплетал ей волосы.       — А как же твоя бухгалтерия? — не бесхитростно спросила Инеж, сидя спиной к нему, улыбнувшись краешком рта.       — Мм? — лениво переспросил Каз. — Какая бухгалтерия? Ты о чём?       В ответ: шепотливое весёлое «так и знала».       Сам Каз не ответил. Ощутив, как щемило внутри, как спадающий на блеклые пальцы солнечный свет в кои-то веки чудился правильно-ярким, он впервые за последние годы предался благодарностью этому миру. Тот отбирал у него на протяжении многих лет всё, что мог, кого мог, но после, пусть и побуждая томиться годами, возвращал.       Не проронив ни слова, Каз мягко, с истинно-благоговейной медлительностью поцеловал Инеж в затылок, прижался к ней, не зная, в какой момент сможет почувствовать, что наверстал упущенное. Пряди легко пробегали между пальцами — так же, как когда-то давно, в тех минувших днях, когда их связь переставала быть только наброском, зыбким, ещё не осознанным. Тогда Каз тоже заплетал ей косы — в тишине, в полумраке или же на свету утра, едва умея терпеть самого себя, но в её присутствии всегда чувствуя себя цельным.       У них впереди целая вечность, и он уповал, что больше никто не осмелится разделить их.       Через пару дней после воссоединения Инеж заявила, что намерена отправиться в Равку и сообщить родне, что с ней всё хорошо, что с ним всё хорошо, а после огласить, что она снова переедет в Кеттердам. Каз, не желавший снова отпускать её, пускай и на неделю, вызвался отправиться с ней, и уже в караване он с умело скрытым удовольствием наблюдал за тем, как при виде него перекосило отца Инеж, уже догадывающегося, что та им скажет. Разобрав в толпе сулийцев её жениха, оскорблённо смотревшего на беглянку-невесту, Каз по-собственнически приобнял Инеж за плечо одной рукой, чтобы другой показать этому жениху и всей его родне средний палец. Просто потому, что он мог (то, что после она тащила его за протез под гневные вопли каравана не так важно. Каз собой остался доволен).       Инеж перехватила его руку, улёгшуюся ей на плечо, и стиснула — ещё одно живое приятное доказательство того, что всё случившееся в тот день никакой не сон, что это явь, на которую Каз и не надеялся. Он всё ещё, пробуждаясь по утрам, боялся осознать, что то было ненастоящим, жестокой иллюзией, что Инеж так и просиживала в забвении в Равке. Находя её подле, сопящую в одной постели с ним, Каз в облегчении притягивал к себе.       — Каз, — рассекло безмятежное затишье, и он с недоумением обнаружил, как проскочила настороженность в её голосе. — Я всё хотела спросить тебя.       — Что такое? — раздался от него встречный вопрос.       — Та сулийка… Малати, кажется, — незаметно для неё Каз напрягся, не имея ни малейшего предположения, к чему Инеж заговорила о ней. — Она иногда странно на тебя смотрит.       Но «странно» — понятие довольно растяжимое, и при всей остроте ума ему невдомёк, что Инеж под этим могла подразумевать. Необъяснимое бесстрастие? Злость? Разочарование? Осуждение, живо напоминавшее о той ночи, когда он жестоко отверг её сразу после того, как принял спонтанное признание?       Вздохнув, Каз зарылся носом в волосах Инеж.       — Не ревнуй, — пробормотал он ей в затылок.       И издал победоносный смешок, едва завидев с такого ракурса, как она закатила глаза.       — Я не ищу подвоха. Только ответы, — степенно возразила Инеж, в противовес интонации мягко проводя большим пальцем по линиям жизни, возлёгшим на внутренней стороне его пятерни тонкими реками. — Что случилось такого за шесть лет моего отсутствия, о чём ты не говоришь? Есть что-то, что я должна знать?       Свободной от её хватки рукой он аккурат приобнял Инеж, прижался к ней, но всё равно не смог сдержать обречённый вздох.       До этой минуты Каз полагал, что не будет надобности раскрывать ей таких таинств, что хоть один скелет ему удастся утаить от неё в метафоричном шкафу до самого конца. Впрочем, одним только не обойтись: Инеж ведь знала, что он страждуще скучал, пока она была далеко от него, но не ведала, до чего порой доходила та тоска, до какого состояния ему приходилось доходить, пока где-то глубоко внутри его заживо, не щадя, дробило.       — Как ты отреагируешь, — заговорил Каз, шумно сглотнув ком в горле, — если я скажу, что она призналась мне в чувствах?       Инеж незатейливо пожала плечом, будто услышала нечто обыденное.       — Она не первая и не вторая, кому ты приглянулся. До неё ещё были Джеспер и Аника, и то это только те, кто пытался завоевать твоё внимание на моих глазах. Не представляю, сколько их было до этого, — весьма разумно подметила Инеж. — Меня куда больше интересуют твои действия. Я знаю, как ты порой относишься к людям, и не хочу думать, что сердце этой бедной девочки жестоко разбили.       Сначала Каз выбрал то, что проще: что-то невнятно промычать. Если ему повезёт, Инеж это примет за целое излияние о том, что он обошёлся с Малати крайне неприлично.       Стряхнув останки былой жеманности, он вздохнул, пару раз умело скрестив её пряди в длинную чёрную вязь.       — Я ответил на её признание, — сконфуженно процедил Каз, вдруг ощутивший укол вины таких масштабов, словно признавался в измене. — Наверное, было бы лучше соврать, но ты бы всё и сама узнала.       Инеж не отстранилась. И отчего-то это ранило сильнее, чем если бы она, всполошившись от такой правды, возвела на него сбитый с толку взгляд, который позднее бы сменился на обвиняющий, разгневанный, и резко вырвалась из его объятий, пусть даже на насилу видный сантиметр.       — Узнала бы, — ответила она, и в её словах просочилась невесомая стужа, — и тогда было бы хуже. Не из-за того, что ты утаил, а из-за того, что ты соврал. Каз, я ведь не виню тебя.       Каз вздёрнул брови от удивления. Он привык платить за ошибки, но не знал, что делать, какие действия предпринять, когда с него не требовали плату.       И неожиданно душащая рука, которой бы отпустить, дать свободно вдохнуть, сильнее вжала пальцы в его горло. Сколько он корил себя ночами за тот опрометчивый подвид согласия, за то, что осмелился слукавить перед самим собой и стиснуть руку Малати, но винил себя Каз по большей части не за неё, а за Инеж. Он знал, чувствовал: она, забыв о нём, потеряв все их общие воспоминания на земле, отобравшей её память, полюбила другого, жила, будто его и не существовало никогда. И всё равно ощущал себя так, как если бы предал её, осмелившись попытаться зажить другой жизнью.       Получить её прощение так легко, не обрушив на себя ни гнев, ни разочарование — невиданных размеров подарок.       — Я не думал, что ты примешь это так спокойно, — поделился он мыслями.       — Я не вправе злиться. Меня не было рядом с тобой шесть лет, — безрадостно напомнила Инеж, мелко вздрогнув, когда его пальцы погрузились к самим корням её волос и аккуратно оттянули. — Я чуть не вышла замуж за другого, пока ты был здесь. Ты не должен был оставаться один. Ты заслуживал кого-то, кто был бы рядом, с кем ты мог позволить себе быть слабым хотя бы немного.       — А если бы ты пришла и обнаружила, что у меня появилась другая, то что бы тогда? — на вздохе едва ли не вселенской тоски поинтересовался Каз. — Благородно пожелала бы нам счастья? Сказала бы, что это именно то, чего я заслуживаю?       — Да, — к его неожиданности прозвучал короткий ответ.       — Инеж, — недоверчиво и устало.       — Я бы просто порадовалась тому, что ты жив. Что с тобой всё хорошо, — неловко проронила Инеж, и он не сомневался: она так бы и сделала, лишь не раскрывая мыслей, не показывая, что пожелания те могли быть отнюдь не такими искренними, какими могли послышаться. — Я бы не стала вмешиваться в твои отношения и пытаться отбить тебя. Потому что знала бы, понимала: если ты уже счастлив, то моё появление не должно ничего рушить.       — Но я бы не был счастлив, — недовольно возразил Каз, будто самую важную истину Инеж смела упустить. — Мы бы страдали. Может, вдвоём. Может, даже втроём. В любом случае, я бы попытался вернуться к тебе. Даже если бы ты не приняла, я бы всё равно прилип к тебе.       — Я бы приняла, — с тихой усталой нежностью вздохнула она, поёжившись на подоконнике как от холода. — Просто не сразу. Не как должное, — дополнила Инеж, точно забыв о чём-то крайне важном, и опрометью сдула павшую на глаза прядь волос. — Но что насчёт твоего согласия? Вы ведь… вы не были вместе, когда я пришла. Вы расстались?       Каз скривил край рта, и тот, змеясь, ткнулся вниз.       Неумолимо тянуло за язык, практически тащило на верёвках ответить глухим «да» и с наигранной печалью вымолвить, что ему не хотелось вспоминать о делах днях минувших, но Инеж позднее все едино узнает обо всём и обозлится, что он осмелился соврать. Может статься, она, не поверив ему, и сама слепо понесётся на поиски той правды, о которой он умалчивал.       — Я осознал, что не мог быть с кем-то кроме тебя, — мрачно заявил Каз, потянувшись к тесьме, — и отверг её меньше, чем через полминуты.       Ушей коснулся ошарашенный тяжёлый выдох Инеж.       Каз не знал, что хуже: женская ревность или женская солидарность, но одинаково морально подготовил себя к потоку деятельно-сердитых сулийских пословиц, укоряющих мудрых изречений и…       — Болван, — только и выдала Инеж.       Что ж. Это куда понятнее большей части того, что раньше Казу доводилось слышать от неё, желавшей осудить его за шедшие вразрез с моралью деяния.       — Я ожидал чего-то посерьёзнее, — сдавленно хмыкнул он. — Приговор, распятие… как минимум что ты захочешь потренировать меткость кинжалами и свяжешь меня, а мне на голову поставишь яблоко.       — Я пока только думаю, — с достоинством возразила хмуро обернувшаяся к нему Инеж, — но в этих мыслях уже есть место тому, что ты предпочёл бы не слышать. Каз, я знаю, что ты не бездушен, знаю, что тебе было тяжело все эти годы, но ты знаешь, что это не оправдание?       Каз знал, что от него требовалось короткое честное «да».       — Я не обещал ей ничего, — вместо этого упёрто слетело с языка.       — Ты ответил на её признание. Это уже обещание, — жёстко опровергла она его слова, да так, как будто была там, той ночью, слышала всё, видела. — Ты знал, что это ничего не значит, а она — нет. Ты дал ей надежду, заставил поверить. А потом забрал всё. Наверное, ты ещё и прогнал её, верно? Лучше бы ты сразу сказал ей, что не можешь: так было бы честнее и с ней, и с самим собой.       «Я не мог справиться с тем, что тебя нет».       «Она протянула руку, а я ухватился за неё, как утопающий».       Ничтожные оправдания так и не нашли выход из безмолвия, застряли в глотке рыбьей костью. Удивительно: суди его весь Торговый совет в огромном зале или на самом трибунале, Каз бы беззастенчиво насмехался им в лицо, не страшась никаких вердиктов или тюремных комнат, но стоило этой прерогативе перейти в руки одной сулийки, как всё менялось. Он менялся.       — Она казалась… спасением, — произнёс Каз решительно, осознавая, что слишком поздно идти на попятную. — Я видел в ней решение всех проблем, удобное решение, но всё оказалось ошибкой.       Механические пальцы прошлись по волосяной плетёнке, щупая, ощущая шероховатость косы.       Вторя ему, Инеж провела ладонью по чёрной шёлковой бечеве, не изменяя давней привычке проверять, как продвигались его успехи в заплетании волос. Пробубнив отстранёно-сухое «спасибо», она сноровисто, не наделав шума, соскользнула с подоконника на пол, чтобы затем устремиться к двери.       Каз деловито нахмурил брови, смотря ей вслед.       — Ты же… — и, услышав, как охрип, прокашлялся, прежде чем снова заговорить: — Ты же не собираешься наказывать меня молчанием?       — Я не собираюсь тебя наказывать, — смягчилась Инеж, не то сдавшись под напором его порицающего тона, не то искренне расстроившись, что он мог заподозрить её в настолько низких способах воспитания. — Я просто хочу, чтобы ты помнил: она не ошибка. Она человек, которому ты сделал больно. Девушка, с которой ты не должен был так поступать.       — Мне не впервой ранить девушек, — горько напомнил Каз, не скрывая, что нисколько не бахвалился этим фактом.       — Я знаю. Помню, — проговорила она уже двери, наверняка вспоминая все те случаи, когда он смел пренебречь ею. — Я не могу сказать, что забыла, не могу сделать вид, что ничего не было, но тогда, сбежав от родителей в первый раз, я сказала себе, что не могу жить прошлым, что мне придётся научиться отпускать эти моменты, если хочу дать нам с тобой шанс. Ты ранил меня, но не разрушил. Ты научил меня доверять тебе: сначала не только как мужчине, а просто как человеку. Я не знаю, могу ли сказать о ней так же.       Расстояние между ними ощутимо до ломоты.       Каз враз вспомнил, как шесть лет назад точно так же стоял за ней, пока она несмело, двигаясь под его и не его пристальным взглядом, семенила к своему каравану, чтобы остаться в нём навсегда. Тогда он не сделал ничего, чтобы вернуть её, и спустя столько лет повторял эту промашку вновь (и плевать, что случаи совершенно разные, что теперь Инеж не собиралась исчезать из его жизни).       Минутами ранее он думал, что в его комнату наконец-то проник свет. Сейчас ему казалось, что своим уходом Инеж отбирала его, оставляя во мраке.       И он, словно обиженный на весь мир мальчишка, — совсем как тот, что обозлился на старое немыслимо-смелое условие скинуть броню взамен на её сердце — отвернулся.       — Ты дорог мне, Каз. И я верю, что ты поймёшь всё и без моих нравоучений, — нежданно вновь прошёлся по чахлой тишине утреннего города её голос. — Я не могу осуждать тебя так, как, возможно, осудила бы раньше. Ты не один поступал неправильно, и если ты готов вернуть её доверие, то я сделаю всё, чтобы восстановить твоё.       Каз резко обернулся, но не успел ничего ответить, лишь увидеть, как закрылась за ней дверь.

* * *

      Если плутавшую по коридорам Инеж однажды попросят описать, как ощущалась любовь Каза в теории, — и, чего скрывать, на практике тоже — то она долго томиться не станет: приведёт в пример вредного одичалого котяру, царапающего незлобиво тянущиеся к нему руки, но из всех людей выбирающего улечься именно на её колени, чтобы успокоить внутреннего дикого зверя. Однако если этого кота и удавалось приручить, то приходилось постоянно усмирять, чтобы он не поднимал когти на других, кто мог бы его ненароком приласкать.       Но некогда обузданный, брошенный на годы зверь от тоски и разочарования снова становился самим собой, и святым только известно, хуже или лучше того, кем он был раньше.       Прогулочным шагом пройдя по янтарной луже солнечного света, Инеж сощурилась от рези в глазах. Она покинула Кеттердам в забытье, а вырвалась из пут забвения многим позже. Для неё мир без Каза — мир, который был отвратительно-неправильным, искажённым — существовал всего четыре дня, но за то время её сполна истязало чувство одиночества по нему. Инеж не могла представить, через какие духовные дебри пришлось пройти ему за те шесть лет, что они провели в разлуке. Не могла представить, до каких крайних мер он доходил, чего лишал себя, как ранил других.       «Ты тоже хороша», — порицающе фыркнул некто в голове, и Инеж сморщилась, вспомнив своего жениха.       Она так и не попросила у Ананда прощения за то, что бросила его перед свадьбой и ушла к другому, чтобы позднее нахально прийти с этим другим за руку, вернуться и перед всем караваном заявить, что решение о замужестве вынесла вовсе не она, а её беспамятство. Инеж хотела отвести его в сторону, извиниться, пусть извинения те и сочлись бы за издёвку после всего, что она натворила, но этому не дал произойти Каз.       Вернее, всего ноль целых семь сотых процентов от Каза, а именно его средний палец, при виде которого семья Ананда так взъелась, так неистово бросала этому шеврати сулийские проклятия, что Инеж пришлось схватить Каза за руку и бежать восвояси.       Миновав очерченный по полу тенистый прямоугольник, она очутилась в выведенной для отдыха комнате, где расположился массивный мшисто-зелёный диван… и мелко дрогнула.       А вот сидевшая на том диване Малати, напротив, вздрогнула очень даже заметно.       «Вот и… пришёл момент», — смиренно поразмыслила Инеж, не осмелившись пойти на попятную, снова затеряться в тенях и сделать вид, как будто не было никакого пересечения взглядов.       — Привет, — как ни в чём не бывало поздоровалась она, легко приметив, как напряглась при ней собеседница.       — Привет, — невнятно пробормотала Малати, снова отведя от неё взор, не то не разделяя её энтузиазма в диалоге, не то будучи больше озабоченной больной ногой.       Что ж. Инеж могла честно признаться, что в её случае общение складывалось и похуже.       Огибая диван, она внимательно, точно истинный знаток в таком деле, осмотрела ногу Малати, пока наконец не выдала:       — Ты повредила лодыжку, — не вопрос, а уверенное заявление, доказательство, что и она помнила о таких деталях. — Попробуй развести глину с тёплой водой и нанести на больное место. Должно помочь.       Отчего-то изумившись, Малати снова обернула к ней сизые глаза. Однако, поразмыслив недолго, в тотчас же вновь опустила их на пульсирующую лодыжку, и Инеж невдомёк, что происходило в её голове: обдумывала ли она этот совет? Или же решила проигнорировать её, завидев в новой гостье соперницу?       — В моём караване использовали отвар из зверобоя, — внезапно заговорила Малати, размеренно, медленно, словно ощутив рядом с ней некое спокойствие, — но, наверное, ты и сама знаешь: в Кеттердаме…       — …зверобой стоит как почка главы Торгового совета, — вкрадчиво усмехнулась Инеж, завидев, как та замялась после того, как только-только осмелела. — Да, ты права. Я знаю. В Керчии полно странностей и противоречий. Особенно в Кеттердаме. Поэтому приходится искать более дешёвые альтернативы. Хорошо, что гончарное дело здесь распространено: глину можно легко добыть.       Не дожидаясь приглашений, Инеж с грацией вырвавшейся из мглы чёрной пантеры уместилась на диване. Барьер недоверия, нечаянно установленный Казом, следовало бы убрать, и если сам Каз не собирался — или пока что не спешил — исправлять наделанное, то кто ещё возьмёт дело в свои руки, как не она?       — Как давно ты тут? — поинтересовалась Инеж, хоть и знала ответ.       Малати не отвечала сразу, как если бы старательно обдумывала каждое слово. Как если бы сам факт того, что она близка к Казу, что именно из-за неё он её так грубо отверг, вызывал недоверие.       — Скоро будет шесть лет, как я в Клёпке, — ровным тоном призналась Малати. — Как и мы все.       — И как вам здесь с… — Инеж не договорила, лишь бегло перевела взгляд в сторону, будто этим жестом подразумевала Каза.       Возможно, вопрос и глупый. Для девушек, которых со дня на день оголтело насиловали, — может, месяцы, может, годы — которых чуть было не поволокли на грязную работу, Клёпка могла показаться раем. Немудрено, что они так любили и уважали Каза, вытянувшего их из нового рабства.       Малати хмыкнула — чуть смелее, закатив глаза.       — Сложно, — как ни странно очень даже честно отрапортовала она. — Я ему очень благодарна, но Каз иногда та ещё заноза в одном месте.       — Ну, это уж новость. Следующим ты скажешь, что море солёное? — со смешком кивнула Инеж. — Но, поверь мне, когда-то он был ещё хуже. Намного хуже. Настолько, что будь я сильнее, выкинула бы его куда-нибудь в канаву.       Впрочем, благодаря стараниям Каза у Малати отныне было официальное право сделать это вместо неё. Инеж, быть может, и не станет вмешиваться, позволит бедной девушке совершить кровавое возмездие, если только не брать во внимание тот факт, что она плыла в Кеттердам со жгучей страшной уверенностью, что его убили советники Вегенера, и терять Каза во второй раз, да ещё и так скоро, она точно не собиралась.       — Но ты с ним ладишь, — внезапно подметила Малати, чуть степеннее, сменив настрой разговора. — Это… редкость. Он всегда был угрюм и отстранён от нас. Просто молча заботился, — и, надувшись, добавила: — И то называл «защитой инвестиций».       На Инеж едва проступила лёгкая улыбка: слишком уж отчётливо улавливался почерк Каза в тех словах.       — Таков уж он, — с энтузиазмом созналась она, проведя по диванной глади кончиками бронзовых пальцев. — Но, по правде говоря, он всё ещё человек. Со своими болями. Просто прячет их за слоями кожи, как жемчуг прячется в раковине.       — Очень глубоко, — с долей иронии заметила её собеседница. — Я так далеко нырять не могу.       — Научишься, если будешь рядом достаточно долго. Или устанешь и выплываешь: это тоже нормально, — пожала Инеж плечом и выдала, как если бы открывала невероятную тайну: — Бывало, мне тоже хотелось выплыть. Часто. Очень часто.       Обдумав её изречения, Малати несмело кивнула, погодя немного повторно переключив внимание на больную лодыжку.       Инеж же воспользовалась их общим молчанием, чтобы с интересом оглянуть помещение. Она была в нём не единожды, но всякий раз удавалось зацепиться за нечто новое, доселе не изученное или не замеченное: остаток ажурной паутины в углу потолка, тянувшаяся по стене змейкой крохотная трещина, земенский орнамент на вазе, нарисованное яблоко на висевшей картине фьерданского художника.       — А ты не злишься на меня? — к её неожиданности выпалила Малати, вырвав из раздумий.       — Злюсь? — недоуменно повторила Инеж, удивлённо моргнув, вглядываясь в неё в неподдельном замешательстве. — За что?       Она изогнула уголок рта, да и выглядела более не так уверенно, как минутой раньше. Создавалось впечатление, что Малати успела искренне пожалеть о своём вопросе.       — Я думала, Каз тебе рассказал, — отстранёно проговорила она вслух, уводя сверкнувшие смятением ярко-серые глаза. — Пока тебя не было, я призналась ему. Открылась, можно сказать. Если бы я знала, что он любит другую, то не стала бы лезть со своими откровениями.       — Вообще-то… — жеманно протянула Инеж. — Каз рассказал мне всё как раз перед тем, как я зашла сюда. Не в подробностях, конечно, но главную суть я уловила, — она взмахнула рукой по обивке дивана, стряхивая мелкую неприметную пыль. — Я злюсь, но не на тебя, а на Каза. Я бы не стала злиться, даже если бы ты пригрозила ему ножом: мне бы пришлось отнестись с пониманием. Я поругала его за то, что он с тобой так обошёлся. Ему стоило либо сразу ответить отказом, либо попытаться зажить новой жизнью.       — Сразу ответить отказом… — фыркнула Малати. — Звучит слишком… по-нормальному. Не в его духе. Ты ведь точно знаешь: у великого недоступного господина Бреккера аллергия на нормальные разговоры.       — У него на общение в принципе аллергия. На ласковые слова, на эмоции, на людей… список длинный, — заговорщически продолжила за неё Инеж.       — Мхм, — слетело с той нечто напоминающее согласие. — В последнее время кажется, что ему бы подошло удостоверение «Мастер пассивной дистанции».       — Или новая должность: тренер курса «Как выразить двенадцать эмоций одной хмурой бровью».       Несмотря на деланную степенность, с которой то было сказано, Инеж прыснула со смеху. Проникнувшись к соратнице доверием, Малати вторила за ней. Воздух, заполненный запахом стряпни, с которой возились на кухне Кеная и Маэлис, стал плотнее, как если бы стал человеком, затаившим дыхание, боявшимся спугнуть мгновение тишины. Одна улыбалась, глядя в никуда, другая — в пол, не решаясь вновь встретиться глазами.       И так до тех пор, пока Малати не сотрясла безмолвие громким выдохом:       — Но всё равно… — с некоей взрослой безмятежностью, в которой улавливалась растроганность, пролепетала она, — даже с таким набором его весьма… специфичных качеств… мы всё ещё рядом с ним. Наверное, в этом что-то да есть.       «Есть, — хотелось выпалить Инеж на её размышления. — Есть. В этом весь Каз. Иногда кажется, что у него вместо рук шипы, но он всё равно держится за тех, кого любит».       — Девочки, — враз прозвучал наигранно-ворчливый скрежет у двери, пока в зале и вовсе не появился сам виновник их беседы, — если хотите знать, то я вас очень хорошо слышу. Так что там, какие курсы я могу открыть? Я всегда за, если дело доходит до хорошего заработка.       — Каз, — с прищуром позвала его Малати, — ты ведь знаешь, что у тебя есть особый дар?       — И какой же? — уточнил недоверчиво вскинувший бровь Каз.       — Отпугивать людей одним взглядом, — не выдержала Инеж, единодушно захихикав с новой соратницей.       Каз же, не разделив их энтузиазм, — или сделав вид, что не разделил — страдальчески возвёл глаза к потолку.       — И зачем я вас только спас? — тоном истинной сестры милосердия задал он вопрос в никуда, не надеясь получить ответ.       Но он, его конечно же, получил:       — Просто тебе без нас было бы слишком скучно жить, — самоуверенно отрезала Инеж.       — Да, кто же ещё будет нарушать твой вечно траурный настрой? — сквозь смех выдавила Малати.       — Это не «траурный настрой». Это сосредоточенность, — намеренно некогда отрезвляющим холодным голосом выдал Каз, смежив чёрные глаза. — А у вас, посмотрю, многовато свободного времени для таких интересных наблюдений.       Инеж пожала плечом на его замечание.       — Ты бы мог и меня подключить к работе. Тогда у меня не будет столько времени, чтобы так прогрессивно изучать твою модель поведения, — невинно подала она ему идею.       — Ещё чего, — стремглав издал Каз возмущённое фырчание на услышанное. — Либо ты плохо влияешь на остальных девушек, либо они плохо влияют на тебя. Не знаю, какое утверждение верно, но проверять на практике я его точно не хочу.       — Мы старались быть максимально деликатными, — в шутку насупилась Малати.       — Да, только тёплые слова и оды о том, как нам всем тут с тобой повезло.       — Тем более, нас тут теперь восемнадцать девушек. О чём нам ещё посплетничать, как не об одном единственном парнишке в этом доме?       «Парнишка» нерасторопно вздохнул, чтобы тогда же уткнуться взором в пол. Со стороны могло показаться, что он мысленно считал до десяти или дожидался момента, когда в комнате станет тише, но выглядел Каз, задумчиво поджавший губы, так, как бывало в те редкие случаи, когда жизнь ставила его в такое положение, что даже острейшие слова не выручали. В глазах мелькнуло что-то среднее между обречённым терпением и тем смутным осознанием, что спор он проиграл ещё задолго до того, как зашёл сюда.       — Что ж, если вы закончили разбирать мой психологический портрет, — степенно нарушил он короткое безмолвие, и, обернувшись к Инеж, галантно протянул ей руку, — позволишь забрать тебя на пару минут?       Инеж мелко встрепенулась, взирая на его бледную длань.       «Уж не обиделся ли он?» — подумала она. Казалось бы, их с Малати шутки были довольно невинными, если сравнить их со всем, что Каз слышал в свой адрес в Бочке, но кто знал, что изменилось за шесть лет?       И потому, недолго размышляя, Инеж обхватила своей ладонью его.       Сидевшая рядом Малати, не то и впрямь найдя себе дело, не то не пожелав стать свидетелем подобной сцены, неуклюже соскочила с дивана.       — Я тогда пойду проверю, не добавила ли Кеная ревень в суп, — уклончиво протянула она, неторопко скрываясь в покровах раскидистых теней.       Инеж проводила взглядом её подтянутую фигуру ровно до того мига, пока та не исчезла из поля зрения, и искренне понадеялась, что ушла Малати вовсе не из-за ревности. Она цеплялась за ту надежду, пока не ощутила, как Каз сжал её руку чуть сильнее, но в то же время мягко, с нежностью, которую он не сразу позволял себе проявлять.       — Идём, — только и вымолвил он, и, не томясь в раздумьях, она безмолвно пошла за ним.       По лишь Казу известному пути Инеж в который раз про себя отметила, что коридоры новой Клёпки были куда длиннее и приятнее на вид, чем той, что стояла здесь раньше. Та была ей, без сомнений, роднее, ближе, хоть и совершенно чужой в те годы, когда она торопилась выплатить долги и поскорее покинуть эту треклятую страну. Быть может, однажды и эта Клёпка станет для неё своей, и станет таковой она не только из-за того, что в ней был Каз.       — «Я его поругала»… — вдруг глумливо повторил он её недавнюю реплику.       Что ж. Значит, Каз стоял у двери достаточно долго, чтобы подслушать весь их с Малати диалог.       — Это выглядело именно так, — на удивление вполне серьёзно ответила Инеж.       — Ты всё ещё злишься? — будто для галочки спросил Каз.       Ей бы ответить, что она и не злилась на него, только впала в смуту от его поступка, но Малати она говорила совершенно другое, что от ушей Каза так и не укрылось.       — Немного, — честно призналась Инеж, шествуя нога об ногу с ним. — Так для чего ты меня украл? Какое-то дело?       — Нет, — слегка помрачнел он, как если бы расстроился, что в первую очередь она подумала о делах. — Просто… хотел побыть с тобой. Без всяких на то особых причин. Иногда мне всё ещё не верится, что ты правда со мной. И ещё сказать по поводу твоих слов: я доверяю тебе, Инеж. Даже если ты в этом сомневаешься или чувствуешь вину.       — О, — выдала она, когда Каз приобнял её за плечо одной рукой, и подвинулась, дабы прильнуть к нему всем миниатюрным тельцем. — Но ты же сказал на «пару минут». Это на две? Три? Пять?       Над ней прозвучал смешок: тихий, лукавый, чересчур казовский.       — Насчёт этого я соврал.       И, растерявшись, Инеж позволила ему прижать её спиной к ближайшей стене: осторожно, некрепко, как если бы у неё могло возникнуть желание вырваться, но достаточно решительно. Не с резкостью, а с тем почти благоговейным вниманием, которого заслуживала одна она.       Каз поцеловал её. Поначалу аккуратно, медленно, чтобы после действовать более браво, ощущать, как она отвечала на его порыв, выражать закупоренные в годах разлуки недосказанности, преподносить извинения за то, что шесть лет назад он просто сдал её без борьбы. Чтобы на какое-то мгновение мир почувствовался совсем иначе: без воров, без боли, без теней. Только они. Только тугое переплетение их дыхания и шум крови в ушах.       — На пять часов, — сбито поправил себя Каз, ненадолго оторвавшись, но всё ещё удерживая её у стен. — На двенадцать. Двадцать. Весь день. Всю жизнь.       — Ммм… — задумчиво протянула Инеж, потянувшись, дабы поцеловать его снова. — Как-то не очень честно получается.       Черти в глазах Каза насмешливо загарцевали на её замечание.       — А когда это я был честным? — чванливо уточнил он, вновь привлекая её к себе.       Инеж обняла его за шею, в какой-то миг чуть было не забывшись и не подпрыгнув, чтобы далее скрестить ноги на его пояснице: если она так и осталась маленькой ростом, то Каз, напротив, стал ещё выше за то время, что её не было с ним.       Но неожиданное «кхем», раздавшееся напротив, заставило их застыть.       Посмотрев периферией зрения на то, кому оно принадлежало, Инеж увидела тех девушек, которых Каз отослал чистить подвал. Дирра, потрёпанная и покрытая пылью, смотрела на них взглядом, так и говорившим без слов: «срамота!», и параллельно прикрывала рукой глаза Арине. Последняя же, пока её подруга того не видела, высовывалась и с неподдельным интересом рассматривала происходящее, успевая ещё и бросать тихо-радостные «у нас будет братик!».       — Ну… — протянула хедьютка, в то время как Инеж, смутившись, скрыла лицо в груди Каза. — Мы тут закончили чистить подвал.       — Быстро вы, — как ни в чём не бывало заметил Каз.       — Да, и в награду подоспели на самое интересное, — улыбчиво заключила Арина.       — Вот как, — снова безразлично выдал он. — Тогда можете идти отдыхать и не смущать Инеж своим присутствием.       — Каз, не будь таким грубым, — угрюмо отозвалась Инеж.       — Да, я бы хотела как минимум «пожалуйста», а максимум «вы получите по две тысячи крюге» бонусом, — самодовольно хохотнула Дирра.       — Милые дамы, как приятно видеть, что вы нашли время не только на уборку, но и на наблюдение за личной жизнью начальства. Отныне, надеюсь, вы будете столь же усердны в швабре, как и в подглядывании. Дверь вон там. Почтите нас своим исчезновением, — с наигранным ангельским добродушием обратился к ним Каз, но тут же, похолодев, отчеканил: — По пятьсот крюге за молчание.       — Тысячу, — процедила Дирра.       — Шестьсот.       — Девятьсот пятьдесят.       — Я хочу две тысячи пятьсот. За просто пятьсот я буду молчать только неделю, — буднично оповестила Арина.       — Да идите уже, ради всех крюге, которые только есть в Керчии! — проворчал не выдержавший Каз под хихиканье удаляющихся девушек. — Вот… зараза. Я так бессмысленно деньги ещё не терял.       Насилу оправившись от смущения, Инеж бесшумно рассмеялась. Услышав звон её смеха, Каз смиренно вздохнул, примирившись с прихотями новой жизни, и крепче обнял её. Удостоверившись, что больше не было того, кто подглядывал бы за ними, смотрел издалека, притаившись в неприметном углу, он наклонился и поцеловал её в заросший чёрными волосами лоб.       — Две тысячи пятьсот крюге… — проговорил Каз так, словно и сам не до конца верил в это число. — А стоило ли это того? Может, было бы лучше, чтобы эти пигалицы обо всём рассказали: все бы точно знали, что я занят тобой.       Инеж приподняла голову. Подбородок уткнулся Казу в грудную клетку, а её внимательные опаловые глаза устремились в его, чуть светлее.       Она недолго молчаливо смотрела на него, и тут, послав лёгкую чувственную улыбку, проронила с душевным подъёмом:       — Может, и стоило, — не бесхитростно прозвучало. — Тебе ведь нравится это всё: хаос, суматоха. Немного безумия в твоём железном мире, напоминающем панцирь.       Его пальцы — те, что годами взламывали сейфы, что нещадно вырывали верещавшим в агонии людям глаза, без заминок сжимались на трости, по самое основание вошедшее в ребро противника — любовно прошлись по её затылку, зарываясь в чернильные волосы. Удивительно, сколь филигранно его некогда холодное мрачное мироздание обратилось в столь живое, наполненное теплотой и когда-то непозволительной нежностью.       — Не думай, что я мечтал о подобном, — бесцветно изрёк Каз, на какое-то мгновение вновь похолодев, нацепив на себя прежнюю апатичную маску, но враз, как и минутой ранее, смягчился и прижал её к себе. Почти обещание быть рядом — обещание, которое он уже не посмеет нарушить, не посмеет отпустить её во второй раз, не поборовшись перед этим. — Но если что-то и должно было остаться, то пусть это будешь ты.