Часть 7 Шедевр, который нельзя удержать.

Тишина в зале замка Воланда была особенной — не пустой, а насыщенной, словно воздух после грозы. Чечилия стояла перед своим портретом, её пальцы едва касались поверхности холста, где краски уже начинали шевелиться, готовясь принять её обратно. — Вы научились хранить прошлое, — сказала она, не оборачиваясь. Голос её звучал мягко, но в нём была сталь. — Теперь научитесь отпускать будущее. Воланд, стоявший рядом, медленно поднял глаза. В них не было ни гнева, ни разочарования — только странное понимание, которое, возможно, было хуже любого протеста. — Я мог бы возразить, — произнёс он, — но тогда это было бы... банально. Чечилия улыбнулась. Это была та самая улыбка, которую пять веков пытались разгадать искусствоведы, — загадочная, но на этот раз в ней читалось что-то новое: лёгкая грусть и... благодарность. — Именно поэтому я и не останусь, — ответила она. Воланд взял картину в руки — и холст вспыхнул на мгновение золотистым светом. Когда свет рассеялся, рама была пуста. Где-то в Краковском музее, в своей привычной нише, «Дама с горностаем» снова висела на стене, будто никогда и не покидала её. А в замке осталась другая картина — та самая, что написали Коровьев и Гелла, с котом вместо горностая и едва уловимой усмешкой в глазах «Чечилии». Воланд подошёл к ней, рассмотрел мазки — слишком яркие, слишком живые для старого мастерства. — Вот именно это, — произнёс он, — и не поддаётся человеческому пониманию.

***

Записка и смех, застрявший во времени Коровьев, вернувшись после своего триумфа в музее, нашёл на рояле маленький конверт из пергамента. Внутри лежала записка, написанная изящным почерком, который, казалось, танцевал по бумаге: «Спасибо за танец. Если ваш повелитель заскучает — скажите, что я оставила ему один настоящий шедевр. Он его уже нашёл». — О-о-о! — протянул Коровьев, крутя записку в пальцах. — Какая загадочность! Какая глубина! Бегемот, до этого момента валявшийся на диване в образе кота-переростка, мгновенно оживился: — Где? Что за шедевр? Она что, спрятала тут ещё один портрет? — Нет, дурак, — фыркнул Коровьев, — шедевр не материален! — Ах вот как! — Бегемот скрестил лапы на груди. — Тогда я требую материального объяснения! В этот момент из «Фонтана слёз», что стоял в углу зала, донёсся странный звук — нечто среднее между звоном хрусталя и... смехом. Все обернулись. Вода в фонтане, обычно чёрная и неподвижная, теперь переливалась всеми цветами радуги, а в её глубине лежал кристалл, сверкающий, как застывшая вспышка молнии. — Это... — Бегемот подошёл ближе, уши его дрожали. — Твой смех, — догадался Коровьев. — Тот самый, что был в музее, когда ты изображал милую старушку с вишнями. Бегемот осторожно потрогал кристалл лапой — и тот зазвенел, рассыпав по залу эхо его же собственного хохота. — Она его... сохранила? — кот уставился на кристалл, и его глаза стали подозрительно блестеть. — Видимо, да, — Коровьев прищурился. — И теперь он будет играть здесь вечно. — СЕМЬ ТОРТОВ! — внезапно завопил Бегемот, падая на спину и закатывая глаза. — МНЕ НУЖНО НЕМЕДЛЕННО СЕМЬ ТОРТОВ, ИНАЧЕ Я УМРУ ОТ ЧУВСТВ!

***

Музей как лекарство от тоски Прошло несколько дней. В замке всё было как прежде — тени шептались в углах, демоны играли в карты, Гелла пугала слуг, появляясь из зеркал. Но что-то изменилось. Точнее, стало... тише. Даже Бегемот, обычно неугомонный, теперь чаще сидел у «Фонтана слёз», слушая, как кристалл переливается его же смехом. И вот однажды Азазелло, который обычно молчал, как камень, неожиданно пробормотал, глядя в окно: — Может... сходим в тот музей? Посмотрим, как они там... Повисла пауза. Даже воздух, казалось, застыл в ожидании. — ЧТО?! — Бегемот вскочил, опрокинув вазу с чёрными розами. — Ты... ты хочешь... просто так? Без плана? Без хаоса? — Да, — Азазелло пожал плечами. — Просто посмотреть. Коровьев медленно снял пенсне и протёр его. — Мессир, — обратился он к Воланду, — кажется, Азазелло только что предложил нечто более шокирующее, чем все наши проделки вместе взятые. Воланд, сидевший с книгой в руках, поднял глаза. В них мелькнуло что-то, что могло бы быть... интересом. — Почему бы и нет? — сказал он. Бегемот завыл, утираясь рукавом (который тут же стал мокрым от слёз): — Я ТАК НЕРВНИЧАЮ! МНЕ НУЖНО ВОСЕМЬ ТОРТОВ! НЕТ, ДЕВЯТЬ! Гелла закатила глаза, но уже доставала чёрный зонтик — на случай, если придётся притворяться туристкой. А Коровьев, глядя на «подменённую» картину, где Гелла в образе Чечилии держала кота, вдруг улыбнулся: — Знаете, а ведь она была права. Иногда настоящее искусство — это то, что нельзя понять. И замок Воланда, такой мрачный и вечный, в этот момент казался чуть менее одиноким. P.S. В Краковском музее до сих пор ходит легенда о «дне, когда горностай превратился в кота». Некоторые посетители клянутся, что если прийти в зал на рассвете, то можно услышать тихий смех — будто кто-то невидимый наблюдает за всем этим и находит невероятно забавным. А Бегемот так и не доел восьмой торт. Он сохранил его — на всякий случай. Вдруг Чечилия когда-нибудь вернётся?