Когда-нибудь.

      Каз знал, что в списке побочных эффектов новых медикаментов таилось зло щерившейся ненасытной тварью недомогание. Каз не знал, что оно кажется настолько явным.       — Осторожно! — менее грубо, чем планировалось, выпалил он, схватив покачнувшуюся Инеж за локоть прежде, чем та совершила бы отнюдь не изящный полёт с лестницы.       Доселе шествуя с полнейшей безотчётностью своих действий, практически дезориентированной, вырванной из привычной реалии, она враз застыла, точно резво протрезвев от его и в то же время не его голоса. Пару раз крепко зажмурившись, Инеж в упор воззрилась вниз, на зубчатый склон лестницы, да так, будто то и не ступени никакие, а высоченный монументальный обрыв, дно которого скрывалось за акварельными мазками облаков.       Каз измученно вздохнул. Силясь не скатиться до чужеродного советнику рыцарства, когда дело шло до преступницы, он, мысленно извинившись перед Инеж, потянул её к себе. Не достаточно сильно, чтобы свернуть плечо или причинить боль, но и этого хватило, чтобы выразить раздражение.       Вторая рука инстинктивно потянулась, чтобы, как раньше, аккуратно придержать её, стать опорой, но Каз вовремя отдёрнул себя, отговорив от этой затеи.       — Держись за перила, если чувствуешь себя плохо, — наконец сухо и обрывисто выдал Каз, тяжело сглотнув, стараясь звучать предельно жёстко и при том ни разу не корить себя за ту резкость, которую был вынужден пускать в общении с ней.       Было ведь время, когда он только так с Инеж и говорил, когда видел в ней лишь своего бойца и ничего больше того. Не столь важно, что в те годы он отгораживался от неё перчатками так же, как и от всех остальных, кого знал, как и от всего мироздания в целом, якобы не отсекая никого из безликой ватаги, не отличая лиц (только разделяя их на союзников, врагов и простых неинтересных плебеев).       Инеж кивнула коротко, даже кротко, не поднимая головы. Почти машинально. В глазах её прежняя неясность, туман бессилия, но и за ним Казу, столько лет прожившему среди сотен судеб, удалось рассмотреть усталость: не от боли, а от незнания, от борьбы с собой.       Он изнурённо смежил веки, и желваки заиграли на его челюсти.       «Если бы не эти галлюцинации…», — проклял Каз про себя предыдущие таблетки.       — Что ты хотела на первом этаже, Призрак? — безразлично спросил он, осознав, что молчание между ними затянулось до неприличного долго.       — Ничего… особенного, — невнятно ответила Инеж, почувствовав свободу от хватки советника. — Просто думала выйти пройтись. Я уже второй день в особняке сижу.       — Пройтись? В таком состоянии? — с нарочитой укоризной хмыкнул Каз, посчитав величайшим достоинством, что хоть раз за всё это время его беспокойство легко замаскировалось под осуждение фальшивого Гарвана, в которого Инеж, не найдя иного выхода, верила. — Великолепный план. С таким успехом можно было бы сразу падать вниз — меньше хлопот, разве что потом пришлось бы тебя совком сгребать.       Она отвела взор, протараторив на его замечание виновато-тихое «простите». И, может, именно это в конечном итоге и подействовало на Каза, заставило смягчиться, не успеть дотянуться до маски, которая уже принялась обзаводиться змейками-трещинами и разваливаться к его ногам.       Растерянная, обесчещенная, мечтавшая отыскать забытый путь домой, Инеж живо напомнила ему ту девчонку, которую он однажды выкупил из борделя. В те годы она была такой же, но вот он — совсем другим. Тому Казу было легко ткнуть в нос напоминание о всех крюге, которые Отбросы потратили на её выкуп, как и о том, что если она не возьмётся за себя, то либо помрёт на одном из заданий, либо, того хуже, ему придётся возвращать её обратно в руки мерзавки Хелен.       Та девчонка взялась за себя. Выжила. Спаслась и даже умудрилась спасти его, который на спасение давно не уповал.       И потому, вздохнув, Каз учтиво протянул ей локоть.       — Держись крепко, — проронил он, внезапно для неё смягчившись, утеряв ту намеренно строгую личину. — Пройдёмся немного, если тебе так хочется.       Инеж, поколебавшись первые секунды, аккуратно взялась за него.       И если что-то в нём болезненно скрутило, то это простое беспокойство за то, что по пути до двери у неё подкосятся ноги и она безвольно рухнет на лестнице. Конечно же, именно поэтому. Вовсе не потому, что он, тосковавший по ней даже будучи совсем рядом, давно не ведал её прикосновений.

* * *

      — Ты снова приволокла этого ворона, — с липовым и по-старчески прозвучавшим недовольством извергнул Каз, недружелюбно посмотрев на парящую в метрах над Инеж черноперую птицу.       Ворон раскатисто каркнул, выражая громкий непререкаемый протест на его грубость, и Каз на подобное еле подавил усмешку. Помнил. Тот, скорее всего, помнил его, пусть и одетого в чужую шкуру, чужую личность. Даже если и не помнил, не признал, то всё равно ошивался вокруг да около, оберегал Инеж со своей высоты, был для неё кем-то, кто в этой неопределённости предстанет единственным верным другом (или, по крайней мере, тем, кому от неё ничего не надобно, кроме пары кусков засушенной горбушки — и того хватило).       — Это не я, господин Мередит, — улыбнулась Инеж, заметно набравшись сил и озарившись после прогулки, перестав напоминать прежнюю тусклую оболочку. — Он сам за мной летит. Я его даже не зову за собой.       Каз, отворявший дверь в особняк и впуская не только её, а ещё и ворона, предпочёл деликатно промолчать.       Однажды, возвращаясь с работы в резиденции, он остолбенел и ещё долго не слушал бессмысленные речи Рейна, лишь увидев, как из открытого окна сыпалась россыпь хлебных крошек, которую выклёвывали с земли столпившиеся вороны. Обомлел, вспомнив, как она кормила их когда-то давно, сидя на подоконнике его мансарды, пока он работал (или делал вид, что работал, а сам опрометью поглядывал на неё). Чуть позднее, проходя мимо отданной ей комнаты, Каз замер, уловив краем уха, как Инеж что-то говорила ворону. Вернее, то, как она к нему обращалась.       «Мджумбе», — воскресло в памяти её же голосом. Инеж называла его Мджумбе. Как и раньше, ещё до рокового падения, до амнезии.       Он было подумал, что всё это актёрская игра, что она ничего и не забывала, что это он, сглупив, поверил в сей фарс и неосознанно подыгрывал ей, но то лишь мечта: не то случайность, не то отголосок воспоминаний, возвращающихся под воздействием таблеток, а Инеж по сей день блуждала в беспамятстве.       — Тебе больше не досаждают галлюцинации? — невзначай поинтересовался Каз.       На периферии зрения Инеж, неудачно скрывая усталость, уместилась в полосатом кресле.       — Нет, — оправдала она его надежды на то, что с предыдущей проблемой было покончено. — Только слабость. Никаких галлюцинаций. Но я говорила: лучше это, чем снова видеть его.       Каз ответил глухим «мхм», почти согласием, и отвернулся от неё так, чтобы Инеж ни в коем случае не заметила, как проскочило в глазах советника нечто противоречивое.       «Она не виновата. Её запугали, — в тысячный раз напоминал он себе, совсем как в ту злосчастную ночь, когда она в приступе неверия и отрешённости, узнав об их связи в чуть больших подробностях, уверенно кричала, что ни за что не могла его любить. — Это всё Совет. Это всё Куарон. Это они настроили её против меня».       — И всё-таки, — снова послышался голос Инеж, — у вас здесь никого больше нет. Если вдруг Грязные Руки придёт сюда, что будем делать?       По правде, Каз тоже считал то подозрительным, но оно и оставалось фактом: ни дворецких, ни охранников, ни горничных — в доме Гарвана никого больше не было, в то время как у других высокопоставленных чинов Керчии дома кишели разношерстной прислугой. Подумать о том, что советнику не хватало денег для того, чтобы нанять персонал для своего особняка, он не осмеливался: уж королевским псам платили всегда столько, что карманы алчно трещали по швам.       Но Каз, взяв одну из расписных чашек и покрутив в руке с видом истинного ценителя, только незамысловато дёрнул плечом на её предположение.       — Думаешь, он и правда выжил? — сорвалось резко, хотя он и не хотел то спрашивать, не хотел слышать очередной поток её чистых упований в обратном.       — Иногда я всерьёз беспокоюсь об этом, — смято поделилась Инеж своими тревогами, сильнее прижавшись к креслу. — Что, если он просто скрылся на время, чтобы восстановить силы и напасть снова?       «Он бы не стал ждать так долго, чтобы спасти тебя».       — Или прямо сейчас стоит в метрах от особняка и вот-вот окажется здесь?       «Тогда мы все давно были бы мертвы».       — Или прячется за чужим лицом.       Инеж вздрогнула и в тотчас же тихо вскрикнула, стоило по первому этажу внезапно пронестись звону разбившегося стекла.       Неуклюжесть Казу издавна чужда, — иначе его бы давно превратили в ошмёток из костей и крови — но в этот раз что-то пошло не так. И только Инеж заговорила, только вырвалась из короткого безмолвия новая теория, как чашка сама выскользнула из его хватки, пала, разбившись на плеяду пёстрых осколков. Каждая — частичка его побитого рассудка.       — Г-господин Мередит? — осторожно окликнула его Инеж, бесшумно следуя к нему.       «Какого чёрта?» — в громкую тишь собственных мыслей, пока ему невмочь было вырваться из того наваждения, взять себя в руки и ответить колкостью.       Что это было? Проверка? Неужто его попытки примерить чужую личину оказались настолько провальными, что Инеж, ничего о нём не помнившая, принялась подозревать неладное? Или же это вовсе не подозрения, а прямое заявление, намёк на то, что она давно всё осознала, а у него более не было надобности продолжать эту глупую игру?       Она не могла. Она бы не поняла. Она бы не вспомнила.       Каз наклонился. Длань в тряске потянулась к осколкам, но не прошло и секунды, как наткнулась на девичьи пальцы, виновато тянувшиеся, дабы убрать учинённый её неосторожными словами беспорядок. И оба разом отпрянули, точно крылось в том соприкосновении нечто неправильное, крамольное.       «Ненормальное», — дополнил про себя Каз.       Он прижал к себе ладонь, как если бы она взмахнула лезвием ножа в миллиметре от его кожи.       И, снова играя в другого, примеряя роль иной личности, Каз нахмурил тонкие каштановые брови.       — Прекрати, Призрак, — на грани гнева повелел он. — Если будешь так продолжать, то твоя паранойя передастся и мне, а я не вправе терять осмотрительность.       «Или прячется за чужим лицом», — набатом, громко и ясно, стирая грани его былой стойкости.       «И стоит прямо перед тобой», — невзначай захотелось ему ответить.       — Извините, — проронила Инеж, качнув головой как-то обессиленно, сонливо, и Каз с горечью отметил, что губительное воздействие таблеток возвращалось снова. — Просто в Совете все были напуганы, да и сейчас тоже. Только господин Роллинс не верил, а на следующий день его обнаружили мёртвым.       — Значит, кто-то из Отбросов выжил, — небрежно фыркнул Каз. — Может, ты даже знаешь, кто именно, знаешь, что он жив, но не помнишь. Ну ничего, как вспомнишь — расскажешь мне.       Это ринулось из языка резко, непредвиденно. Так, что Каза будто прошибло током от мысли: уж не вливался ли он в эту роль с излишней живостью? Не забывал ли, что он вовсе не Гарван, останки которого ему с Рейном пришлось выносить из подвала, чтобы после денно и нощно чистить деревянный пол от засохшей крови?       Он кивнул, будто не сердился, но взгляд его был странно пуст.       — Ничего страшного, — отстранёно выдал Каз, аккуратно пнув один осколок. — Стекло — это не самое страшное, что может разбиться. Твоё сознание сейчас важнее.       Он медленно нагнулся рядом с разбитой чашкой, принявшись убирать её битые остатки. Так, словно в каждом из них отражалась его собственная трещина, одна из тысячи, которые Инеж в нём — в нём новом, более уязвимом — проделывала.       — Ты же знаешь, — заговорил Каз, — что опасны не те, кого боятся, не те, кто угрожает, а тот, чью тень видят даже в зеркале? И не всегда потому, что этот человек жив.       Но Каз знал: в таком случае у неё как раз был твёрдый повод бояться.       Инеж видела галлюцинации. С ним.       Каз не хотел узнавать, что в них происходило, в образе кого он перед ней представал.       — Поэтому я и не мучаю себя такими мыслями. Для меня он мёртв. Я сам был тем, кто завершил это дело, — негромко сказал он, выкидывая осколки в урну. — Куда больше мне стоит бояться тебя, Призрак. Бояться того, что ты со мной сделаешь, когда вспомнишь всё.       Будучи Гарваном он не скрывал его поступков, хоть и не знал о них в деталях. Каз не редко рассказывал ей, что обошёлся с ней ужасно в своё время, лишь не раскрывал неведомых ему подробностей, услужливо открывая Инеж дверь в прошлое и пуская в туманную тропу. Может, в её собственной туманной хмари, обволакивающей воспоминания, таки озарится фрагмент из прошлого, станет яснее, отчётливее, если не скрывать от неё подобной правды?       — Иногда страх остаётся дольше, чем сам человек.       Каз опустил на неё взгляд, надеясь, что действовал он не так резко, чтобы выдать взращенное на её словах замешательство.       Порой, ещё будучи нахрапистым мальчишкой, выкупившим её из публичного дома, он задумывался, — а потом ругал себя за то, что отвлекался на такую глупость — было ли причиной столь взрослой мудрости Инеж спонтанное и вынужденное взросление или же сулийцам, издавна смотревшим на мир иным взглядом, всем до единого то свойственно? Был ли это фокус, который он ещё не изучил, или во всём этом таилась обыкновенная — и даже в каком-то смысле примитивная — человеческая психология?       Тишина после произошедшего не была благодатной. Она звенела похлеще разбитой чашки.       Каз сглотнул, нежданно пожалев, что выбросил стекло: сейчас самое время нечаянно стиснуть его в руках, порезать кожу об острые грани и живо залить белизну рук рябиновым. Просто так, чтобы физическая боль вытянула его из омута помешательства.       — Господин Мередит, — вновь пронзил тишь голос Инеж, звавшей его и не его в одночасье, и Каз, обернувшись к ней, заметил, как застлала её глаза смятенность, робость. — Я знаю, вы говорили, что сделали плохие вещи до того, как я потеряла память. Вы говорили, что сделали что-то, за что я захочу отомстить, за что я возненавижу вас. Но сейчас я чувствую совсем другое. Поэтому… — она запнулась, и слова застряли на её языке, недосказанные, тяжелые, как сизая пыль в углах этого пустого особняка. — Спасибо… что вы рядом.       И Каз хотел было ответить: «я всегда был рядом», но смолчал. Не стал.       Он теперь — другой. И «рядом» значило совсем не то, имело совершенно иной смысл.       Потому Каз лишь втихаря льнул к её искреннему «спасибо», к благодарности, вместо которой последние недели слышал только проклятия и пожелания смерти, и силился не думать, что благодарность эта адресована его убийце.       — Всегда рад, Призрак, — чопорно ответил он. В противовес тому, о чём думал. — Иди… в комнату. Мне показалось, что тебе стало лучше, но теперь я вижу, что мне только показалось.       Каз видел: она колебалась. Совсем как пару часов назад, когда он предложил взяться за его локоть. Тут же, кивнув, она нерасторопно удалилась, даже поплелась, в сторону лестницы, и пусть Инеж одолевала слабость, она всё равно напоминала дымку, без преград снующую по пространству, будто всё мироздание — её личное укрытие, бесконечный шлейф тени, в которой она могла затеряться.       Он стоял так, когда от её присутствия оставалось эхо недавних слов.       «Спасибо, что вы рядом».       Но настоящий Гарван не сделал бы того. Он бы непременно воспользовался её беспамятством, чтобы не очутиться под одним из её кинжалов и не разоблачиться перед Вегенером. Он бы сорвал глотку, орал бы до посинения перед всем Советом, чтобы ей отсекли голову гильотиной перед всем народом, но он бы никогда, пусть она и помогала ему с планом, не протянул ей руку помощи.       Каз вздохнул: не окажись Мередит слабаком, не выживи он в тот день, Инеж бы снова очутилась в «Зверинце» (один из многочисленных результатов её ошибки). Кульминации хуже не придумать.       А оттуда, он не сомневался, путей иных не существовало. В Кеттердаме не было второго Каза Бреккера, который, как и предыдущий, зашёл бы в бордель не за женским телом, а за информацией, чтобы в один день выйти оттуда с выкупленной девушкой и сделать её своим пауком. Не было бы того, кто освободит её, кто выкупит, кто пообещает отправить домой, если она выполнит свою часть сделки.       Полузабытыми движениями он прошелестел пальцами по столу. Если и учесть то, что вина была бы всецело на Инеж, разве истоки их ситуации не брали начало с его прошлого и вражды с Пеккой Роллинсом? Не начинались с того, что он низверг человека, обманувшего его брата, и не продолжились тем, что в ответ на месть тот ответил местью? Каз поначалу и не планировал столь скоро убивать его, — быть может, позднее, когда голова Вегенера откатится от избитого тела в тень — но Пекка сам решил свою судьбу, намеренно вслух рассказав о несуществующем корабле из Равки, вместо которого Инеж, скорее всего, поджидали бы работорговцы и пьяные извращенцы.       Роллинс был опасностью для Инеж — уже это стало весомой причиной прервать его жизнь раньше, чем планировалось.       Каз проковылял к ступеням. Нога пускай и не болела, не косилась, но ощущение, что он не шёл, а влачил ставшее бренным тело по земле, нёс его, как тащил бы громоздкий валун. В свои двадцать один, после всего, через что пришлось пройти, он слишком стар для такого. Ему хотелось обратно свою старую жизнь, со звоном крюге и живой бандой, с храпом Отбросов за тонкими стенами Клёпки и эфемерным закатыванием глаз снобов из Торгового совета, видевших ошивающегося рядом с Уайленом бандита из Бочки.       Но та жизнь в прошлом, где-то там — под завалом взорванной Клёпки, а он тут: в чужом особняке, с чужим лицом и Инеж, которая его не помнила и боялась.       В метре от её комнаты Каз почувствовал себя так, будто камень на душе стал тиснуть с новой силой. Быть далеко от Инеж страшно: казалось стоило ему отойти от неё, стоило оставить одну, как весь Кеттердам враз потянется к ней своими алчными руками и вероломно отберёт у него. Но быть с ней рядом порой пытка ещё страшнее: ни коснуться её так, как раньше, ни утешить, ни прозвать своим счастьем.       — Призрак, за тобой в моё отсутствие будет иногда присматривать господин Кензи, поэтому тем более не строй план побега, — в триллионный раз поправляя сползшую маску лениво повелел Каз, встав у почему-то открытой настежь двери.       Лежавшая в постели Инеж не ответила. Нахмурив брови и насторожившись от её молчания, Каз осторожно зашёл в комнату и, вытянув шею, сразу же заметил, что она заснула. Ему, притворяющемуся для неё — и всего города — другим человеком, не приходилось ещё заставать Инеж заснувшей, но теперь он воочию видел, что лишь во сне она могла позволить себе быть безмятежной. В бодрости же она казалась беспокойно мечущейся крохой, ребёнком, замкнутым в теле взрослого и вынужденно повзрослевшим.       Подле неё, устроившись на трюмо как в гнезде, сидел верным стражем Мджумбе, внимательно следивший за незваным гостем. Вскинув голову, ворон воззрился на него, точно думая, оберегать Инеж или нет, но, приглянувшись внимательнее, вперившись в визави умными чёрными глазами, торопко успокоился.       «Узнал», — только и подумал Каз. Хоть кто-то его узнал. Разумно ли, что в такой ситуации его могла обрадовать такая мелочь?       Он шагнул ближе. Тихо, аккуратно, стараясь не потревожить её сон, не вырывать Инеж из этого шаткого покоя в ту сумятицу, от которой она норовила спрятаться.       Она поёжилась на простынях, как если бы мёрзла. Немудрено: сегодняшний день отличался студёным ветром и моросью недавних проливных дождей, а Инеж и без того одета не по погоде легко, пусть в Керчии и царствовало лето. Одеяльце, скомканное, ютилось неподалёку бесцветной ветошью, где-то на краю кровати, нужное, но абсолютно забытое.       Каз остановился, очутившись совсем рядом. Ему, одетому в шкуру другого человека, редко удавалось подолгу смотреть на неё, как раньше разглядывать, и потому этот миг дозволенности казался чем-то таинственным, сакральным. Чем-то резво возвращающим тот реликтовый покой, который Каз в последний раз сполна ведал, когда официально выкупил Инеж на треклятом аукционе, выбив из рук Хелен и наконец-то отвадив её от лжецов и лицемеров. Обезопасив, хоть безопасность та и чувствовалась для неё слабо, очистив тернистый путь от всякого отребья, которое попытается навредить ей.       Взявшись за одеяло, он бесшумно укрыл её плечи.       И замер, нависнув над Инеж, глядя на неё, сопящую в подушку. Чутко ли она спала? Чувствовала ли его присутствие в полудрёме? А если нет, то ощутит ли, если он прижмётся к её виску губами?       «Рискнуть?» — спросил Каз, зная, что кроме него самого ему никто и не ответит.       И выпрямился. Он не смел и не посмеет. Не сейчас. Не то время. Инеж не поймёт, неправильно трактует его действия.       Он отвернулся, дабы покинуть её комнату как вор, вот только в этот раз Каз уносил с собой не украденное, а оставлял то, что украли из него — её тёплую благодарность, её лёгкое «спасибо», обращённое не к нему. Не к Казу. К тени, которую он надел как хрупкую машкеру. Отворачиваясь, Каз видел, как Мджумбе взирал на него с некоей печалью и даже разочарованием, словно ожидал от него куда более смелых поступков.       Но ворону не объяснишь, что не время для такой смелости.       Застыв у порога, Каз повернулся через плечо, глядя на неё спавшую, затерянную в мире грёз. Когда-нибудь она вспомнит всё: и то, что он — другой он, исцеленный ею — никогда не причинил бы ей боль, и то, что он в самом деле любил её. Когда-нибудь Инеж оденет в траур и гнев, а он воскреснет ради неё, убаюкает всё то ненастье и скажет шёпотом: «я живой, он мёртв».       Стоя так, смотря на неё, Каз повторил про себя: «когда-нибудь».       А, закрывая дверь, оставляя Инеж в её нетронутом заботами внешнего света мире, с горечью шепнул: «но не сейчас».