Часть 16 Антракт

      Три дня оглушительной, идиотской тишины.       Кай прошёлся по пустому коридору особняка Сальваторе в десятый раз, и его пальцы нервно отбивали дробь по штукатурке. Диана заперлась. По-настоящему. Не просто захлопнула дверь — она исчезла. Он чувствовал её силу за дубовой панелью, но это было как тепло от выключенной лампочки. Присутствие без присутствия. Его сифонская природа злилась, царапалась изнутри, не находя, за что зацепиться.       Скука. Это было хуже гнева. Скука разъедала изнутри, как кислота. Он пробовал всё: ядовитые комментарии сквозь дверь («Что, Уитмор хоть научил тебя интересно молчать?»), раздражающие заклинания, которые должны были вызвать хотя бы вспышку ярости. Он даже пытался магически вырвать окно из рамы. Ничего. Тишина.       Его оставили наедине с самым скучным собеседником во вселенной — с самим собой. А с собой он уже всё обсудил.       На четвёртый день он уставился на дверь. Она была запечатана. Не на замок. Её магией. Странной, вязкой, как жидкое стекло. Он прикоснулся к дереву, и по пальцам побежало холодное, липкое отторжение. Его сифон рванулся к ней, жадно и бесполезно — нечего было вбирать. Только пустота. Звенящее, чистое «нет».       Уголок его рта дёрнулся. Великолепно. Отвратительно. Интересно.       Он отступил на шаг, собрал в кулак магию — ту, что ломала кости. Резкий взмах кистью — и сгусток силы ударил в центр двери.       Не взрыв. Не хлопок. Влажный, неприятный звук, будто лопнул нарыв. Печать разорвалась, и дверь распахнулась, жалобно скрипнув.       Кай переступил через порог и швырнул на ближайший диван резную шкатулку из темного дерева и потрёпанный фолиант.       — Привет, я — домовой, — его голос прозвучал хрипло от сдержанного раздражения и невысказанного, ядовитого восхищения. — Твой новый магический замок? Остроумно. Болезненно остроумно. Жаль, что дверь оказалась слабее твоего высокомерия.       Диана стояла у камина, спиной к нему, изучая портрет какого-то Сальваторе. Она не обернулась.       — Антракт затянулся, малышка, — он продолжил, расхаживая по комнате. — Публика начинает скучать. А твой номер «безжизненный взгляд в никуда» — он для галерей, а не для живых людей. — Он щёлкнул языком в сторону портрета. — Этот тип, кстати, сошёл бы за твоего деда. Тот же каменный взгляд. Генетика.       Тишина в комнате сгустилась, стала почти осязаемой.       — Меня это бесит, — выдавил он, остановившись. Все игровые интонации слетели, обнажив голый, острый нерв. — Я тут три дня. Три дня хожу по этим стенам, как крыса в идеальном лабиринте. Без углов. Без щелей. Я стучал по твоему окну заклятьем, от которого у вампиров сводит скулы. Ни-че-го. Ты стала частью обоев. Самым скучным экспонатом в этом музее неудач. И знаешь что? — Он сделал шаг вперёд. — Я не для этого тебя раскачивал. Не для этого будил в тебе эту… чёртову вселенную.       Диана медленно обернулась. Её глаза были пустыми, полированными камнями.       — Если жажда преподавать так душит, — её голос, хриплый от молчания, был ровным и плоским, — иди учи бобров в лесу. Учитель. Результат будет нагляднее и быстрее.       Кай фыркнул, но его плечи чуть опустились. Реакция. Яд — это всё-таки жизнь.       — Остроумно. Для немой статуи. — Он кивнул на диван. — А это — не подарок. Это инструмент для починки другого инструмента. Ты пялилась на эту дребедень в архиве так, будто в ней спрятан ответ на вопрос, который даже не знаешь, как задать.       Диана скользнула взглядом по шкатулке. Ни тени любопытства.       — Смена стратегии? От прямого воздействия — к древнему хламу?       — Смена стратегии предполагает провал старой, — он прошёлся по комнате, его пальцы нервно барабанили по спинке кресла. — Старая не провалилась. Ты просто сломалась не по инструкции. Как дорогая швейцарская машина, которая вместо точного тиканья взяла и… замолчала. — Он резко остановился, впиваясь в неё взглядом. — Это была моя тётка. Маргарет. Точнее, то, что от неё осталось.       Он подошёл, взял шкатулку. Открыл крышку с лёгким щелчком. Внутри, на бархате, лежали карты.       — У тётки Маргарет, — начал он, и его голос приобрёл странную, почти небрежную интонацию, — было странное чувство юмора. Она свято верила, что всю свою едкую, неуместную гениальность можно упаковать в семьдесят восемь кусков картона. Что судьбу можно перетасовать и вытянуть наугад. Как лотерейный билет.       Кай вынул одну карту, не глядя, сунул её обратно.       — Это её дневники, — ткнул он пальцем в книгу. — Если быть точным — поток сознания сумасшедшей. Сны. Разговоры с луной. Рецепты зелий, от которых не становятся сильнее, а начинаешь видеть музыку. Но картинки прикольные. — Он прищурился. — Она была… другой. В нашем клане, где ценили только грубую силу и контроль, она копала глубже. Искала связи, символы, скрытые смыслы. Говорила, что магия — это не молоток, чтобы бить. Это... ключ. Который подходит к разным замкам.       Он отвернулся к окну, к вечному закату, но его спина была напряжённой тетивой.       — Отец звал её «сумасшедшей каргой». Говорил, что она позорит клан своими «глупыми картинками». Что настоящая магия — это власть, боль, контроль. А она... она просто смеялась. Говорила, что он слепой крот, который роет норы в песочнице, пока за его спиной простирается океан.       Кай обернулся. Его лицо снова было маской холодной насмешки, но в глазах стояло что-то острое, почти вызов.       — В день, когда её не стало, её башня не рухнула. Она испарилась. Камни, книги, её дурацкие засушенные пауки — всё обратилось в серебристую пыль и разлетелось на ветру. Отец сказал: «Слава Богу, конец этому цирку». А я подумал… — Он сделал паузу, и на его губах появилась та самая, опасная усмешка. — …что это была самая стильная «пошёл к черту», которую я когда-либо видел. Без крови. Без драмы. Чистая магия стирания. Даже мёртвой она умудрилась всех бесить. Уважаю.       Он шагнул вперёд, вонзив в неё взгляд.       — Твоя сила — она не кувалда. Ты пытаешься бить, как мы, и получается криво, больно и неэффективно. Может, потому что тебе нужно не ломать, а… взламывать. Как она. Возьми её бредни. Разбери на запчасти. Если в этой куче мусора есть схема, как запустить твой двигатель, — это наша общая победа. Если нет… ну, хотя бы почитаешь про то, как разговаривать с луной. Не самое бесполезное умение.       Диана медленно подошла к дивану. Её пальцы, холодные, коснулись шкатулки, затем кожи переплёта. Она открыла крышку. Карты пахли ладаном, пылью и другим временем. Она высыпала их на диван. Перевернула верхнюю. ШУТ. Дурак на краю обрыва. Главное — не перепутать карту с диагнозом, промелькнуло у неё в голове со скучной, внутренней усмешкой. Хотя, глядя на «учителя», понимала — при его-то методах, перепутать проще простого.       — Почему? — спросила она, не глядя на него.       — Потому что мне нужен функционирующий инструмент, — отрезал он без колебаний. — А не испорченная игрушка. Ты отказываешься говорить на языке силы. Хорошо. Возможно, твой мозг говорит на языке… символов. Кодов. — Он ткнул пальцем в карты. — Это шифр. Твоя сила — другой шифр. Может, они совпадут. Мне всё равно. Мне нужен результат.       Он уже был в дверном проёме, оборачиваясь через плечо.       — А если нет… что ж. У бобров, кстати, сложная социальная структура. Можешь стать их королевой-затворницей. Я бы с интересом понаблюдал за этим экспериментом. Пока что это самый многообещающий план Б.       Она медленно подняла на Кая взгляд. Пустота в её глазах дала трещину, и сквозь неё проглянуло то самое, искомое — осознание. Острый, холодный луч понимания. Он поймал этот взгляд, стоя в дверном проёме. Не улыбнулся. Просто слегка прищурился, будто оценивая работу хорошо настроенного механизма, который наконец-то издал нужный щелчок.       — Лживая картинка, — произнесла она тихо, но чётко, развернув карту шута к нему.       — Все картинки лживы, — парировал он так же тихо, без вызова. Констатация факта. — Особенно те, что говорят правду.       Она ещё мгновение смотрела на него, а потом отвела глаза обратно к картам, к книге. Её пальцы снова легли на переплёт. Не как на подарок. Как на инструмент.       Кай не стал ждать больше. Он уже получил ответ. Он мягко толкнул дверь ногой, оставив её приоткрытой.       Он вышел. Диана не слышала его шагов. Она взяла книгу. На потёртой обложке угадывались буквы. Она открыла её наугад. На полях, рядом с диаграммой лунных фаз, было выведено чернилами:«Сегодня меня осенило: обида — это тюрьма, где ты сам себе и узник, и тюремщик. А прощение — не оправдание для другого. Это ключ, который ты, наконец, вставляешь в замок с внутренней стороны двери. Чтобы выйти на волю. Я сегодня отперла одну камеру. И дышать стало легче.»       Она закрыла книгу. Воздух в комнате больше не давил. А в коридоре, прислонившись к стене напротив, Кай Паркер слушал тишину, в которой теперь жило лёгкое, едва уловимое шуршание страниц, и его лицо озарила широкая, самоуверенная ухмылка. Следующий урок начинается.