Что же всё-таки произошло?

Тимур сидел на уроке биологии, скучающе смотря в окно, за которым во всю разгоралась метель. Крупные шапки хлопьев падали на подоконник, создавая приятную глазу картину пушистой пены. Одноклассник и по совместительству лучший друг Тимура, толкнул его локтем и зашептал: - Давай «этому» снега в портфель закидаем? Только у меня нет варежек, одолжишь для такого случая? – взглядом мальчик указывал Тимуру на Диму, сидящего на втором ряду школьного класса, и что-то увлечённо зарисовывающем в тетради. Тимур напрягся. С тех самых пор, как он начал общаться с Димой, его разрывало двойственное чувство. Его одноклассник не был плохим человеком, лишь немного странным и в какой-то мере пугающим, не более того. И все эти глупые подшучивания и пакости стали казаться ему перебором, но разве мог он так просто оставить их с друзьями общую забаву? Ему приходилось участвовать в этом, хоть и косвенно. Но было поздно. Артём, темноволосый, худой мальчишка с внешностью хорька, заподозрил неладное. - Только не говори, что вы теперь друзья… Ты действительно хочешь с ним дружить или просто претворяешься, чтобы повеселить нас? Тимур занервничал. -Нет, конечно, я не хочу с ним дружить. Просто мне его жалко, что ли? Почему мы шпыняем вечно его, может переключимся на толстого Антона или очкастую Кристину? - Всё с тобой ясно. Ты ищешь отговорки. Наша многолетняя дружба под угрозой из-за этого твоего «жалко». Я хочу, чтобы ты вообще перестал с ним общаться, и всё было как прежде! - Почему я не могу общаться со всеми вами? Артём схватил Тимура за рубашку, отчего тот рефлекторно сжал кулаки. Грубость за грубость. - Пытаешься на двух стульях усидеться? Так не пойдёт… Либо наша компания, либо этот пробирочный. По-другому не получится. – грозно произнёс самодовольный мальчишка, продолжая удерживать Тимура за белую рубашку. - Да понял я, понял! Только не смей меня трогать. Оставшееся время до звонка Тимур просидел в размышлениях. Он и сам не знал, что испытывает к Диме. Была ли это просто жалость или искреннее признание его как своего друга? Одно мальчик знал наверняка. Рядом с «пробирочным» он ощущал себя как-то иначе, совершенно не так, каким он привык быть. Дима затрагивал в его душе нежные и эмпатичные нотки. С ним хотелось быть открытым и искренним, словно ребёнок. Радоваться солнцу, плести венки из одуванчиков, размышлять о людях и окружающем мире. В своей привычной компании он с самого детства обрастал скорлупой безразличия и пренебрежительным отношением к другим, что ему и самому не сильно то нравилось. Но деваться было некуда, Тимур приспособился к новой, жестокой среде, как бойкий стебелёк растения, прорывающийся сквозь камни. Ему пришлось быть таким, чтобы самому не стать объектом бесконечных нападок на его доброе и ранимое сердце. Тем не менее теперь ему предстоял выбор. Очень решающий выбор. «Я приму правильное решение»- думал Тимур. Иудино предательство Дима сидел на своей постели и смотрел, как Тимур ходил по его комнате, и внимательнейшим образом осматривал убранство и ящички. Взгляд Тимура зацепился за небольшую книжную полку. - Посмотрим, Германн Гессе, Фауст, Франкенштейн и парочка комиксов? Тебе разве нравятся супер-герои? Дима оживлённо поддерживал разговор. - Да! Разве это не интересно, наблюдать за героями, которые сражаются со злом и используют для этого свои способности? Хотя в жизни это и не так радужно выглядит… Тимур отвлёкся, вытаскивая толстую маленькую книжку в черном переплёте. - Что ты имеешь в виду? - Ну, способности в жизни на самом деле не дар. Это не какой-то волшебный подарок небес или типо того. Это делает тебя скорее одиноким, чем крутым и знаменитым. Мальчик перевернул книгу в руках, на обороте золотыми буквами было написано «Библия». - Ты так говоришь, будто у тебя есть способности. Такого не бывает. – сухо отвечал Тимур, ставя книгу на своё место. Дима напрягся и сжал руки. Его взгляд стал более меланхоличным. - Не правда. Я же кучу раз рассказывал тебе о своих видениях! Я вижу мёртвых, а мои галлюцинации говорят толковые вещи. И не забывай про главное… - Дима сделал многозначительную паузу. Впервые он был горд за свои странности. Тимур закатил глаза, беря с полки рядом пластмассовую фигурки оранжевого динозавра. Вертя его в руках, он присел на пол, с тяжестью в голосе продолжая диалог: - Да, я помню про того мужика в пустыне, твоего «папу»… Ты ведь понимаешь, что всё это ненастоящее? Ты просто болеешь и вот мерещится всякое. Не бери в голову. Ты слишком зациклен на своих «видениях», поэтому ты такой странный. - Ты считаешь меня странным? Может ты ещё и не веришь мне? – с раздражением в голосе воскликнул Дима. - Верю, просто… Этот твой бред действительно меня пугает, поэтому не хочу об этом слышать. Порой я начинаю видеть какие-то безумные вещи под твоим влиянием. Твоя тяга к солнцу и прочая дребедень… Из-за тебя я начинаю заниматься тем же самым, а потом сам нахожу это тревожным что ли. Иногда я теряю спокойный сон из-за твоих рассказов. Мне это надоело! Больше никаких откровений. Неужели больше поговорить не о чем? – с некой ноткой презрения высказался Тимур. Слова стучали в воздухе, как кувалда, и это подарило мальчику изощрённое чувство некого удовольствия. Он показывал слабому его место, стратегически расставлял свои границы. А Дима лишь помалкивал на его слова, что не могло не сойти за смирение и возрастающее ощущение вседозволенности у другого. Дима был глубоко ранен этими словами. Он доверил своему другу столько откровенной информации, которую не смел рассказать даже своей бабушке или маме. Он считал, что Тимур его понимает, вникает и поддерживает его, ведь реакция друга противоречила настоящим словам. Всё это время он считал это не более, чем бредом? Всё это время он лишь подтверждал статус странного ребёнка, мучавшегося от одиночества. Сильно расстроившись, мальчик решил продолжить говорить, отмахиваясь от грустных мыслей, как от назойливой мушки. - Разве друзья не созданы, чтобы доверять друг другу свои секреты? Тимур опустил голову, когда Дима дошёл до мучавшего его слова «друзья», «дружба»… Он помнил о том разговоре днём, прекрасно осознавал тяжесть возложенного на него бремени, но тёмное удовлетворение никак не могло выйти у него из головы. И наконец он сделал выбор. - Разве мы друзья? Я думал, что мы всего лишь знакомые. Ну знаешь, те знакомые, которые иногда беседуют, а иногда и оплеухи раздают. Ты ведь не обижаешься на это? В этот момент в Диме что-то треснуло. Это был крах его последней надежды. Человек, к которому он питал самые добрые замечательные чувства, даже не считает его своим другом. У обиженного не находилось слов, и он замямлил: - Нет… Не обижаюсь. Внезапно Диму охватило такое ужасающее чувство отчаянья. Ему захотелось забрать, присвоить Тимура себе, чтобы тот ценил его, уважал. Он действительно не обижался на друга из-за нелепых выходок в школе, он смотрел глубже и видел в Тимуре не агрессора, а слепого последователя за своими негодными дружками. Дима надеялся, что Тимур изменится рядом с ним, откроется и станет таким, каким он и был на самом деле. Добрым, ранимым, наивным словно дитя. Но этого не произошло, и отчаянье быстро сменил гнев. У него не получилось, злобная субстанция наполняла душу мальчика, как одного, так и второго. Дима вскочил с постели и закричал: - Пошёл прочь! Уйди, я не хочу тебя видеть! Тимур опешил, крепко держа оранжевого динозавра в руках. Крик немного отрезвил его от дурных мерзких слов, которые он не успел договорить. - Ты злишься на меня, потому что я не тот, кем ты хочешь меня видеть? Извини, но мы действительно не друзья. Ты сам виноват, что с тобой никто не хочет дружить. Это был край. Было слишком больно осознавать и что самое печальное, мысленно соглашаться с этими резкими неосторожно брошенными словами. Тимур давил на больное, на хорошо скрытую рану, что свернулась змеёй где-то в глубине души, что не могло не радовать мальчика поддавшегося гонению своего ближнего. Слова «твоя вина» никогда не покидали голову Димы, но он ничего не мог с собой поделать. Вина окутывала его, поглощала силы и остатки здравого разума, и он больше не мог этого выносить. Дима топнул ногой и сжал кулаки. - Проваливай! Я зря давал тебе надежду… Ты такой же озлобившийся идиот, как и все в этой поганой школе! Ты ничем не лучше всех этих зверей в человеческих шкурах. Пошёл вон и больше не смей подходить ко мне, предатель! Тимур не был готов, к такой бурной реакции. Последнее слово врезалось в его ум более остальных и вызвало горькое послевкусие. Что же он натворил? Дав волю своим тёмным мыслям и желаниям, он обидел и без того несчастного мальчишку, но изменить что-либо он уже был не в состоянии. Выбор был сделан, но не в сторону Димы. Тимур уронил фигурку на пол, а сам поспешил удалиться. Мальчик подарил ему последний сожалеющий взгляд сквозь дверной проём. Дверь закрылась, а Дима, покинутый единственным, кому доверял, рухнул на постель и горько проронил первую слезу. Это будет началом конца его личности. Целый мир, который он выстроил вокруг единственного друга стремительно обрушился из-за неосознанных колючих слов. Оранжевый динозавр лежал на пушистом пёстром ковре и нарисованной улыбкой издевался над несчастной душой. Исповедь непонятого человека «Я отвратителен. Мне гадко от самого себя, потому что я беру все беды на себя. За все свои поступки, слова я испытываю лишь нескончаемый стыд. Этому не будет конца, и я навсегда останусь для всего мира «просто знакомым», тенью у которой нет владельца. Никто не захочет разделить со мной чашу, никто не захочет стоять рядом. Я отравляю всё окружающее своим ядом испорченного. И проблема во мне. Меня гнетёт чувство, что я хуже остальных во всём, во что бы не ввязался. Ложка дёгтя в бочке сладкого тягучего мёда. Мне не место среди улыбчивых, бойких детей. Я умирающее хворое дерево, не приносящее доброго плода, а потому подлежит оно только сожжению. Словно безнадёжно больной человек, цепляющийся за ноги впереди бегущих, моля о толике внимания. Мерзкое зрелище. И никакая помощь не поможет эту несчастному, ведь на пороге уже поджидает смерть. Я объят печалью и желанием устранить ошибку, которую однажды породила моя мать. Моя история, мои мысли, моя ежедневная борьба не стоит ничего, и я чувствую смирение. Так и должно было случится, как бы я ни хотел обратного, нормального. А сегодня в моих глазах не стало моего единственного друга. Его больше нет. Нет того, с кем я разделял свои горести, печали, радость и глупые мысли. Всё кануло в пустоту, и теперь я сам опустошён и сбит с толку. Эта боль несравнима с тем, что я переживал до этого. Она как глубокая рубленная рана от топора, что брызжет кровью. Как гнойный нарыв, который прорвался, принося с собой ноющую, тупую боль. Словно на сердце образовалась язва, что ужасно болит при каждом стуке. Даже годы издевательств, притеснений не давались мне так тяжко, как эта утрата. Слёзы – странная роскошь, которую сейчас я могу себе позволить. Единственная, которой я удостоен. Я плачу, потому что в моём сердце он мёртв. Погасло солнце, и теперь мне вновь придётся бродить по ледяной пустоши отчаянья и одиночества, вспоминая ласковые лучи. В моей жизни больше нет островка, где я мог бы переждать суровую бурю. Я тону. Я не могу жить в мире, в котором нет опоры. И скоро глаза перестанут видеть, а сердце чувствовать. Больше нет преград. Надо мной издевается сама жизнь, показывая, что в ней я ничтожен, и как инородно я смотрюсь в ней. Моя жизнь оборвётся сейчас, и так мне и надо. Надеюсь, хоть кто-то поймёт меня. Может пожалеет» Это последние строки Димы, написанные им на тетрадном листе. На следующий день его найдут повешенным на шнурках его кроссовок на дверной ручке своей комнаты. Тимур принял неправильное решение. Участь осколка Дима открыл глаза, бока неприятно покалывали песчинки, а холод камня заставил съёжиться в позу эмбриона, сложив под голову ладошки. В лицо подул промозглый ветер, пробуждая ото сна морозной свежестью, но Дима лишь нехотя отвернулся от неприятности, подставляя теперь холоду спину. Ему не хотелось открывать глаза. Но лишь когда озноб стал достигать его босых ног, мальчику пришлось привстать. Вокруг расстилалась скалистая пустыня, кое-где покрытая снегом и мелким кустарником. Царила ночь, и тускло на небе светила неопознанная одинокая крупная звезда цвета и формы аскорбинки. То было подобие солнца, только не греющее и по-матерински заботливое, а искусственное, мёртвое. Сухая трава шелестела на ветру. Где-то вдали катился шарик иссохших стебельков, скрученное воедино. Рядом с камнем, как старик, сгорбилось дерево с жёсткой корой, словно наждачная бумага. Картина этого пейзажа могла удивить здравого, но сейчас Дима был слишком утомлён и измотан. Он чувствовал себя паршиво, и ноющая боль раскатывалась по телу и шее. - Ау? – смог хрипло произнести он, и тут же этот звук подхватил с собой ветер, унося его вдаль по пустоши тихим, едва слышимым эхо. Выдыхая, Дима почесал спину, как внезапно его настигла острая непереносимая резь по всей области спины. Он прислонил ладонь, и она намокла от крови, а судя по изломам на коже, то были глубокие шрамы. Прислоняя пальцы к шрамам, Дима чувствовал во всей красе, как они отзывались щипанием и пульсацией. Пока кровь текла, а пальцы изучали грубые углубления в коже, мальчик услышал в шуме ветра инородный звук, который выбивался из общей гармонии. Это был волчий вой, и моментально он заставил хрупкую, худощавую фигуру подняться на ноги. Дима судорожно смотрел по сторонам, пока тёплая кровь капала на камень. Вглядываясь, он различал движущиеся светящиеся глазёнки существ, что прятались во мраке скал, но подходить ближе не смели. Его пробрал интуитивный страх, он не видел врага, но чувствовал от него неминуемую опасность, как то бывает у жертвы перед хищником. Страх сковал липкой слизью внутренности, конечности охладели, и лишь глаза вращались, не зная куда обратить взор. Пока мальчик осматривался и весь трясся на тоненьких ногах, как овсяной стебелёк, он обнаружил для себя другое новшество. Золотой крестик на шее размером с ладонь взрослого мужчины. Кровавой рукой он инстинктивно взял крест, вытягивая его перед собой, словно защищаясь единственным оружием, что у него было. - Пошли прочь! Не подходите! – закричал Дима, но тут же потерял дар речи, когда на свет морозной луны вышла грациозная фигура. Это была большая молодая волчица, шерсть которой отливала рыжим. В глазах волчицы виднелся интерес и охотничье ожидание. Как полагает изящной даме, она не бросалась на добычу тут же, она присматривалась, искала что-то, чтобы дать команду стае. Она вытягивала морду, ступала то вправо, то влево, томно дожидаясь идеального момента для броска. И дождалась. Дима, отступая назад, поскользнулся на собственной луже крови, что успела накапать под ним за это время. Он больно шлёпнулся о свой костлявый зад, а волчица сделала стремительный рывок, впиваясь клыкастой пастью прямо в ногу. Дима взвыл от боли, но не успел он увидеть что-то, как почувствовать новые укусы. Он прикрывал лицо руками, но зловонные пасти не считали это хоть малейшей преградой и прокусывали тонкие руки. Волчица отступила, когда её рот наполнился горячей кровью, а шерсть на морде не стала багровой. Она стояла над лицом Димы, внимательно вглядываясь в его хаотичные рваные движения, по всей видимости целясь прямо в шею. Но сам мальчишка уже ничего не понимал. Он был вне себя от боли во плоти, которую нагло драли гончие. Теперь жжение в спине вовсе не казалось ему проблемой. Камень намок от пролитой невинной крови. Волки рычали и смешивали её с вязкой слюной, которая бросалась в нос резким отвратительным запахом гнили и чего-то кислого. Их длинные когти царапали камень и стучали как спицы. Тени сероватых шкур сменялись одна за другой, гончие сметали тело ребёнка, словно голодные пираньи, пока в глазах Димы не начало мутнеть. Волчьи морды, горящие в полусумраке жёлтые ехидные глазёнки с победным огоньком, белые клыки, мокрые носы, что тыкались в кожу, всё это сливалось в одну картинку из пятен. Словно художник рисует пастозной живописью, добавляя всё больше и больше ярких пятен. В какой-то момент Дима полностью расслабился, он лежал, распластав руки вдоль тела. Эта боль… Как ему надоело испытывать её на себе. Боль окружала его всюду, и даже умерев он не спасся. Оставалось лишь принять свою долю, слиться с терзаниями воедино. Оставалось расслабиться, и укусы будто не так ранили, сердце замедлилось, а рассудок покидал мальчика, оставляя за собой слепое смирение. Он смирился. Боль его часть, и от неё не спрятаться. Глаза закрылись, и Дима погрузился в глубокий сон, надеясь, что он станет последним. Небытие любимое его состояние. Как жаль, что оно никогда не настигнет его навечно. Быть собой ранит, заставляет тревожиться каждую секунду о мелочах, забирает всю силу и выбрасывает её вон. Именно с таким мнением просыпался или забывался Дима. Но в этот раз сон был куда длиннее и желаннее, чем он видел прежде. «Он начал вновь ощущать своё тело, а мысли начали потихоньку просачиваться в голову, когда тонкая длинная ладонь гладила его голову. Дима ощутил тепло какого-то большого тела вокруг себя, а когда он разлепил веки, не мог поверить своим глазам. Он лежал на коленях серого существа в белых одеяниях. Его чёрные кудрявые волосы приятно щекотали лицо. Существо смотрело ласково, успокаивая. Лицо… Он узнает его из тысячи. Глаза с маленьким зрачком, длинный прямой нос, чернильного цвета губы на сером спокойном непоколебимом лице, освящённым ярким солнцем. Так ощущался сам покой и мудрость. - Папа… - слабо произнёс Дима, который был вне себя от нахлестнувших эмоций. Он не чувствовал себя так уже очень давно. Щенячья радость, нежность к существу переполняли его. Ребёнок захотел наброситься на шею называемому папе, но у него совершенно не было сил, поэтому он лишь широко улыбнулся, прижавшись к одеяниям. Дима вытянул руку, чтобы достать до лица, но у него всё никак не получалось поймать его, рука достала лишь до волос. Мягкие, густые… Существо улыбнулось в ответ: - Привет, моё дитя. Мой главный осколок… - серая костлявая рука с длинными чёрными ногтями дотронулась до кончика носа Димы, мило заигрывая. - Ты вдоволь натерпелся в своём человеческом обличие, но пора тебе наконец-то занять своё место. Я знаю, ты всегда мечтал найти своё предназначение, и оно у тебя есть, дитя. Ты моё воплощение. Возьми мою мудрость и иди по миру человечьему и Дому Обездоленных со смелостью и небывалой силой. Существо протянуло ему что-то в другой руке. То были маленькие золотые часы на длинной позолоченной цепочке. Диме хватило сил взять подарок. Теперь часы цветом ослепительного солнца были в его когтистой правой руке. Пока он рассматривал их, существо вновь заговорило: - Мы встретимся ещё, обещаю. А пока, тебе пора идти. Солнце погасло, даря последние задорные лучики, а Дима как будто начал утопать в горячих зыбучих песках. Ещё мгновение, и сон окончательно покинул его. Папа ушёл» Знакомство с ближним Вот Дима вновь проснулся и на этот раз он не хотел отпускать сон всеми силами. Он протянул руки к существу, но оно неумолимо развеялось вместе с тёплым пустынным ветром. Осталось лишь ощущение чего-то мягкого. Когда мальчик проснулся, он обнаружил себя сидящим на постели в уютной небольшой комнатке, где горела лампадка, а за письменным столом кто-то сидел. Кажется, странник ничего не услышал. Он продолжал старательно записывать что-то. Дима успел полностью отойти ото сна лишь через несколько минут. Он смотрел то на таинственную фигуру, то в окно, из которого выглядывало мёртвое тусклое солнце. Наконец мальчик решил произнести: - Фу, у вас тут такое солнце гадкое… Совсем ненастоящее. Незнакомец обернулся. Вытянутое бледное лицо со шрамами по ширине щеки, длинные уложенные в аккуратную прическу волосы, венок на голове. Существо встало и зашагало к постели. - Как Вы себя чувствуете? После этого Дима поглядел на своё тело, ища какие-нибудь признаки, которые можно было указать незнакомцу. Он обнаружил, что его руки, ноги и вся спина была обмотала льняными повязками, пропитанными кровью, но на удивление ничего не болело. Существо же поспешило объясниться: - Это здешние гончее. Любую заблудшую душу только на раз-два сцапают. Но почему Вы оказались простой душой? Дима в недоумении посмотрел на незнакомца. Почему он обращался к нему на «Вы», это лишь вызывало ненужное чувство трепета. Золотой крест покачивался на шее ребёнка. - Я умер и попал в ад? – напрямую спросил Дима. Он был слишком уставшим, чтобы играть в шарады. Существо поклонилось: - Дом Обездоленных, высказываясь точнее. Но позвольте задать прямой вопрос… что Вы помните? Дима помнил лишь свою прошлую жизнь и ничего сверх этого. Этот вопрос не мог не озадачить, но Дима решил играть в нападающую. - Расскажите мне, что знаете. Что же произошло? Существо ещё раз наклонилось. - Я описал это в своих записях. «Кажется, произошло то, что никак не укладывается в моей голове. Мой господин разделил свою волю и мудрость на осколки. Я думал, это под силу только ангелам не падшим или высшим существам. Осколки разбросаны по Земле Человеческой, и теперь любая душа может стать хранителем божественного знания. Как, собственно, и произошло сегодня. Моя молодая гончая нашла в ледяной пустыне мальчика, на чьей спине была вырезана надпись на древнегреческом. Люди не достойны божественного знания. Похоже, передо мной главный осколок. Надо действовать осторожно. Неизвестно какая часть воспоминаний у него есть. Но я обещаю, я помогу своему спасителю, Астарот (Иштар), снова соединиться воедино, даже если потребуется время» Дима внимательно прочёл заметки, которое существо написало на древнегреческом, который он без усилий смог понять. Главное, что теперь ему необходимо знать это то, что он осколок падшего ангела и место ему в Доме Обездоленных. - Как тебя зовут, прибывший? – спросило существо после. Мальчик помялся. Ему необходимо было новое имя, как символ его следующей абсолютно новой жизни. Немного подумав, он взбодрился и посмотрев незнакомцу в глаза чётко ответил: - Меня зовут Мимер.