Часть 9 Вскрытие покажет

      Кай переступил порог, держа в каждой руке по два пластиковых пакета с тёмно-алой жидкостью. Холодный конденсат стекал на паркет. Кай снял магический замок с двери и  двинулся в гостиную, постукивая пакетами о бедро.       — Домашний обед доставлен, — его голос, привыкший разрывать тишину, прозвучал слишком громко в прихожей. — Надеюсь, наша спящая красавица уже не валяется в беспамятстве, а демонстрирует хотя бы базовые признаки цивилизованности. Например, тоску по приличной еде.       В голове крутился прагматичный план: разбудить, напоить, возможно, даже осмотреть повреждения. Если они ест и если будет вести себя смирно. А потом — серьёзный разговор. Вернее, монолог с элементами шантажа. О том, что её уникальная физиология — не досадная помеха, а… интересный феномен. Возможно, ключевой. И что им стоит попробовать поработать вместе. Под его, разумеется, неусыпным контролем. Он уже готовился к саркастичной реплике при виде её спящей фигуры у стены, как остановился на пороге гостиной.       Но Диана не лежала на оставленном месте, она сидела за массивным деревянным столом, спиной к нему. Сидела неестественно прямо. В слабом свете, пробивавшемся сквозь пыльные шторы, Кай сначала не понял, что она делает. Её правая рука была вытянута, левая что-то держала. Раздавался тихий, влажный, методичный звук — ш-ш-шк, ш-ш-шк.       — Ну что, малышка , решила заняться резьбой по… — он начал, делая шаг вперёд, и замолчал.       Кай обошёл стол и увидел.       На её левом предплечье, от запястья до локтя, был нанесён ряд идеально параллельных, неглубоких разрезов. Они были аккуратными, почти хирургическими. Кровь сочилась из них тонкими ручейками, но уже замедлялась. В её правой руке блестел хирургический скальпель. Его собственный «подарок». Белая облегающая футболка на ней была исполосована в нескольких местах — явные следы тех же экспериментов.       Но самое жуткое было не это. Жуткими были её глаза. Они были широко открыты, сухи, лишены всякого выражения. Ни боли, ни страха, ни даже того привычного ему ледяного вызова. В них была только… констатация. Взгляд учёного, фиксирующего данные. Она смотрела на свою руку, наблюдая, как края ран начинают медленно, почти нехотя, стягиваться. Как будто изучала процесс регенерации на постороннем объекте.       — Довольно оригинальный способ скоротать вечность, — сказал он, и на этот раз в голосе просочилось что-то помимо сарказма. Что-то вроде… острого, неприятного любопытства, граничащего с отвращением. — Но, кажется, ты упускаешь суть. Искусство — в причинении боли другим. Самобичевание — удел скучных мистиков.       — Диана, — его голос прозвучал резче, чем он планировал. В нём не было сарказма. Была тревога. Не за неё — за нарушение его плана, за этот сюрреалистичный, выбивающий из колеи спектакль.       Она не ответила. Не подняла на него взгляд. Её палец тронул край одного из разрезов, оценивая скорость затягивания.       — Эй! — он резко шагнул к ней, бросая пакеты с кровью на стол.  — Заканчивай это! Сейчас же!       Его рука взметнулась, чтобы вырвать скальпель магией, коротким, отрывистым жестом.       Но случилось нечто невозможное.       Её рука, та, что только что лежала безвольно, вздрогнула. Не от боли. Как будто в ответ на его магический импульс. Скальпель в её пальцах на миг вспыхнул тусклым, зеленоватым, ядовитым светом. И Кай почувствовал, как его собственная магия, направленная на отбор, столкнулась с чем-то плотным, чужим       Она наконец подняла на него голову. Те же пустые глаза. И в них что-то щёлкнуло. Она двинулась. Не с вампирской скоростью, к которой он привык. Её движение было плавным, непрерывным, неудержимым, как течение лавы. Он попытался отпрыгнуть, среагировать, но его тело будто застыло на долю секунды, парализованное этой неестественной уверенностью. Диана была перед ним, её свободная рука вцепилась в его одежду на груди.       И повалила.       Он, Кай Паркер, еретик, сильнейший колдун в этом проклятом измерении и не только, с глухим стуком ударился спиной о паркет рядом с камином. Прежде чем он успел собрать магию для контратаки, Диана была уже на нём. Не всей тяжестью, а с коленями, прижатыми к его бёдрам, лишая рычага. Её левая рука пригвоздила его запястье к полу с силой, которой у неё не должно было быть. В правой всё так же мерцал  зелёноватым светом скальпель.       — Что ты… — он попытался вырваться, собрать ярость, но его собственное тело не слушалось. Шок парализовал сильнее любого заклятья.       Она наклонилась над ним. Её пустые глаза скользнули по его лицу, будто не узнавая, и остановились на его груди, где билось сердце. Её взгляд был таким же клиническим, как минуту назад на её собственной ране.       Ш-ш-шк.       Небольшой, точный разрез. Острие вошло в его кожу чуть левее грудины, рассекло её ровно на сантиметр. Боль была острой, знакомой. Но следом за ней пришло другое ощущение — леденящий холод, расползающийся из раны. Он посмотрел вниз. Кровь сочилась, но края разреза… не стягивались. Они лишь слегка подёргивались, будто пытались и не могли сомкнуться. Над самой раной вилось едва заметное зеленоватое марево — тот же свет, что был на скальпеле. Его собственная еретическая регенерация… замедлилась до скорости человеческой. Почти остановилась.       Но это было не самое страшное.       Самое страшное было в её лице. Она склонилась ближе к ране, изучая её. И её губы, бледные, тонкие, шевельнулись. Голос, который прозвучал, был её голосом, но интонация… интонация была чужой. Плоской, лишённой всякой эмоциональной окраски, как диктофонная запись.       — Объект: мужской, предположительно ведьма. Реакция на травму замедлена. Регенеративный потенциал искусственно угнетён на 87%. Болевой порог: высокий. Вегетативные реакции: учащение сердцебиения, расширение зрачков. Признаки психологического шока. — Она на мгновение оторвала взгляд от раны, посмотрела ему прямо в глаза. В её пустом взгляде не было ни злобы, ни торжества. Только холодный, бесчеловечный интерес. — Гипотеза: субъект непригоден для длительных процедур. Требуется коррекция методики.        в этот момент Кай понял.       Это была не Диана, это был не её гнев и не её месть. Её сознание… её сознание свернулось, отступило в самую тёмную, самую защищённую часть психики. А на поверхность всплыло то, что она впитала за годы ада. Протокол. Методика. Холодная, расчленяющая логика Уитмора. Она не мучила его. Она проводила эксперимент. С тем же самым клиническим безразличием, с каким он сам принес ей скальпель.       Ирония была настолько чудовищной, что у него перехватило дыхание. Ему, который получал извращённое удовольствие, видя страх в чужих глазах, теперь показывали его собственный ужас, отражённый в глазах, лишённых вообще всего. Это было не больно. Это было… унизительно. Это выворачивало наизнанку саму суть его власти.             Он лежал, пригвождённый к полу её силой и этим леденящим, зеленоватым светом, исходящим от скальпеля и из его собственной раны. И смотрел в пустые глаза девушки, которая в этот момент была не Дианой Сальваторе, а доктором Уитмором.       Кай ощутил что-то редкое и противное — учащённый стук собственного сердца, отдававшийся в ушах. Не страх. Раздражение на сбой в системе. На то, что реальность позволила себе такой дурацкий, непредсказуемый фокус.       «Ну вот, — промелькнула мысль, острая и язвительная. — А я думал, сегодня будет скучный день. Ошибся. Снова».       Но унижение быстро сменилось яростью. Холодной, концентрированной. Он не позволит этому… этому сбою держать его под собой.       Рана. Почему не затягивается?       Он сосредоточился, внутренним взором ощупывая повреждение. Его еретическая сила регенерации, всегда готовая латать плоть, натыкалась на странное, вязкое сопротивление. Зеленоватое марево над разрезом работало как яд, как магический антикоагулянт, парализующий саму волю клеток к восстановлению. Это была не просто блокировка. Это было активное подавление.       Интересно, — мелькнула клиническая часть его разума, заглушая панику. Новый трюк?       Но сейчас было не до исследований. Сейчас надо было вырваться.       Кай рванул к своей магии. Не к грубому взрыву — к тонкому, режущему импульсу, нацеленному не на неё, а на точку контакта между её коленом и его бедром, в нервный узел, чтобы вызвать рефлекторное ослабление хватки. Он собрал силу в острую, невидимую иглу и рванул ею.       И снова столкнулся с НИЧЕМ.       Нет, не с ничем. С той же всепоглощающей, леденящей пустотой, что обволакивала её, как вторая кожа. Его магическая «игла» просто исчезла, бесследно растворившись, будто её никогда и не было. А зеленоватый свет на скальпеле на миг вспыхнул ярче, и Кай почувствовал новый, тошнотворный толчок — его собственная сила как будто наткнулась на сопротивление.       Паника, острая и животная, закипела в груди. Что это, черт возьми, такое?       Он перешел к грубой силе, рванув всем телом, пытаясь сбросить её, используя вес и рычаг. Её колени впились в его бедра с упругой, неумолимой силой, а её рука, держащая его запястье, не дрогнула. Казалось, она стала тяжелее, плотнее, будто гравитация в этом углу комнаты работала только на неё.       — С меня довольно этого цирка! — прошипел он, и на этот раз в его голосе, сквозь ярость, пробивалась тень чего-то, чего он не испытывал очень давно — растерянности.       Кай собрал магию снова, уже не для тонкой работы, а для сокрушительного, направленного удара — волну чистой силы, которая должна была отбросить её к противоположной стене, сломать ребра, что угодно, лишь бы сбросить с себя этот кошмар.       И выпустил её.       Мир в гостиной взорвался.       Его магия, сгусток ярости и воли, ринулась вперёд — и встретила стену. Не барьер, не щит, а нечто иное: абсолютное, немое отрицание. Сила Кая, всегда находившая путь, всегда что-то ломавшая, наткнулась на пространство, которое отказывалось её принимать, признавать, существовать для неё. Это был не бой, а абсурд — как если бы кулак бил в дым.              Камин, в котором сейчас не горел огонь, взорвался яростным, багровым пламенем. Это был не просто огонь — это была материализованная ярость, вырвавшаяся наружу в самом неуместном виде. Пламя устремилось вверх к потолку, осветило комнату адским, пляшущим светом. От жара зашипели и съежились тяжелые шторы. И вместе с пламенем из огненной пасти вырвались снопы зеленоватых искр — точно такого же оттенка, что светился на скальпеле. Они раскидались по комнате, как ядовитый фейерверк, некоторые, потрескивая, застряли в ковре, другие испарились в воздухе, оставив после себя запах озона и… горькой полыни.       Кай, пригвожденный к полу, зажмурился от ослепительной вспышки. Он чувствовал жар на лице, слышал треск дерева и шипение. И сквозь этот хаос в его голове, отбросив все остальное, зазвучал один единственный, оглушающий вопрос:       Это что — магия? Её магия? Откуда? Почему она ТАКАЯ?       Он знал все виды колдовства — темное, жертвенное, стихийное, кровное. Он чувствовал вампирскую силу, сырую и хищную. Он сталкивался с древней магией природы и изощренными чарами артефактов. Но это… Это было непохоже ни на что. Оно не излучалось, как обычная магия. Оно просыпалось в ответ на угрозу. Оно было пассивным, пока его не трогали, и становилось всепоглощающим вакуумом, когда атаковали. Оно не атаковало само — оно заставляло атаку работать против атакующего. Оно было связано с болью, с раной — его собственный разрез не затягивался, отравленный этим зеленым светом.       Она полувампир. Получеловек. Откуда это?             Обрывки информации метались в голове, не складываясь в картину, но указывая направление. Её сила не была унаследована, не была изучена. Она была приобретена. Как шрам. Как иммунитет.       И самое главное — Кай не чувствовал её до того, как она проявилась. Она существовала как будто бы вне его восприятия. Слепое пятно. Дыра в его картине мира. Пламя в камине бушевало, отбрасывая безумные тени. Зеленоватые искры угасали на паркете. А он все лежал под ней, глядя в ее пустые, отражающие огонь глаза. Гнев отступал, сменяясь другим чувством — острым, холодным, всепоглощающим интересом. Перед ним был не просто сломанный инструмент или раздражающий пленник. Перед ним был феномен. Возможно, единственный по-настоящему новый и непонятный элемент в этой проклятой, застывшей реальности. И если он не мог сломать её силой, не мог контролировать магией… может быть, стоило попробовать понять.       В голове Кая внезапно воцарилась ледяная, вынужденная ясность.       Магия не работает. Сила не работает. Она отталкивает всё, что воспринимает как угрозу. Её сознание сейчас — это не Диана, это система защиты, построенная по чертежам Уитмора. Чтобы сломать систему, нужно говорить на её языке. Не на языке силы. На языке протоколов.       Он перестал сопротивляться физически. Его тело под ней обмякло, но не в слабости — в намеренной, демонстративной капитуляции. Он выдохнул и заговорил. Голос был лишён ярости, насмешки, даже эмоций. Он стал плоским, монотонным, почти механическим — точной копией её собственного тона.       — Протокол Уитмора. Раздел 4-B. «Взаимодействие с резистентным субъектом», — произнёс он чётко, глядя в её пустые глаза. — «При невосприимчивости к физическим методам контроля, рекомендуется перевести взаимодействие в аналитическую плоскость. Субъекту предлагается роль со-исследователя».       Её веки дрогнули. Скальпель в её руке чуть отклонился от его груди. В глазах, таких же пустых, промелькнула едва уловимая искра — не понимания, а распознавания шаблона. Он говорил на правильном языке. На языке системы.       — Ваша гипотеза требует корректировки, — продолжил он тем же бесстрастным тоном учёного, делающего замечание коллеге. — Объект не «непригоден для длительных процедур». Объект демонстрирует аномальную реакцию на определённый тип воздействия. Ваша методика, — он едва кивнул на зелёное свечение, — подавляет искусственную регенерацию, основанную на присвоении чужой силы. Это ценное наблюдение. Но вы не задаётесь ключевым вопросом.       Она замерла. Её дыхание, до этого ровное, сделалось чуть глубже.       — …Какой вопрос? — Голос был всё таким же плоским, но в нём появилась микроскопическая трещина. Интерес. Научный интерес.                    — Почему, — сказал Кай, не моргая, — вы применяете протоколы, разработанные для изучения человеческой боли, к явлению, которое является магическим шрамом? Вы пытаетесь измерить линейкой температуру. Вы изучаете следствие, игнорируя причину. — Он сделал микропаузу, давая словам осесть. — Причина — не моя плоть. Причина — петля 1994 года. Вечный шрам на реальности. И ваша собственная аномалия, судя по всему, говорит на том же языке. На языке ран. На языке разрывов. Вы копируете методы Уитмора, но ваш инструмент… — он посмотрел на скальпель, — …инстинктивно ищет не человеческую боль, а боль пространства. Вы лезете не в тот разрез.       Диана отстранилась. Всего на сантиметр, но этого было достаточно. Давление её коленей ослабло. В её пустых глазах забурлила настоящая, жестокая внутренняя борьба. Протокол Уитмора требовал изоляции, контроля, рассечения. А он предлагал сменить объект исследования. Перейти от вскрытия плоти к анализу живой, дышащей аномалии вселенского масштаба. Для учёного, даже сломанного, это был наркотик сильнее власти.       — Вы… предлагаете расширить параметры исследования, — произнесла она, и её голос наконец потерял абсолютную механистичность. В нём появилось напряжение. Голос Дианы, пробивающийся сквозь цифры и отчёты.       — Я предлагаю прекратить быть калькой, — тихо, но чётко сказал Кай. Он не двигался, позволяя ей оставаться в позиции мнимого контроля. Это было важно. — Калька с того, кто сломал вас, бесполезна здесь. Он изучал пределы человеческого. Нас же интересуют пределы реальности. Для этого нужен не Уитмор. Для этого нужна Диана Сальваторе. Та, что видит разрыв там, где другие видят стену.       Зелёный свет на скальпеле медленно начал гаснуть. Лезвие дрогнуло в её пальцах.       Диана зажмурилась. Резко, будто от внезапной боли. Когда глаза открылись снова, в них не было прежней пустоты. Была мучительная ясность, стыд, паническая растерянность. Она увидела его. Увидела кровь на его груди. Увидела скальпель в своей собственной руке.       Со слабым, похожим на щелчок звуком, скальпель выпал из её ослабевших пальцев и упал на паркет.       Она отпрянула от него, откатилась на пару футов и прижалась спиной к ножке тяжёлого стола. Её руки обхватили колени, плечи затряслись в беззвучной судороге. Диана не плакала. Её тело выталкивало наружу адреналин, ужас и остатки чужой, навязанной личности.       Кай медленно сел, потирая запястье. Он не подходил. Просто наблюдал, как она, клубочком сжавшись на полу, по частям возвращается в себя. Его метод сработал. Он нашёл слабое место в программе — не в её психике, а в логике самой программы. Программа была создана для изучения человека. А он предложил ей нечто большее. Он сыграл на её неосознанном, глубинном голоде — не по боли, а по пониманию. По смыслу.       «Психология, — беззвучно усмехнулся он про себя, глядя на её содрогающуюся спину. — Всего лишь вопрос правильной формулировки гипотезы».       Он поднялся на ноги, игнорируя ноющую, медленно затягивающуюся рану. Пожар в камине угасал сам собой, оставив только гарь и дым.       Его рана на груди наконец затягивалась, но странная слабость, будто после тяжёлого отравления, оставалась. И главный вопрос висел в воздухе, настойчивее запаха гари: Что это было?       Теории крутились в голове: побочный эффект её гибридности, психосоматика, спонтанный выброс вампирской силы… но нет. Зелёный свет, подавление его регенерации, тот вакуум, поглотивший его магию — это не укладывалось ни в одну известную ему категорию. Надо проверить. Не магией — та уже доказала свою бесполезность. Физически. Через контакт. Если в ней что-то есть, оно должно отозваться.       Он медленно подошёл, стараясь не делать резких движений. Диана не подняла на него взгляд, погружённая в собственный кошмар.       — Интересные узоры, — произнёс он сухо, кивая на её исполосованную руку. — Но для абстрактного искусства не хватает экспрессии. Слишком… методично.       Она не ответила. Её плечи напряглись.       Кай присел перед ней на корточки, сохраняя дистанцию, но сокращая её. Его взгляд был не насмешкой, а холодной оценкой учёного перед уникальным образцом.       — Ты что-нибудь чувствуешь сейчас? Кроме очевидного? — спросил он, его голос был низким, без прежней язвительности. Чистый запрос данных.       Диана наконец взглянула на него. В её глазах был немой вопрос: Что со мной сделали? Но она не произнесла его вслух. Она лишь сжалась сильнее.       — Позволь взглянуть, — сказал он и, не дожидаясь разрешения, быстрым, точным движением схватил её за запястье — именно за то, где сочилась кровь из свежих разрезов. Контакт.       Её рука была холодной. И в тот же миг она взорвалась жизнью — но не той, что он ожидал.       Она вскрикнула — коротко, резко, не от боли, а от шока, и рванула руку на себя. В момент разрыва контакта между их кожей проскочила яркая, слепящая вспышка бледно-зелёного света, сопровождаемая сухим, болезненным треском — точь-в-точь как удар статического электричества, но в тысячу раз сильнее. Искра ударила их обоих. Кай ахнул, отшатываясь, его пальцы онемели до локтя. По коже пробежали мурашки. Это было не просто статическое электричество. Это был… разряд. Чёткий, направленный, полный той же странной, отталкивающей энергии.       Диана отползла назад, зажав свою руку в другой, глаза округлились от чистого, неподдельного ужаса. Она смотрела на свою ладонь, потом на него.       — Что ты сделал? — её голос дрожал, срывался. — Руки убери! Что это было?       — Это был не я, дорогая, — Кай медленно разжал и сжал онемевшие пальцы, изучая ощущения. По нему всё ещё бегали мурашки. — Это, судя по всему, был твой фирменный привет. Очень… бодрящий.              — Что? — прошептала Диана, не понимая. Её взгляд метнулся от него к своей окровавленной, изрезанной футболке, потом к его серой футболке, где темнело пятно от почти затянувшейся раны. Осознание накрывало её волнами, и в нём не было ничего, кроме паники. — И это… это тоже я? Это всё… я?       Она указала пальцем — на свои разрезы, на его рану, на зелёные искры, тлеющие на паркете. Голос её сломался.       Кай поднялся, отряхнулся с преувеличенной небрежностью, хотя внутри всё звенело от этого «разряда» и от полученных данных.       — Ну, если смотреть объективно, — сказал он, и в его голосе снова появился знакомый, ядовитый лёгкий тон, — то маньяк-мясник с скальпелем в этой комнате был только один. И, осмелюсь заметить, это был явно не я. Я всего лишь несчастная жертва твоего внезапного увлечения… экспериментальной хирургией. И немного — проводник для твоего нового, эксцентричного способа общения.       Диана сидела на полу, обхватив себя руками, будто пытаясь удержать в целости разлетающиеся осколки собственного «я». Её мир, и без того хрупкий, только что дал новую трещину — и из неё било странным, болезненным светом. Она не понимала. Она боялась. И хуже всего было то, что единственный, кто видел в этом не катастрофу, а «интересный феномен», смотрел на неё теперь с хищным, неотрывным вниманием.       — Я не… я не хотела, — выдохнула она, и голос звучал чужим, разбитым.       — Очевидно, — парировал Кай, всё ещё разминая онемевшую руку. Но его взгляд был пристальным, аналитическим. Шок уступал место холодному, всепоглощающему любопытству.       Реакция на прикосновение. Защитный разряд. Связано с её травмой? С её гибридностью? Но почему такая форма? Почему зелёный свет? Почему я не чувствую ни малейшего фонового излучения?       Его мозг работал, отбрасывая эмоции, строя гипотезы. Одна была очевидной и самой заманчивой: магия. Не колдовство, не вампирская сила — что-то третье. Что-то новое.       — Дай я посмотрю, — сказал он уже без сарказма. Голос был ровным, почти нейтральным, каким бывает у врача перед осмотром.       Она не ответила, не сопротивлялась, погружённая в оцепенение. Он медленно, давая ей время отреагировать, снова протянул руку. На этот раз не схватил, а просто взял её ладонь в свою, осторожно разжал её холодные, стиснутые пальцы. Её рука лежала в его ладони безвольно, как у куклы.       Кай сосредоточился. Он закрыл глаза, отключив внешние ощущения, и обратился внутрь себя — к своей собственной магии, к тому тонкому внутреннему чутью, которое считывало потоки сил в других. Он попытался ощутить её, просканировать тем же способом, каким чувствовал бы другого колдуна или вампира.       Ничего.       Там, где должен был быть хоть намёк на энергию, пульсацию, особый «вкус» силы, была только… пустота как будто бы. Но теперь, в спокойном состоянии, она ощущалась не как барьер, а как абсолютная, глухая тьма. В ней не было ничего, что можно было бы ухватить, понять.       Он приоткрыл глаза, разочарование и интерес в равной мере щипали его изнутри. Нет. Не так.       Потом его взгляд упал на её виски, на тонкую, бледную кожу, под которой пульсировали вены. Центры сознания. Если сила не в теле, не в ауре… может, в психике? В том самом искажённом сознании, которое только что копировало Уитмора?       Не говоря ни слова, он поднял свободную руку и осторожно приложил подушечки указательного и среднего пальцев к её вискам. Контакт. Её кожа была холодной и влажной.       Сначала — снова ничего. Просто физический контакт с другим человеком, чужой болью, чужим страхом. Он углубил концентрацию, прислушаться. Настроиться на тишину внутри неё, как настраиваются на едва слышную радиочастоту сквозь шум. И тогда… он почувствовал.       Не магию в привычном смысле. Не тёплый, живой поток колдовства или острый, металлический привкус вампирской силы. Это было иное. Словно ледяная вибрация, доносящаяся из самого ядра. Очень слабая, глухая, идущая из-под толстых слоёв шока, травмы и подавления, будто сигнал из-под толщи льда. Это было похоже на… эхо. Но не эхо звука. Эхо холода. Эхо безвоздушного пространства. Что-то древнее, чужеродное и глубоко, до мурашек, неземное. Кай никогда не сталкивался ни с чем подобным. Это было как прикоснуться к осколку падающей звезды, который миллионы лет пролежал во льдах, сохранив внутри отзвук космического вакуума.       Заинтригованный до дрожи, он попытался потянуть за эту вибрацию, как делал всегда как сифон, но очень осторожно, едва касаясь сознанием, попробовать вытянуть её ниточку на поверхность, чтобы рассмотреть.       Реакция была мгновенной и болезненной.       Та же слепая, зелёная искра хлестнула по его сознанию, не через тело, а прямо по ментальной связи. Он вздрогнул и отдернул руку, как от огня. В ушах зазвенело. Диана вскрикнула — на этот раз от ясной, осознанной боли в голове — и резко отпрянула от него, откатилась по полу.       — Да что ты делаешь?! — выкрикнула она, зажимая виски ладонями, в её глазах помимо страха вспыхнула ярость.       Кай тяжело дышал, игнорируя лёгкую тошноту и звон в ушах. На его лице не было ни извинений, ни страха. Было чистое, почти восторженное озарение, смешанное с глубокой, ледяной заинтересованностью. Он почувствовал. Не колдовство. Не вампиризм. Что-то, что пришло извне. Что-то, что родилось не здесь.       Что бы это ни было — оно живёт в ней. Оно реагирует. И оно, чёрт побери, совершенно не изучено.       Кай почувствовал, как в груди, рядом с затянувшейся раной, загорается знакомый, острый зуд — не физический, а интеллектуальный. Неизвестная переменная. В уравнении, которое я уже считал решённым.       Нужны данные. Контролируемые условия. Убрать боль, страх, скальпели — всё, что запускает призрак Уитмора. Дать чистый, нейтральный стимул. Что-то, что не будет угрозой, а будет… приглашением. Или провокацией.       Свечи. Огонь. Базовый элемент. Если в ней есть хоть что-то, что можно канализировать, направить — оно откликнется на попытку управления стихией. А если нет… значит, её сила — это просто реактивный щит. И тогда мне придётся придумывать, как взломать иммунную систему вселенной, запертую в одной хрупкой девушке.       Последняя мысль заставила его губы дрогнуть в подобии улыбки. В любом случае, скучно не будет.       — Поздравляю, — произнёс он тихо, и его губы растянулись в странной улыбке. — Кажется, у тебя есть магия, Диана. Очень… странная. Не с этой планеты, если уж начистоту. Что-то, что живёт в твоём сознании и не любит, когда к нему прикасаются. Интересно… — Его взгляд стал отстранённым, аналитическим. — Ладно. Сначала — базовая диагностика.       Она смотрела на него, не понимая, пытаясь осмыслить его слова сквозь туман шока. «Магия». «Не с этой планеты». Её мир трещал по швам.       — Чего? — выдавила она, и это было даже не возражение.       Кай уже встал, отряхнулся, мысленно составляя план. Гипотеза подтвердилась, но природа явления была куда страннее, чем он предполагал. Нужны были базовые инструменты. Контролируемая среда. И никаких скальпелей.       — В этом доме у вас есть свечи? — спросил он деловым тоном, будто только что не наткнулся на психический обрыв, ведущий в космическую бездну.       Она уставилась на него, полностью сбитая с толку.       — Я… я не жила в нашем доме в 1994, — пробормотала она автоматически. — Но… Деймон вроде обычно хранит свечи на кухне. В буфете. В левом нижнем шкафчике.       — Отлично, — бросил Кай и, не дав ей опомниться, наклонился, схватил её за предплечье  и потянул за собой. — Пойдём.       — Эй! — она попыталась вырваться, но была слишком слаба и дезориентирована. Он протащил её через холл в просторную, старомодную кухню и грубо усадил на стул у массивного деревянного стола. — Ты с ума сошёл?       — Не сегодня, — отрезал он, уже стоя на коленях перед старым дубовым буфетом. — Левая нижняя дверца, говоришь? И зачем Деймону, плейбою и вампиру, понадобился склад свечей?       Он дёрнул ручку. Дверца со скрипом поддалась.       Внутри, среди кухонной утвари лежало несколько свечей — толстых и белых простых, хозяйственных. Но одна упаковка выделялась: два десятка длинных, стройных свечей глубокого бархатно-красного цвета.       Диана, всё ещё сидя на стуле и потирая онемевшую руку, едва заметно фыркнула.       — Осмелюсь предположить, что для романтических вечеров, — её голос всё ещё дрожал, но в нём уже пробивался слабый, хриплый отзвук привычного сарказма. Она медленно возвращалась. — А что, Паркер, решил романтический вечер устроить? Со свечами, кровью и психическими атаками? Я не думала, что ты такой... сентиментальный.              Кай вытащил упаковку с алыми свечами, поднял её, и его лицо исказила гримаса отвращённого недоумения.       — Боже правый, Деймон, — пробормотал он. — Ты и в 94-м был неисправим. — Он швырнул красные свечи обратно в глубину шкафа, как будто они были заразны, и вытащил две самые большие и невзрачные белые свечи.       Нашёл там же пару простых металлических подсвечников, воткнул в них свечи и с глухим стуком поставил перед Дианой на стол.       — Только лепестков роз не хватает, — не унималась она, слабая усмешка тронула её пересохшие губы. Она цеплялась за этот абсурд, как за спасательный круг.       — Лепестков роз, — повторил он, пристально глядя на неё, и в его голосе не было ни капли юмора, — хватит с тебя твоей собственной крови на футболке. А теперь хватит болтать. Сосредоточься.       Он чиркнул спичкой (нашедшейся тут же, в шкафу, будто Деймон и правда готовил тут целые ритуалы соблазнения), зажёг обе свечи. Пламя заколебалось, затем выровнялось, отбрасывая на её бледное лицо дрожащие тени.       — Смотри на пламя. Не моргай. Попробуй почувствовать... то самое. То холодное эхо. Оно где-то здесь, внутри. А теперь... — он сделал паузу...Скажи... Fes matos incendia — ...Нет, — передумал он резко, махнув рукой, будто отбрасывая слишком сложный инструмент. —  Просто скажи: «Insindia».       Диана моргнула, переводя взгляд с свечей на его напряжённое лицо.       — Что? — спросила она, и в её голосе снова прозвучала знакомая едкая нота. — Insindia? Это что, латынь? Я что, по-твоему, внезапно какая-то ведьма? У меня, если ты забыл, вместо магической палочки — скальпель. И то, не по своей воле.       — Не умничай, — сквозь зубы процедил Кай, его терпение начало давать трещину. — Произнеси слово. Сосредоточься и произнеси.       — Нет, — она откинулась на спинку стула, скрестив руки. Шок отступал, уступая место упрямству и усталости. — Я не буду бормотать твои дурацкие словечки. Я не лабораторная крыса.       Терпение Кая лопнуло. Он резко хлопнул ладонью по столу, заставив свечи подпрыгнуть.       — Ты будешь делать то, что я говорю! — его голос прогремел по кухне, эхом отразившись от кафеля. — Ты только что своим новоиспечённым нечто заморозила мне регенерацию, устроила фейерверк из камина и вырубила свет в половине комнаты силой мысли! Теперь не время для дурацких вопросов!       Диана встала, отодвигая стул со скрипом.       — Ты на меня орёшь, — констатировала она ледяным тоном. — Тогда тем более ничего не буду говорить. Разбирайся со своими свечами сам.       Она развернулась, чтобы уйти.       Только что сама чуть не разобрала себя и меня на запчасти, едва стоит на ногах, а уже строит из себя оскорблённую королеву. — пронеслось у него в голове с неподдельным, почти уважительным раздражением.  Я ору. Милая, я мог бы орать так, что у тебя бы лопнули перепонки, но я всего лишь... поднял голос. А ты уже делаешь трагедию. Препираешься. Как будто у тебя есть выбор.       Это и бесило, и забавляло до чертиков. Ему нравилось, что она ещё может так. Что в ней, под всем этим шоком и болью, осталось достаточно дерзости, чтобы бросать ему в лицо ледяные фразы, когда её собственная рука ещё дрожит от разряда её же непонятной силы.       Но забава была мимолётной. Прагматик в нём тут же оценил ситуацию: её сопротивление — это не сила. Это последний барьер отчаяния. И его нужно сломать. Не грубо — это уже не сработает. Точечно. Жестоко. Используя её же слабость. Его голос, когда он заговорил, стал тише, но приобрёл ту самую опасную, режущую ясность.       — Очень смело, — его слова настигли её у порога. — Уходить, когда у тебя на руках кровь. Моя кровь.       — Ты думаешь, я забыл про этот милый сувенир? — Он не повышал голоса, но каждое слово било точно в цель. — Ты сейчас слаба. И единственный, кто сейчас понимает, что с тобой происходит — это я. Уйди сейчас — и следующее, что ты «проявишь», будет твой собственный труп в углу этой проклятой гостиной, когда это нечто съест тебя изнутри, потому что ты слишком гордая, чтобы попросить о помощи.       Кай видел, как её плечи напряглись от его слов. Он ждал взрыва, новой струи яда, может, даже слёз. Но вместо этого она… обмякла. Не физически, а как-то изнутри. Вся её поза, только что готовая к броску, словно выдохлась.       Диана стояла, спиной к нему, и ощущала усталость. Она чувствовала её всеми клетками — только что вывернутыми наизнанку чудовищным диссоциативным эпизодом. Его слова, эти грязные, точные уколы в чувство вины, которые он, конечно, считал гениальным ходом, даже не ранили по-настоящему. Они просто наткнулись на эту всепоглощающую пустоту.       «Моя кровь». Да. И её кровь на руках. И этот зелёный ад, который вырывался из неё. И камин. И его лицо под ней, искажённое не страхом, а чистейшим, жадным любопытством. У неё не было сил на этот спектакль. Не было сил бороться с его волей, которая билась о неё, как волна о скалу. Скала была цела, но каждая такая волна уносила с собой песчинку её собственного «я». И их оставалось всё меньше.       Она медленно обернулась. Её взгляд был не сломленным, а… отстранённым. Как у человека, который смотрит на назойливого насекомого и решает, что проще позволить ему доползти, чем тратить силы на то, чтобы его раздавить.       Диана развернулась. На её лице была гримаса глубочайшего нежелания, но ноги сами понесли её обратно к столу. Она плюхнулась на стул обратно и подняла руки в жесте капитуляции.       — Ла-а-адно, — протянула она, - Ладно! ... Но ты отвратительный манипулятор.       — Спасибо за комплимент, — парировал он без тени смущения. — Теперь давай.       — «Insindia», — повторил он, уже без прежней горячности, голос ровный, как скальпель. — Просто произнеси. Без ожиданий. Как слово. Думай о… зелёном свете. О том, как он вырывался.              Диана, не отрывая взгляда от свечи, без выражения, как автомат, произнесла: — «Insindia»       Ничего не произошло. Пламя даже не дрогнуло. Только тень на стене качнулась от её дыхания.       Она медленно перевела на него взгляд, и в её глазах читалось усталое, почти клиническое разочарование: «Ну? Доволен? Я исполнила твой дурацкий ритуал. Теперь ты обязан исчезнуть по условиям нашего детского спора».       — Что, всё? Я свободна? — она привстала.       Его рука легла ей на плечо, не грубо, но с неумолимым давлением, усаживая обратно.       — Ты не стараешься, — сказал он, и в его голосе впервые за этот вечер прозвучало что-то, кроме сарказма или холодного анализа. Раздражение. Настоящее, живое раздражение. — Сосредоточься на огне. Представь, что зелёный свет — это тень от этого пламени. Что он уже там, внутри свечи, и ты просто… выпускаешь его.       Она закатила глаза, но взгляд на свечу вернула. Напряглась. Прошептала слово снова, вкладывая в него всю свою усталость и желание, чтобы это поскорее закончилось.       Ничего.       Диана перевела взгляд с пламени на его лицо, искажённое нетерпением, потом снова на свечу. И задала вопрос. Совершенно дурацкий, детский, вырвавшийся от бессилия:       — А куда ударение ставить? На «и» или на «а»? Инсиндиа или инсиндиа?       Кай замер. Он посмотрел на неё так, словно она только что сообщила ему, что Земля плоская. В его глазах промелькнула целая гамма эмоций: ярость, неверие, и — самое опасное — дикое, почти истеричное веселье. Он провёл рукой по лицу, сдерживая хохот, который грозился вырваться наружу и звучать как что-то совсем нездоровое.       — О, Боже, — выдохнул он с неподдельным, почти благоговейным раздражением. — Ты не только ходячая аномалия. Ты ещё и педантичный зануда. Прекрасно. Просто великолепно. Ударение, малышка, ставится на моё терпение, которое заканчивается. Произноси как хочешь. Спой, если тебе так весело. Но сделай это!       Кай открыл было рот, чтобы выпалить еще одну очередную язвительную тираду о том, что она издевается, что она саботирует, что она невыносима. Но слова застряли.       Её вопрос, идиотский и нелепый, вдруг, как кривой гвоздь, зацепил что-то в его памяти. Не о латыни. О магии вообще.       Он замер, его раздражение мгновенно сменилось той самой хищной сосредоточенностью. Он отстранился, уставившись в пространство, будто читая невидимый текст.       — Ударение… — пробормотал он сам себе, не глядя на неё. — Не важно. В хорошем заклинании ударение не важно. Важна…эмоция. Злость, когда вызываешь огонь. Отчаяние, когда ищешь защиту. Жажда, когда сифонишь… — Он медленно повернул к ней голову, и в его глазах горело новое понимание, от которого по её коже побежали мурашки.       Кай зашагал по кухне. Взад-вперед. Его шаги были отрывистыми, нервными, но в них не было хаоса — только ритм концентрированной мысли. Он бормотал себе под нос, словно обсуждая проблему с единственным достойным собеседником — самим собой.       — Реакция на негативные стимулы… Физический контакт как катализатор… Но боль явно не единственный триггер. Иначе она бы светилась, как новогодняя гирлянда, каждый раз, когда я смотрю на неё не так… Нет, должна быть эмоциональная составляющая. Глубинная. Та, что раскачивает само ядро…       Диана сидела, подперев голову рукой, и наблюдала за этим театром одного актёра. Усталость медленно отступала, сменяясь привычным, циничным любопытством. Он был как ребёнок, получивший новую, чрезвычайно сложную игрушку. Страшный, опасный, смертоносный ребёнок. Но всё же ребёнок.       Он внезапно остановился прямо напротив неё, упёршись ладонями в стол. Его взгляд был острым, пронзительным, отбрасывающим все её защитные слои.       — Твой отец, — выпалил он без предисловий, — не Джузеппе Сальваторе. Так?       Вопрос повис в воздухе, резкий и неожиданный, как удар ножом в бок. Диана вскочила, стул с грохотом опрокинулся за её спиной. На её лице смешались шок, ярость и то самое, от чего у неё похолодело внутри — знание.       — Да откуда ты всё всегда знаешь?! — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. Голос сорвался, выдавая не просто раздражение, а глубокую, старую тревогу.       Кай не улыбнулся. Он лишь прищурился, и в его глазах вспыхнули огоньки триумфа первооткрывателя.       — Логика, малышка. Чистая логика. Лили — вампир. Джузеппе — человек. Генетика такого… феномена, — он кивнул в её сторону, — не объясняет. И потом, в её глазах, когда она говорила о тебе… не было ненависти к плоду греха. Было… благоговение перед аномалией. Значит, отец — кто-то ещё. Колдун, раз из него вышла такая диковинка. И, судя по всему, не самый дружелюбный. — Он сделал паузу, наблюдая, как каждое слово впивается в неё. — Лили сбежала от одного тирана в объятия другого. Просто второго она, видимо, считала своим спасителем. А тебя… тебя он, похоже, считал своим величайшим творением. Или величайшим оружием. И, что характерно, даже не удосужился встретиться.       Это было уже не дедукция. Это был выстрел. Намеренный, точный, рассчитанный на поражение. Он говорил не о генетике — он говорил о предательстве. О том, что её рождение было не ошибкой, а чьим-то проектом. Что её отец — не жертва обмана жены, а расчётливый творец, который создал её… и бросил. Даже Джузеппе, со всей своей ненавистью, признавал её существование. Этот же — даже этого не удостоил.       Диана увидела огонь. Буквально. Края зрения поплыли в багровом тумане. Всё — его самодовольное лицо, пыльный кухонный стол, опрокинутый стул — ушло на второй план. Осталась только ярость. Густая, кипящая, всепоглощающая. Не на Кая. На того, чьё имя она даже не знала. На всю эту проклятую, искалеченную линию её происхождения. И прежде чем эта ярость вырвалась наружу криком, проклятием, чем угодно, Кай, не меняя выражения, тихо и чётко сказал:       — Давай.       Он лишь перевёл на свечу свой взгляд. И в его глазах не было насмешки. Было ожидание. Предвкушение чистого эксперимента.       И она, всё ещё смотря ему в лицо, сквозь пелену бешенства, выдохнула, вкладывая в слово всю накопленную за жизнь горечь, обиду и ярость на всех отцов, которые её предали:       —Insindia!       Это был низкий, хриплый вибрационный звук, больше похожий на рык.       И свеча вспыхнула.        Её белое, ровное пламя вздыбилось, вытянулось в столб на полметра вверх и позеленело. Это был тот самый зеленовато-золотой, неземной свет. Он не горел, он пульсировал, как живое существо, наполняя кухню призрачным, мертвенным сиянием. Воздух затрещал от статики, запахло озоном и горькой полынью.       Диана ахнула и отпрянула, спина её ударилась о кухонный гарнитур. Инстинктивно, в поисках опоры, её рука вцепилась в ближайший твёрдый объект — в предплечье Кая. Её пальцы впились в ткань его рубашки и в мышцы под ней с силой, которой он от неё не ожидал. Она не смотрела на него. Она смотрела на это колышущееся зелёное пламя, в её глазах отражались ужас и немой вопрос.       — Что это? — прошептала она, и её голос был чужим.       Он приподнял руку с ее захватом и посмотрел на место, где её пальцы сжимали ткань  не как на личное пространство, которое нарушили, а как на явление.       Только теперь она осознала, что вцепилась в него. Она резко одёрнула руку, как от огня.       — Это магия, Диана, — произнёс он, не отрывая взгляда от её руки, будто ожидая нового чуда. Голос его был приглушённым, полным того самого научного благоговения. — Но какая-то… странная. Не колдовство. Не вампиризм. Нечто… вживлённое. Или пробудившееся. — Наконец он поднял на неё глаза, и в его взгляде не было ни капли прежнего раздражения. Только чистая, бездонная заинтересованность.       — И ты… ты вообще ничего не знаешь, как ей пользоваться. Как управлять. Не знаешь даже, как она включается. Что ж… — Уголки его губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но лишённом всякой радости. Это была улыбка человека, нашедшего интересную загадку.       Зелёное пламя на свече медленно угасало, сжимаясь обратно в маленький, тлеющий огонёк, а затем погасло вовсе, оставив после себя лишь тонкую струйку едкого дыма и ощущение, что воздух в комнате всё ещё вибрирует от случившегося.       Диана стояла, прислонившись к шкафу, и смотрела на почерневший фитиль. Внутри неё всё дрожало — и от ярости, и от страха, и от странного, запретного трепета. Она только что сотворила это. Она.       — Это, — произнёс он чётко, отчеканивая каждое слово, — кусок кричащего, необузданного железа в руках дикаря, который даже не догадывается, что держит в руках меч. Ты обладаешь силой, которой не понимаешь. Ты порождаешь явление, которое не можешь контролировать. Ты — ходячая аномалия с кнопкой «самоуничтожение» , и ты даже не знаешь, как её не нажать случайно. Поздравляю. Ты нашла новый, изощрённый способ быть опасной. В первую очередь — для самой себя.       Его слова не звучали как оскорбление. Они звучали как приговор. Холодный, безжалостный и, что самое ужасное, абсолютно точный.              Вся ярость, весь трепет, вся адреналиновая дрожь, что секунду назад клокотала в Диане, разом ушли, словно вытекли через дыру в полу. На их место пришла всепоглощающая, усталость. Усталость от его голоса, от его взгляда, от самой себя и этой чужой, уродливой силы, которая теперь жила в ней.       Она не нашла, что ответить. Не захотела. Любые слова, даже самые ядовитые, казались теперь бесполезным шумом. Она просто отвернулась от него, от свечи, от всего этого безумия, и, не сказав больше ни слова, пошла к двери. Её шаги были тихими, тяжёлыми, будто она тащила за собой невидимые цепи.       Кай не остановил её. Он наблюдал, как её силуэт растворяется в темноте коридора. На его лице не было ни разочарования, ни злорадства. Была та же сосредоточенная мысль.        Тишина, внезапно обрушившаяся после бури, была оглушительной. Он медленно опустился на стул, который она занимала минуту назад, и уставился на почерневший фитиль свечи.       Инструмент в руках дикаря.       Он остался один на кухне среди запаха гари и немого вопроса, повисшего в воздухе. Вопрос был не «что это?». Вопрос был: «Как этим управлять?».       «Ну что ж, — подумал он, и по его губам поползла медленная, непроизвольная улыбка. — Похоже, правила игры только что кардинально изменились. И я… я даже не знаю, в какую сторону».       Диана дошла до своей комнаты и захлопнула дверь, будто пыталась отсечь весь мир, оставив его по ту сторону.       Она стояла посередине комнаты, не двигаясь, и смотрела на свои руки. На засохшие, тёмные полосы на предплечьях. На белую футболку, исполосованную её же собственными, методичными движениями.       «Смыть. Надо всё смыть».       Мысль была примитивной, но чёткой. Единственным якорем в шторме из ярости, страха и отвращения к себе.       Ванная комната была облицована холодным белым кафелем. Она включила воду, не регулируя температуру, и скользнула под почти обжигающие струи. Вода, гораздо горячее, чем мог вынести обычный человек, ударила по коже. Она не чувствовала боли — только тепло, проникающее сквозь онемение. Диана схватила жёсткую мочалку и мыло с резким, медикаментозным запахом — таким же, каким пахло в её палате у Уитмора, когда ей «оказывали гигиеническую помощь». Тогда это было насилием. Сейчас это был её выбор.       Её приговор.       Она терла кожу, пока та не покраснела, смывая полосы запёкшейся крови, следы его прикосновений, воспоминание о зелёном свете, который будто въелся в поры. Она мыла голову, втирая шампунь в корни волос так, что кожа головы заныла, пытаясь счистить с себя звук его голоса: «кусок железа в руках дикаря».       Когда вода наконец стала прозрачной, а кожа — стерильно чистой и розовой от жара, она выключила душ.       В зеркале, затянутом паром, отражалось расплывчатое лицо. Она провела ладонью по стеклу, стерев конденсат. На неё смотрела девушка с мокрыми, тёмными волосами, и с огромными, зелеными  пустыми глазами. В них не было ничего знакомого. Ни сарказма, ни ледяной уверенности, ни даже боли. Была только усталость. Глубокая, всепоглощающая, как та пустота, из которой вырвался тот зелёный огонь.       Она вытерлась полотенцем, затем подошла к комоду и достала свою шелковую пижаму — черную, прохладную на ощупь, невероятно дорогую и абсолютно бесполезную в этом заточении. Шёлк скользнул по коже, мягкий и чуждый. Это была не одежда для сна. Это был жест. Попытка надеть на себя хоть тончайшую плёнку нормальности, прежней жизни, где были духи, шёлк и иллюзия контроля.              Диана погасила свет и упала на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Ощущение чужеродности в теле. Оно сидело где-то под рёбрами, холодным, тяжёлым комом. И слова, его слова, отдавались эхом в этой новой, стерильной тишине: …кусок железа в руках дикаря…       Сон, когда он пришёл, был не сном, а выключением. Полным, беспросветным, без сновидений. Шёлк шелестел при каждом беспокойном движении, напоминая о хрупкой, бессмысленной границе между ней и хаосом внутри.       И длилось это недолго.       Яркий, режущий свет ворвался в её сознание, словно кто-то вломился в сам череп. Диана застонала, вжалась лицом в подушку, но свет не отступал. Она приоткрыла один глаз.       У окна, спиной к рассвету, который он же и впустил, отодвинув тяжёлые шторы, стоял Кай Паркер. Он был одет в свежую, тёмную одежду, волосы идеально уложены, будто он не провёл ночь, разгадывая головоломку из плоти и магии. В руках он держал чашку. Пахло кофе. Крепким, без сахара.       Она потянулась к электронным часам на тумбочке. Цифры светились: 6:04.       — Шесть утра, Паркер, — её голос был хриплым от сна и немой ярости. — Убирайся.       Кай не сдвинулся с места. — Хватит спать, соня, — произнёс он ровно, без предисловий. — У нас много дел.       Он сделал паузу, встретив её взгляд, полный отвращения и усталого вопроса.       — Я решил обучать тебя, — сказал Кай, и в его голосе прозвучала железная, неоспоримая решимость. — Магии.