Часть 8 И снова 1994 (но хорошо что не 1984))

            Дымка рассеивалась медленно, нехотя, словно этот мир не желал являть себя целиком. Они стояли в лесу, но всё было как-то не так. Тишина висела густым, ватным покрывалом, заглушая даже шелест листьев под ногами. Воздух был неподвижен, пахнул сосной и прелой листвой — стерильной свежестью законсервированной памяти.       Диана резко вывернулась из его захвата. Движение было резким. Она отступила на несколько шагов, восстанавливая дистанцию, и её взгляд моментально упал на бок своего платья. На нежном, светло-лиловом атласе, тускло блестящем в странном свете, расплывалось алое пятно. Его кровь.       Она провела пальцами по ткани, и легкая дрожь — не от страха, а от глубочайшего, леденящего презрения — пробежала по её спине.       — Прелесть, — голос Дианы прозвучал низко, почти мелодично, но каждый слог был отточен как лезвие. — Смотри, как твоя маленькая бойня испортила платье от Dior. Теперь оно выглядит как реквизит из дешёвого слэшера. Полный провал. И в злодействе, и в стиле.       Её глаза, холодные и оценивающие, скользнули по его разодранной одежде, а затем растворились в пространстве вокруг. Слишком тихо. Слишком... мертво.       — Где мы, чёрт возьми? — спросила она, и в её ровном тоне появилась первая трещинка — не страха, а настороженного, хищного внимания. Её взгляд метнулся к Каю, ловя его реакцию.       Это было не место из её кошмаров. Это было что-то иное. Чужое.       Кай не ответил. Он стоял, слегка раскачиваясь, будто под порывом несуществующего ветра. Вся его фигура была одним сплошным напряжением. Не игривая ярость клоуна, а глухая, немая буря под тонкой кожей.       Опять. Опять эти сосны. Этот проклятый воздух. Каждый иголка, каждый скол коры — все на своих местах. Как в музее мерзости.       Он медленно переводил взгляд с дерева на дерево, и по его лицу, словно трещины по фарфору, поползла судорога, превращаясь в беззвучный, кривой оскал.       Восемнадцать лет. И ни пылинки не сдвинулось. Бонни, дорогая, ты меня переплюнула. Такой изощренной жестокости я бы не придумал.       Потом его прорвало.       Сначала — сдавленный, хриплый звук, похожий на удушье. Его плечи содрогнулись.       Интересно, — холодно отметила про себя Диана, её аналитический взгляд фиксировал каждый спазм. Не притворство. Рефлекс. Слом.       Потом — короткий, отрывистый смешок.       Вот он. Край. Она не отступила, лишь чуть изменила стойку, готовясь к взрыву. Так смеялись в палатах Уитмора — не от веселья, а когда психика уже не могла рождать ничего, кроме этого уродливого спазма.       Смешно. До чертиков смешно. Вырваться, чтобы вернуться. Классика. Идеальная шутка. Только смеяться некому. Кроме меня.       А затем — настоящий, горловой, надрывный хохот, разорвавший давящую тишину. Он смеялся, схватившись за голову, и в этом звуке не было ни капли веселья. Только бешенство. Только ледяная, обезумевшая ирония.       Диана наблюдала, впитывала.       Бессилие, — поставила диагноз её пронзительный ум. Перед этим местом. Это смех пленника, который вырвался, чтобы с триумфом врезаться в ту же самую стену. И где-то в глубине, под слоями льда, шевельнулось что-то вроде... презрительного удовлетворения.       Кай Паркер, великий манипулятор, был снова в своей клетке. И этот рвущий глотку хохот выдавал его с головой.       Это не игра. Это настоящая боль. А всё, что можно понять..., можно предугадать. И сломать.       Когда хохот перешел в надрывный кашель и наконец стих, подчеркнув тишину ещё больше, Диана произнесла свое следующее слово уже с новой, леденящей уверенностью. Она видела его насквозь.       — Где мы? — переспросил он, срываясь на крик, когда смех иссяк. — Добро пожаловать в самый уютный уголок во вселенной, малышка! В мир, где время решило, что ему надоело течь, а пространство — что ему лень расширяться!       Она смотрит. Анализирует. Как под микроскопом. Ненавижу этот взгляд. Он видит слишком много.       Он сделал театральный, размашистый жест рукой, но в его глазах не было игры. Только лихорадочный блеск одержимости и непробиваемая стена ярости.       — Это мой личный ад! Моя творческая мастерская! Восемнадцать лет тишины, покоя и абсолютной, блаженной свободы! — Он произнёс последнее слово с таким ядом, что воздух, казалось, застыл ещё больше. — И теперь... теперь у меня есть сосед! Не скучно, а?       Сосед. Несанкционированное дополнение к моему личному кошмару. Но... что, если? Что, если это не ошибка, а особенность? Новая переменная в уравнении с одним неизвестным.              Диана слушала, и кусочки пазла с ледяным щелчком складывались в чудовищную картину. Его реакция. Эта неестественность.       — Твой личный ад, — повторила она без интонации. — Значит, Бонни не просто вышвирнула тебя. Она отправила тебя домой. И, по несчастному стечению обстоятельств, я оказалась в радиусе доставки. — Она бросила взгляд на окровавленное платье. — Идеально. Ты возвращаешься в ад, а я получаю билет в один конец в качестве комплимента. Ты что, и на судьбу повлиял? Даже свои провалы ты умудряешься превращать в коллективные страдания. Талант.       Он замер. Ярость в его глазах не утихла, но её сменил новый оттенок — лихорадочный, голодный интерес.       Коллективные страдания. Она пытается меня задеть. Интересный подход. Большинство кричат или плачут. А она... язвит. Как будто у неё есть право.       Он приблизился, нарушая её личное пространство, и наклонился, будто изучая редкий экспонат. Слишком близко. Чтобы видеть каждую ресницу, каждое биение вены на шее.       — Билет? — прошипел он. — О, нет, малышка. Ты не пассажир. Ты... ты новая переменная в уравнении. Раздражающая. — Его губы растянулись в улыбке, от которой по коже бежали мурашки. — И знаешь, что самое интересное в тюрьме? Когда в ней появляется кто-то ещё... правила меняются. Скука уходит. Появляются... возможности.       Его рука описала дугу, представляя весь этот замкнутый мир.       — Встречайте: вечное 10 мая 1994 года и наша новая постоянная жительница, Диана Сальваторе. Надеюсь, тебе нравятся сосны. Они не менялись, не меняются и не собираются. Привыкай.

***

Из дневника Дианы Запись 1. 10 мая 1994.       Нашла этот блокнот в комнате Стефана. Пустые страницы. Я не люблю писать дневники, но сейчас это идеально, чтобы не сойти с ума, или, наоборот, чтобы окончательно в нём утонуть.       И так, десятое мая 1994. Оно каждый день повторяется.  Сначала я думала, это ад — день сурка. Для него же это стало лабораторией. Он ждал каждого затмения, как учёный ждёт редкого явления. Готовился. Чертил круги, заставлял меня стоять на точках силы (которые он сам же и вычислял), шептал заклинания до хрипоты. Он выкладывался полностью. Каждый раз. И каждый раз на рассвете (который был тем же утром) он сидел в центре искажённого пространства с пустыми глазами, с дрожащими руками. Выгоревший. Но в его взгляде… не было поражения . «Недостаточно мощности, — бормотал он себе под нос. — Не тот угол. Не та резонансная частота».       Сначала он искал асцендент с методичностью маньяка. Обшаривал каждый квадратный дюйм этого проклятого леса и вообще везде. Водил руками по воздуху, и его лицо в такие моменты было лишено всякой театральности — только чистая, до жути сосредоточенная ярость. Он не нашел его. «Шов затянулся», — сказал он тогда, и в его голосе не было поражения. Была констатация факта. Как будто он просто исключил один вариант. Перечеркнул строчку в мысленном списке. Мир снова сказал ему «нет». Он кивнул и пошёл дальше.       Потом был камень Феникса, когда он нашел его , я видела, как в его глазах вспыхнул не надежда, а азарт. Как у игрока, нашедшего спрятанную карту. Ритуал был красивым и страшным. А когда камень потух и треснул, он взревел. И швырнул его с такой силой, что тот, кажется, до сих пор торчит в той сосне. Это была не истерика побежденного. Это была ярость борца, который снова наткнулся на нечестную стену. Мир снова сказал «нет», но он пошёл искать дверь.       Его магии не хватает. Он это понял. И это знание не сломало его. Оно перенаправило. Он перестал искать чужие артефакты. Он начал искать дыры в ткани этого мира. Места, где реальность тоньше. И заставлял меня ходить с ним.  «Твоя гибридная природа — это аномалия. Аномалии притягиваются», — говорил он. И в этом была своя логика. Извращённая, но логика.       Я ждала, что он сломается. Чтобы это надменное «я — великий Кай Паркер» рассыпалось в истерику, когда он осознал, что снова в своей клетке. Но нет.              Это почти восхищает. Почти. Запись 7. Затмение. Снова.       Десятое мая. Опять. Солнце погасло ровно в 14:23, как по расписанию вселенной, которая застряла.       Он снова попробовал сегодня.       Солнце погасло, как и всегда в этот день. Он начал ритуал ещё до того, как тень коснулась земли. Видно было, как он готовился — раскладывал камни с безупречной, математической точностью, чертил знаки на земле, которые светились тусклым, ядовитым светом.       Первый раз, когда он это сделал, в его движениях была почти лихорадочная надежда. Во второй — упрямая ярость. В третий — холодная решимость. А сегодня… Сегодня это было похоже на автомат. Механические движения, пустой взгляд. Он произносил слова заклинаний. Он поднял руки, и магия рванулась из него — та самая, агия еретика. Она ударила в невидимый потолок этого мира.       И ничего не произошло.       Только воздух задрожал, как желе, и запахло озоном и горелой пылью. Камни в круге потрескались.       Он стоял, всё ещё в позе заклинателя, его пальцы были растопырены. Он ждал. Секунду. Две. Птицы, затихшие на время затмения, снова начали петь свою унылую, вечную трель.       И тогда он взорвался.       Не криком. Тишиной. Он опустил руки, и всё его тело обмякло, но не от усталости. От смертельной, ледяной ярости. Он повернулся и, не глядя на меня, двинулся прочь. Его шаги были резкими, рубящими. Он шёл не как человек, а как раненый зверь, который готов перегрызть горло собственной тени.       Весь «день» после этого он молчал. Не строил теорий. Не чертил новых схем. Он сидел на пне в лесу Мистик Фолс и смотрел в одну точку. В его глазах кипело что-то чёрное и густое. Не отчаяние. Ненависть. Ненависть к этому месту. К своей магии, которая оказалась бессильной. К стенам, которые не поддавались.       Он понял. Окончательно и бесповоротно. Его магии — той, что была его сутью, его оружием, его идентичностью — не достаточно. Она бьётся о границы этой тюрьмы и отскакивает, как горох от стены. Он достиг потолка своих возможностей. И этот потолок оказался слишком низким.       Он становится злее.       Раньше его злость была активной, направленной наружу — на поиски, на ритуалы, на меня. Сейчас она свернулась внутрь, стала тихой, концентрированной и в тысячу раз более опасной. Он перестал говорить о планах. Он просто молча наблюдает за лесом, за небом, за мной — и в его взгляде читается один-единственный вопрос: «Что сломать, чтобы это наконец развалилось?» И       самое тревожное? Раньше его ярость хоть как-то направляла его. Сейчас она просто горит. И я не знаю, во что это выльется. В очередную тихую попытку разобрать мир по атомам? Или в попытку разобрать меня? Запись 12. Скальпель. Привет из прошлого.       Он вошёл без стука. В руке — хирургический скальпель. Блестит в тусклом свете люстры.       — Соскучилась по родным стенам? — голос сладкий, как сироп, и ядовитый, как цианид. — Я почитал дневники Уитмора. Очень... детальные. Особенно про твою регенерацию. Оказывается, твои ткани восстанавливаются даже после полного рассечения. Если не задеть нервный узел. Забавно, да?       «А ты принёс развлечение?» — спросила я, всё ещё не глядя на него.       Он усмехнулся коротко, сухо, и я наконец повернулась. Он стоял посреди комнаты, вертя в длинных пальцах хирургический скальпель. Лезвие ловило тусклый свет и отбрасывало на пол холодные зайчики. Он держал его с той же небрежной уверенностью, с какой держат карандаш, но в его позе читалось напряжение охотника, ждущего реакции добычи.              «Развлечение? — переспросил он, делая паузу для драматизма. — Скорее… ностальгический сувенир. Чтобы ты чувствовала себя как дома».       Он протянул скальпель лезвием к себе, рукояткой ко мне. Жест был настолько театральным и в то же время откровенным, что на секунду у меня перехватило дыхание. Не от страха. От наглости. От чудовищной, изощрённой точности этого удара.       «Я провёл небольшое исследование, — продолжал он, его голос приобрёл лекторские, почти восхищённые нотки. — Доктор Уитмор, надо отдать ему должное, вёл подробные журналы. Очень… детальные. Особенно раздел об устойчивости гибридных тканей к различным типам воздействия. — Его глаза сузились, изучая моё лицо. — Оказывается, ты можешь регенерировать даже после полной диссекции мышечного волокна. Если, конечно, не повредить нервный узел. Это впечатляет».       В горле встал ком. Не от страха перед болью — с болью я давно на «ты». От унижения. От того, что моё самое глубокое, самое личное кладбище стало для него открытой книгой, справочником для любопытного учёного. Я чувствовала, как по щекам разливается ледяной жар, но не позволила себе дрогнуть.       «И что? — мой голос прозвучал ровно, почти скучающе. — Решил повторить эксперимент? Для чистоты данных? Или просто заскучал по острым ощущениям?»       «О, нет-нет, — он покачал головой, и на его губах заплясала та самая, знакомая, ядовитая ухмылка. — Это был бы слишком… прямой подход. Нет, малышка. Я просто подумал… — Он сделал шаг ближе, и запах озона от его магии смешался с запахом пыли в комнате. — Ты провела с этим инструментом столько времени. Должна была выработать к нему… особенное отношение. Как к старому знакомому. Может, даже скучаешь?»       Он снова протянул скальпель. Теперь уже ближе. Я могла взять его.       И тогда я поняла. Это не угроза. Это — тест. Совершенно в его духе. Он не хотел меня резать. Он хотел посмотреть, возьму ли я этот проклятый инструмент. Замёрзну ли. Взорвусь ли истерикой. Или сделаю что-то неожиданное. Ему было интересно. В его глазах горел не садистский восторг, а лихорадочный, ненасытный азарт исследователя. Он ставил эксперимент на грани, чтобы увидеть химическую реакцию моей души.       В этом была вся его суть. Не слепая жестокость, а жестокость как метод познания. И в этой жестокости сквозила личная, едкая ненависть ко всему, что напоминало контроль, холодные руки отца или Уитмора. Будто, заставляя меня столкнуться с этим символом моих мучений, он бил и по своему прошлому тоже.       Я медленно подняла руку. Не дрогнула. Мои пальцы сомкнулись на холодной рукоятке. Металл лезвия был ледяным.       «Спасибо за заботу, Паркер, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Но если хочешь, чтобы я чувствовала себя как дома, тебе придётся принести ещё пару вещей. Скажем, смирительную рубашку. Или электрошокер. А ещё лучше — того самого доброго доктора. Чтобы было аутентично».       Его ухмылка на миг дрогнула, сменившись чем-то вроде неподдельного, почти уважительного удивления. Он ждал слома, страха, не не получил этого. И это, кажется, его завело ещё больше.       «Обещаю подумать, — парировал он, отступая на шаг и делая театральный реверанс. — А пока… поиграйся. Может, вспомнишь что-то полезное. Например, как твоя «аномальная» плоть реагировала на серебро в разных концентрациях. Это могло бы пригодиться».       Он вышел, оставив меня со скальпелем в руке и с тяжёлым, пульсирующим комом ярости в груди. Но вместе с яростью пришло и холодное осознание, которое я и описала в предыдущей записи.              Я до сих пор держу этот чёртов скальпель. Он лежит на столе, и иногда я ловлю себя на том, что смотрю на него не с отвращением, а с... аналитическим интересом. Кай был прав в одном — это инструмент. И теперь он в моих руках. Вопрос лишь в том, что я буду им резать: свои страхи или потолок этого проклятого мира.       А может, и то, и другое. Запись 18. Диагноз: не психопат.       Раньше я думала — психопат. Холодная машина без эмоций. Ошибка.       Психопат не хохочет до истерики от ярости, когда его магия не работает. Он не сходит с ума, увидев лес, который был его тюрьмой. Это были эмоции. Настоящие, грязные, неконтролируемые.       И сегодня со скальпелем... Да, это был расчёт. Но в его глазах был не только холодный интерес. Был азарт. Ему было интересно со мной взаимодействовать. В его голосе, когда он говорил об Уитморе, сквозила не просто жестокость, а какая-то личная, едкая ненависть. Ко всему, что связано с контролем, с холодными руками.       Значит, не психопат. Социопат.       Разница огромная. Нашла в библиотеке книгу по психологии и прочитала - психопатами рождаются. Социопата — ломают. У психопата нет эмоций. У социопата они есть — их заморозили, исказили, направили в зло, но они есть. Его ярость, его отчаяние, его интерес — это всё чувства. Прошедшие через ад и вышедшие наружу ядом.       Он убил Джо. Свою сестру. Беременную. Тогда, на свадьбе.       Я это видела. Чувствовала запах крови. Видела, как гаснет жизнь в её глазах. Это был чудовищный, бессмысленный поступок. Я никогда не оправдаю это. Никогда.       Но сегодня, глядя на него со скальпелем, я кое-что поняла. Для него это не было эмоциональным срывом. Это был расчёт. Холодный, чудовищный, но расчёт. Устранить угрозу. Забрать силу. Сделать шаг к своей цели. Цинично. Чисто.       Я тоже убивала. В самообороне. Когда другого выхода не было. Это было грязно и необходимо. Но я всегда отвечала на удар. Он бьёт первым. И не по врагу. По своей. По крови. Он переступил через всё. И сделал это с ледяными глазами.       Это пугает. Потому что я понимаю ярость на семью. Понимаю желание всё сжечь. Но в моей самой чёрной ярости на Стефана, на отца — я видела только один выход: исчезнуть. Стереть себя.       А он — стирает других. Берет свою боль и выплёскивает её наружу, в реальные поступки. Он делает то, о чём я только думала. Это не делает его лучше. Это делает его... понятным. И от этого ещё страшнее. Я вижу, откуда растут его когти. Вижу масштаб его боли. И где-то в глубине, под всем презрением, шевелится ледяное понимание: мы оба — сломаны предательством. Он ответил огнём, направленным на мир. Я — льдом, направленным на себя. Оба пути ведут в никуда. Но его путь усыпан чужими костями. Мой — только моими.       Он убил Джо не только из расчёта. Он убил её, потому что ненавидел. Ненавидел её жизнь, её счастье, её будущее. В этом поступке была не только логика. Была уродливая, извращённая жажда справедливости. «У вас есть всё? Я отниму. Как отняли у меня». Это не оправдание. Это — ключ к пониманию. Социопат — не инопланетянин. Это покалеченный человек. А покалеченных... я знаю. Я видела их в палатах Уитмора. Я вижу в зеркале.       Это не оправдывает его. Это делает его понятнее. И, как ни парадоксально, человечнее. Психопат — это инопланетянин, его нельзя осмыслить. Социопат — это искалеченный человек. А искалеченных… я умею распознавать. Я вижу себя в каждом шраме, физическом и душевном.       Теперь он для меня не просто «монстр». Он — сложный, опасный, травмированный . Продукт системы, которая сначала сломала его, а потом отринула. И его месть миру — это, по сути, чудовищный, гипертрофированный крик этой боли. Интересно, понимает ли он это сам? Догадывается ли, что его «железная логика» — часто всего лишь оправдание для вышедших из-под контроля чувств? Что его величайшая сила — его воля — на самом деле тонет в болоте его же неосознанных обид и страхов? Это знание не делает меня мягче к нему. Но оно делает меня… сильнее. Если в нем есть эмоции, значит, есть рычаги. Значит, его можно не только спровоцировать на ярость, но и, возможно, предугадать. И если его поступки продиктованы не чистым расчетом, а этой гремучей смесью расчета и боли, значит, где-то там, под слоями цинизма, есть рана. А в рану, как известно, можно ввести не только яд, но и лекарство. Пусть даже лекарство окажется еще более страшным ядом.

***

      Недели, месяцы, циклы — время здесь потеряло смысл, оставив лишь осадок из ярости и тщетных попыток. Воздух в главном зале особняка Сальваторе висел тяжело, пропитанный запахом пыли, отчаяния и горечи магического поражения.       Кай стоял у камина. Его фигура, обычно несущая театральную расслабленность, сейчас была напряжена, как струна. На лице не осталось и следа насмешки — только плоская, безжизненная маска, под которой пульсировала всепоглощающая злоба.       Тупик. Она — ходячий, дышащий тупик. Я бил во все стены. Использовал все инструменты. А она... она просто стоит там. Смотрит. И ждёт.       Диана сидела в кресле у высокого окна, наблюдая за вечным, неизменным лесом. Её поза была спокойной, но каждый мускул был наготове. Она чувствовала бурю, сгущавшуюся в центре комнаты.       — Надоело, — его голос разрезал тишину, тихий и отточенный, как скальпель. Он не смотрел на неё. — Ты — тупик. Красивый, но тупик.       Она медленно перевела на него взгляд, в котором светилась ледяная усмешка.       — Новость. А я думала, мы здесь ради твоего шоу одного актёра. Грустный клоун в ловушке собственного прошлого.       — Шоу требует зрителей, которые верят в представление, — парировал он, и в его тоне зазвучала ядовитая игривость. — А ты, тот самый критик, который видит все верёвки и люки. Ты портишь магию.       — Тогда давай сменим жанр, — её голос был ровным. — Или ты боишься импровизации? Боишься, что без заранее написанного сценария твой гениальный персонаж окажется просто... испуганным мальчиком?       Испуганным мальчиком. Слова впились, как иглы. Он фыркнул, и звук был похож на лязг капкана.       — О, я обожаю импровизацию. Но твоя природа... Это не импровизация. Это сбой в матрице. Глитч. Он мешает.       Он наконец повернулся к ней. Его глаза в полумраке зала казались абсолютно чёрными.       Они сошлись в центре комнаты не в магической дуэли, а в грубой, физической схватке. Он был сильнее — еретическая мощь придавала его движениям нечеловеческую мощь и скорость. Он поймал ее запястье, сжимая так, что кости затрещали. Второй рукой он попытался прижать ее к полу.       — Видишь? — прошипел он, его дыхание обожгло ее щеку. — Даже в этом ты слабее. Ты — ничто. Ошибка природы в дорогом платье.       Диана, извиваясь в его захвате, не пыталась вырваться силой. Она резко ткнула его коленом в бедро, не причинив серьезного вреда, но заставив на мгновение ослабить хватку. Этого хватило, чтобы вывернуться. Она откатилась, поднялась на ноги, ее глаза горели холодным, яростным огнем.        — Ошибка, которая до сих пор дышит тебе в лицо, Паркер, — выдохнула она, потирая запястье. — Которая пережила Уитмора, пока ты гнил в своей первой клетке. Которая не сломалась. Возможно, я — не ошибка. Возможно, я — приговор. Твоему высокомерию. Он выпрямился, его лицо исказила гримаса чистого, нефильтрованного гнева.       — Приговор? — он рассмеялся, и это был ужасный, дребезжащий звук. — Малышка, я сам себе и суд, и палач. И я вынес вердикт. Ты не нужна для побега. Но, может быть, нужна для… переписки.       Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание.       — Моей магии не хватает, чтобы вырваться отсюда, — признал он сквозь зубы, и это признание, казалось, обожгло его изнутри. — Но ее хватит, чтобы… отправить послание. Маленькое. Кровавое. Твоим драгоценным Сальваторе.       Он медленно поднял руку, рассматривая свои пальцы, как хирург перед операцией.       — Твой палец, например. Мизинец. Аккуратно отпакованный. С запиской: «Торопитесь. Времени всё меньше». Интересно… — его голос стал задумчивым, сладким от яда, — …сколько частей тебя надо отправить, чтобы они наконец поторопились? Палец? Кисть? Глаз, аккуратно извлеченный? Или им, как и мне, в сущности, всё равно? Бросили же тебя однажды. Закрыли глаза. Предали. Что изменилось? Может, они только и ждут вежливого предлога, чтобы вычеркнуть «проблему Диана» раз и навсегда?       Он смотрел на нее, жадно выискивая в ее глазах страх, панику, хоть тень неуверенности. Манипуляция была грубой, но отточенной. Удар ниже пояса, в самую незажившую рану.              Диана слушала, не шелохнувшись, но под кожей пробежали ледяные мурашки. Не страх смерти — с ним она давно на «ты». Страх этого. Возвращения к предметному, методичному расчленению. К холоду хирургического металла и запаху собственной крови. Память тела, предательски ожившая, на миг перехватила дыхание.       Палец. Кисть. Глаз. Слова падали, как удары скальпеля, и каждое находило свой отзвук — в тонком шраме на запястье, в едва уловимой тени под левым глазом. Уитмор тоже начинал с малого. С демонстрации инструментов.       Но именно этот страх, острый и знакомый, стал топливом. Он не парализовал, а закалил. Превратился в ледяное пламя в её глазах.       — Ну что ж, — сказала она тихо, и её голос звучал ровно лишь потому, что она вложила в это всю свою волю. — Давай. Начни с мизинца. Потом — кисть. Отправляй посылку за посылкой. Кричи в пустоту, пытаясь достучаться до тех, кто тебя сюда заточил. Может, они пришлют тебе в ответ открытку. «Соболезнуем. Продолжайте в том же духе».       Она сделала шаг к нему, сокращая дистанцию. Движение было вызовом, но и проверкой: дрогнут ли ноги? Нет. Они несли её твёрдо.       — А я буду сидеть здесь. Смотреть. И собирать по частям себя, которые ты так щедро разошлёшь. Если, конечно, они придут. — Она вдохнула, и следующий шёпот был наполнен такой ледяной, безжалостной ясностью, что даже её собственное сердце на мгновение сжалось от жестокости этих слов. — Но мы-то с тобой оба знаем, Паркер, что единственный, кто по-настоящему торопится и отчаянно хочет отсюда выбраться — это ты. И единственное, что у тебя для этого есть… это я. Несломанная. И пока ты будешь резать меня на куски, ты будешь рубить сук, на котором сидишь. Прекрасная ирония, не правда ли?       Внутри всё сжалось в ледяной, болезненный ком. Да, она боялась. Боялась боли, унижения, того, что её тело снова станет вещью, объектом в чужих руках. Но этот страх был её оружием. Он заострял разум, заставлял видеть то, чего не видел Кай в своём ослепляющем гневе: его собственную ловушку. И она бросила это ему в лицо — не как жертва, а как равный игрок, который только что разгадал его самый слабый ход.             Он замер. Его ярость, бурлящая секунду назад, будто наткнулась на ледяную, неприступную скалу. В его глазах промелькнуло нечто помимо гнева — ошеломление, почти растерянность. Он ждал слез, мольбы, страха. Он получил логику. Холодную, безжалостную и абсолютно верную.       Он не получал удовольствия. Не той глубокой, тёмной услады, которую чувствовал, ломая других. Перед ним стояло нечто иное. Не жертва. Соперник. И ее готовность принять его правила игры и пойти ва-банк лишала его главного оружия — предсказуемости чужого страха.       Его рука с магией, готовой к удару, медленно опустилась. На его лице не осталось ничего — ни ярости, ни насмешки. Лишь пустота, более страшная, чем любая эмоция. Он замер после ее последних слов, его пальцы все еще сжимали ее запястье с такой силой, что казалось, кости вот-вот треснут. В его глазах бушевала метель — ярость, унижение, и та самая, острая как бритва, надоедливость. Она не боится. Она не ломается. Она превращает его угрозы в жалкие, логические парадоксы. Он замер.       Его ярость, бурлящая секунду назад кипящей лавой, будто наткнулась на неприступную, вековую ледяную скалу и мгновенно остыла, превратившись в тяжёлую, неподвижную глыбу. В его глазах, ещё секунду назад пылавших ненавистью, промелькнуло нечто помимо гнева — ошеломление. Чистая, неприкрытая растерянность.       Он ждал слёз, мольбы, истерики. Он приготовился парировать страх. Он получил в ответ беспощадную, железную логику. И она была права. Абсолютно, унизительно права.       Он не получал удовольствия. Не той глубокой, тёмной услады, которую чувствовал, ломая воля других, видя, как гаснет свет в их глазах. Перед ним стояло нечто иное. Не жертва.       — Отправлять по кусочкам… — повторил он тихо, и вдруг его губы дрогнули в странной, нездоровой ухмылке. — Слишком быстро. Слишком… милосердно. И, кажется, недостаточно пугает тебя. Ты права. Это было бы признанием поражения.       Его рука, сжимавшая сгусток готовой к выбросу магии, медленно, почти нехотя, опустилась. На его лице не осталось ничего — ни ярости, ни насмешки, ни даже привычной маски. Лишь пустота. Глухая, плоская, более страшная, чем любая буря эмоций. Это было лицо человека, который только что осознал собственный проигрышный ход в игре, которую сам же и затеял.       — Если нельзя сломать извне, — прошептал он, и его голос стал шелковисто-опасным, — нужно дать сломаться изнутри. Самой. Без зрителей. Без даже возможности этим похвастаться.       Он не успел нанести полноценный удар. Диана рванулась, пытаясь вырваться, но его хватка была железной. Вместо этого, он резко, почти нежно, коснулся двумя пальцами ее виска. Холодный, электрический разряд, не боль, а полная утрата контроля над телом, пронзил ее.       Ее глаза расширились от шока. Не от страха, а от яростного, бессильного понимания. Колени подкосились сами собой. Весь мир накренился, поплыл. Звуки стали глухими, как из-под воды.       — Ты слишком много думаешь, малышка, — его голос донесся до нее будто издалека, сквозь вату. — Это роскошь. Я ее у тебя отниму. На время. Посмотрим, что выйдет на поверхность, когда твой язвительный разум отключится. Какие монстры там прячутся.       Он не дал ей грубо рухнуть на пол. Его руки поймали её обмякшее, безвольное тело с той же странной, противоестественной аккуратностью. С почти заботливой бережностью палача, поправляющего петлю на шее приговорённого, чтобы та не доставляла лишних мучений. Он бережно, молча, перенёс её к стене и усадил на пол, прислонив к холодным, узорчатым обоям. Поправил сбившуюся прядь волос на её лбу, отведя её за ухо. Жест был интимным и от этого — леденяще жутким.       — Спи, — прошептал он, отступая на шаг и наблюдая, как ее голова бессильно клонится на грудь, а веки смыкаются. — Спи и не дергайся. Полежи. Пока я решаю, что с тобой делать. Отрезать палец у спящей… как-то банально. Слишком просто.       Он постоял еще мгновение, глядя на ее безвольную фигуру. На его лице не было триумфа. Была напряженная, хищная задумчивость. Он не получил удовольствия от ее боли, потому что не причинил боли. Он причинил беспомощность. И теперь ему было любопытно, что из этого выйдет. Что произойдет в этой тишине, когда ее сознание, этот острый, колючий щит, отключится?       — Не умирай, пока меня нет, — бросил он на прощание, уже поворачиваясь к выходу. — Это испортит весь эксперимент.       Завтра. Завтра узнаем, что ты за зверь на самом деле, Диана Сальваторе. И какую пользу из этого можно извлечь.       В темноте коридора его улыбка была лишена всякой театральности. Она была голодной. Ждущей.