Часть 8 Когда закончится «сейчас».

Время — странная вещь. Оно течёт, как песок сквозь пальцы, пока не остаётся только пустота. Но даже пустота когда-нибудь заканчивается. Спустя века, которые для него были лишь чередой одинаковых рассветов, Воланд стоял на краю того, что когда-то называлось реальностью. Земля давно превратилась в миф, люди — в пыль, а звёзды, которые он когда-то зажигал по прихоти, погасли одна за другой. Он шёл сквозь пустоту, где не было ни света, ни тьмы, ни даже эха. И вдруг — холст. Простой, без рамы, плывущий в бесконечности, будто последний лист с вырванной книги мироздания. На нём — она. Чечилия. Та самая, что когда-то отказалась от вечности, подарив им только один танец. Её глаза смотрели на него не с портрета, а сквозь него, будто она знала, что он найдёт её здесь, в конце всего. А внизу, в углу холста, аккуратная надпись: «Спасибо, что дал мне увидеть вечность. Теперь твоя очередь увидеть мгновение». Воланд рассмеялся. Этот смех был не похож на тот, что раздавался в залах его замка — холодный, отточенный, как лезвие. Нет, этот смех был настоящим. Он звенел в пустоте, как колокольчик, забытый в пустой комнате. — Ну конечно, — прошептал он, касаясь холста. — Ты всегда умела удивлять. И тогда пустота вокруг него вздрогнула.

***

Замок, которого больше нет Он вернулся. Не туда — не в тот замок, что стоял когда-то среди бурь и теней. А в другой. Тот, что существовал вне времени, вне памяти, вне даже забвения. Стены здесь были сложены из забытых обещаний, люстры горели светом последних надежд, а в углах шептались тени тех, кто когда-то искал у Воланда ответы. Он повесил холст с Чечилией среди других «ключей» — тех самых, что должны были открыть дверь в новую реальность. Здесь висела поддельная «Дама с котом», написанная Коровьевым. Здесь лежал кристалл смеха Бегемота, до сих пор звенящий в «Фонтане слёз». Здесь даже сохранился тот самый зонтик, которым Бегемот-старушка тыкал в возмущённых туристов. Воланд окинул взглядом эту коллекцию и вдруг понял: Они никогда не собирались менять мир. Они уже изменили его — просто тем, что были.

***

Последний экспонат. — Мессир? Голос за спиной заставил его обернуться. Коровьев. Нет, не тот Коровьев — не шут в клетчатом пиджаке, а что-то вроде отголоска, воспоминания, которое не хочет умирать. — Мы... всё ещё здесь? — спросил он, поправляя пенсне, которого уже не было. — Да, — ответил Воланд. — Потому что «здесь» — это всё, что осталось. Коровьев кивнул, как будто это было вполне разумным объяснением. Потом подошёл к картине с Чечилией и рассмотрел её. — А она... знала? — Думаю, да, — Воланд улыбнулся. — Она всегда знала, что вечность — это не время. Это мгновение, которое ты не можешь забыть. Коровьев задумался, потом вдруг хлопнул себя по лбу (хотя у отголосков не должно быть лбов): — О! Значит, мы... — Мы — последний музей, — закончил Воланд. — И последние посетители. Где-то в глубине замка раздался смех — тот самый, что застыл в кристалле. Бегемот, даже став воспоминанием, всё ещё требовал торт. Азазелло молча стоял у окна, за которым не было ничего. И Гелла... Где была Гелла? Воланд обернулся — и увидел её. Она сидела перед картиной Чечилии, касаясь её пальцами, будто пыталась понять, реальна ли та. — Она оставила нам больше, чем мы думали, — прошептала Гелла. Воланд кивнул. — Она оставила нам сейчас.

***

Что остаётся, когда ничего не остаётся. Время кончилось. Но «сейчас» — нет. Оно длилось. Воланд сидел в кресле у камина (который больше не горел) и смотрел на картину. Чечилия улыбалась ему с холста, и в её глазах читалось что-то, чего не было раньше. Не загадка. Не вызов. А просто... «Я рада, что ты здесь». И тогда он понял, что всё — замок, картины, даже кристалл смеха — это не ключи. Это подарки. Те самые, что люди (и не только люди) оставляют друг другу, чтобы сказать: «Мы были. Мы смеялись. Мы помним». А значит, «сейчас» не закончится никогда. P.S. Где-то в пустоте, там, где когда-то был Краковский музей, до сих пор висит картина. На ней — дама с горностаем. Но если присмотреться, в глазах зверька можно увидеть что-то знакомое... Что-то очень похожее на усмешку кота, который знает секрет, но не скажет. Никогда.