Часть 18 Урок 7. Точка в пустоте

Ну и что, что я псих, мне и так хорошо, я убил бы тебя и остался в пустом мире, только моём... (DeShawn — Ну и что, что я псих!)       Диана впилась взглядом в этот разрыв реальности, в это Ничто, которое методично пожирало Кая. Его кровь была тёплой и липкой на её пальцах, а его лицо — пепельным от шока.       В голове стучало одно: Оно его убьёт. Сейчас. Навсегда.       Мысли не было. Был чистый, животный порыв. Она рванулась вперёд, не к Нему, а между ним и Каем. Её руки вцепились в его окровавленную рубашку, и она с силой, о которой не подозревала, отшвырнула его назад, в сторону от прямого луча искажения. Он грузно рухнул на землю с приглушённым стоном.       А сама развернулась лицом к Пустоте.       Страх был. Леденящий, сковывающий. Но под ним бушевала ярость. Ярость на эту штуку, посмевшую вломиться в их и без того сломанный мир. На её собственную беспомощность. На Кая, который сейчас умирал у неё за спиной. Эта ярость была знакомой, родной, той самой, что жила в ней с шести лет. И она знала, как её выпустить.       Она не пыталась колдовать. Она просто захотела. Желание было простым и ясным, как удар ножом: Исчезни. Отпусти нас.       Внутри что-то рванулось с тихим щелчком. Не зелёная волна, не свет. Воздух перед ней… схлопнулся. Словно невидимая рука скомкала пространство прямо перед Нечто, сжала его в тугой, дрожащий узел. Раздался звук — не громкий, а влажный, противный, будто рвётся гнилая ткань.       Пепельный свет искажения дрогнул, померк. Края разрыва задёргались, как рана, которую стягивают нитками. На миг Диане показалось, что в глубине этой пустоты что-то взглянуло на неё. Не глазами. Целым осознанием, холодным и безразличным. И оно было… заинтересованным.       Затем разрыв погас. Резко. Будто его и не было. Осталась только гладкая, холодная стена пещеры. Давящая тишина вернулась, но теперь в ней не было той враждебной пустоты. Была просто тишина заброшенного места.       Диана стояла, дрожа всем телом, чувствуя, как из неё вытекают последние силы. Она обернулась.       Кай лежал там, куда она его отбросила, прислонившись спиной к камню. Его раны… не затягивались. Но и не кровоточили с прежней силой. Казалось, само искажение прекратило свою работу, оставив его изувеченным, но стабильным. Он смотрел на неё. Просто смотрел. Его лицо было маской из крови, грязи и невыносимой, оглушённой ярости. В глазах не было благодарности. Там бушевала буря, в которой смешались шок, унижение и червивое, не признающее себя облегчение.       — Что… — его голос был хриплым, прерывистым от боли. Он попытался приподняться, зашипел и уронил голову назад. — Что ты сделала?       — Закрыла дверь, — выдохнула Диана, её собственный голос звучал чужим. Она шагнула к нему, пошатнулась. Теперь её очередь.       — Не подходи, — рыкнул он, и в его тоне снова зазвенело привычное лезвие, хоть и потрёпанное. — Не смей… ко мне подходить.       Но она уже опустилась на колени рядом. Игнорируя его. Он истекает кровью.       — Я сказал, не подходи! — он дёрнулся, пытаясь оттолкнуть её, но движение было слабым, беспомощным. Это бессилие, видимо, взбесило его ещё больше.       — Заткнись, — огрызнулась она, хватая его за кисть. Кожа под её пальцами была холодной и скользкой от крови. — Ты сейчас умрёшь от потери крови, а потом будешь орать на меня. Выбери что-то одно.       Внутри что-то щёлкнуло — не мысль, а переключение тумблера. Та самая тёмная, холодная струйка магии, которая жила где-то в глубине её костей, вырвалась наружу. Не зелёная вспышка ярости. Это было что-то… тихое. Невидимое. Просто её ладони над его раной вдруг стали ледяными, а из-под кожи на запястьях поползли те самые светящиеся зелёные прожилки — не ярко, а тускло, как угасающий светлячок.       Она даже не знала, что делает. Просто хотела, чтобы это прекратилось. Чтобы плоть перестала расползаться. Чтобы кости встали на место.       Сначала остановилась кровь. Не свернулась, а будто втянулась обратно в порванные сосуды. Потом края страшной раны на его руке задрожали и поползли навстречу друг другу, как на замедленной съёмке. Слипались. Не оставляя шрама, просто становясь снова целой кожей. Это было неестественно. Молчаливо. Без вспышек света или песен. Просто исправление.       Кай замер. Дыхание его застряло в горле. Он смотрел не на свою заживающую руку, а на её лицо — бледное, сосредоточенное, с каплей крови от него на щеке. В его глазах бушевала буря: сначала шок, потом дикое, невероятное недоумение, а затем — нарастающая, чёрная, всепоглощающая ярость.       Он не чувствовал привычного вытягивания силы. Не чувствовал ничего, кроме странного, леденящего покалывания и этой чудовищной, невозможной регенерации, происходящей без его ведома, без его контроля. Для него, чья магия была инструментом, оружием, частью его воли, это было хуже нападения.       Это было нарушение всех правил.       Последняя рана на его скуле стянулась. Диана отпустила его руку, как обожжённая, и отпрянула. Её собственные светящиеся прожилки погасли. Она чувствовала себя опустошённой, вывернутой наизнанку. И видела, как он поднимается на локте, его лицо искажено не болью, а чистой, бешеной ненавистью.       — Ты… толкнула меня, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучало самое настоящее, детское недоумение. — Ты встала перед этой… штукой.       — У тебя отличные навыки наблюдения, — проворчала Диана, н смотря ему в глаза.       — Ты спасла меня, — он выдохнул это слово, будто пробуя его на вкус. И оно оказалось горьким, ядовитым.       Диана подняла на него взгляд.       — И что? Хочешь сказать спасибо? Не надо. Мне просто нужен живой маг, чтобы выбраться отсюда.       Она увидела, как в его глазах вспыхивает знакомая искра. Не благодарность. Ярость. Чистая, незамутнённая. Ярость оскорблённого хищника, которого защитила та, кого он считал слабой.       — Ты думаешь, это меняет что-то? — прошипел он, и его пальцы, слабые, но всё ещё цепкие, впились ей в запястье — Ты думаешь, теперь у тебя есть надо мной власть? Что ты можешь кинуть мне это в лицо? «Я тебя спасла, Кай, теперь ты мне должен»?       — Как? — прошипел он. Его голос дрожал от непереносимого унижения. — Моя магия не работает. Моё бессмертие — пшик. А твоё… твоё колдовство из космического мусора работает? Ты что, внаглую починила меня? Кто тебе позволил?!       Он вскочил, шатаясь, но полный дикой энергии оскорблённого зверя. Он был цел. И он был в ярости.       — Я не просил тебя меня спасать! Я не просил эту… эту пародию на магию ко мне прикасаться! — Он выкрикивал слова, будто они жгли ему рот.       — А я не просила, чтобы ты совал свою гениальную морду в ту дыру! — крикнула она в ответ. — Ты бы сейчас был кровавым пятном на полу, если бы не мои «космический мусор»! Хочешь обратно? Давай, полезай туда снова, я посмотрю, как твоя первородная магия тебя выручит!       Они стояли друг напротив друга, дыша часто, как два избитых пса, готовых снова броситься в драку. Воздух трещал от напряжения.       Потом Кай резко отвернулся. Он провёл рукой по лицу, по тому месту, где секунду назад зияла рана. Кожа была гладкой. Его плечи слегка дрожали — от адреналина, от ярости, от осознания чего-то совершенно нового и пугающего.       Диана сглотнула ком в горле.       Он не простит. Никогда. Она спасла ему жизнь самым неподходящим для него способом — через тайну, через неконтролируемую силу, через прикосновение. И теперь он будет одержим этим. Не благодарностью. Жаждой разгадки и желанием стереть само воспоминание об этой слабости.       Воздух в пещере все еще вибрировал от отзвуков той... штуки. Давящая тишина была теперь не пустой, а настороженной, будто стены помнили искажение и ждали, не вернется ли оно.       — Любуешься своей работой? — его голос, хриплый, но уже с лезвием внутри, разрезал тишину. Он всё ещё не смотрел на неё, изучая свою идеальную кожу. — Превратила меня в свой личный проект по реставрации. Мило.       Диана оторвала взгляд от его спины, окинув взглядом камеру. Там, где было Нечто, осталось лишь пятно неестественно гладкого камня. Но по спине пробежали мурашки. Оно могло вернуться. Или появиться что-то другое.       — Сейчас не время для этого, Кай, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы в дыре, которую сами и создали. Здесь что-то есть. Оно нас чуть не…       — Оно нас чуть не убило? — наконец он обернулся. В его глазах не было страха. Было холодное, ядовитое веселье. — Меня оно чуть не убило. Тебя, судя по всему, даже не поцарапало. Интересный расклад. Значит, ты либо круче, либо… не вкусная.       Он сделал шаг в её сторону, всё ещё немного шатаясь, но его осанка кричала о вызове.       — Так что, раз ты такая умная… такая особенная… — он выдохнул слово с таким презрением, что оно обожгло, — почему бы тебе не сделать что-нибудь полезное? Например, не вытащить нас отсюда к чёртовой матери? А? Покажи, на что способна твоя магия.       Это была провокация. Голая и злая. Он и сам мог бы попытаться — его магия, хоть и дала сбой против Пустоты, всё ещё была мощной силой.       Но он был оскорблён.       Унижен.       И теперь ставил её в положение козла отпущения. «Раз уж ты всё исправила — исправляй и дальше. А я посмотрю, как у тебя получится. И если не получится — будет на кого свалить вину».       Диана почувствовала, как по щекам разливается жар. Не стыд. Гнев. Он использовал её попытку помочь как повод для новой игры, ещё более опасной.       — Я не «игрушка», — процедила она, сжимая кулаки. — И ты сам прекрасно знаешь, как отсюда выйти. У тебя магии больше, чем…       — Ага, магии, — перебил он, широко улыбаясь. Улыбка не добралась до глаз. — Которая оказалась бесполезна. А вот твоё… хотение… сработало. Так что, пожалуйста. — Он театрально взмахнул рукой в сторону свода пещеры, в тёмный провал, ведущий наверх. — Захоти нас отсюда. Жарко желай. Или ты только умеешь латать дыры в людях, когда они тебе не нужны?       Он ждал. Стоял, скрестив руки, с видом скучающего экзаменатора. Вся его поза говорила: «Ну, докажи, что ты не просто случайная мутация. Докажи, что ты стоишь того, чтобы я отложил решение разобрать тебя на запчасти».       Давление в пещере, казалось, сгустилось. Тишина давила на барабанные перепонки.       Диана посмотрела на высокий, почти недоступный потолок, потом на его насмешливую, бледную в полумраке физиономию.       Хорошо, — подумала она. — Хорошо, Кай Паркер. Ты хочешь шоу? Ты его получишь.       Она медленно подняла руку, не к потолку, а к нему. Пальцы смотрели прямо в его сторону.       — Знаешь, что я сейчас хочу? — её голос прозвучал тихо, но чётко. — Я хочу, чтобы ты заткнулся. И сделал то, что должен. Вытащил нас обоих. Потому что если эта штука вернётся, то следующий раз я могу и не захотеть тебя чинить. Может, я захочу посмотреть, как ты таешь, как воск.       Она увидела, как его зрачки резко сузились. Микродрожь пробежала по его скуле. Наконец, он фыркнул. Звук был сухим, раздражённым.       — О, угрозы. Как оригинально, — пробормотал он, но отвёл взгляд первым. Он повернулся к стене, отыскивая взглядом выступы. — Ладно. Элементарно. Следи и учись, Госпожа «Хочу».       Он щёлкнул пальцами. В этот раз не было показной мощи. Его магия вырвалась наружу не щупальцами, а сплошным, густым и темным потоком, похожим на жидкую тень. Она не рвалась вверх, а расползалась по стенам пещеры и потолку, сжимая каменную породу с тихим, угрожающим скрежетом. Камни смещались, трескались, сдвигались друг к другу. Это был не побег, а контролируемое обрушение.              Диана поняла его замысел слишком поздно. Пол под её ногами дрогнул и резко пошёл вверх, как лифт, выталкивая их к поверхности сквозь сужающийся каменный туннель. Свет дня, резкий и непривычный, ударил в глаза. Они стояли на травянистом склоне, а под ними, с грохотом и облаком пыли, вход в пещеру рухнул, намертво заваленный тоннами камня и сплетённой в узлы магией Кая.       Он даже не оглянулся на свою работу. Он смотрел на свои руки, медленно разжимая и сжимая кулаки, будто проверяя, на месте ли они.       Потом его взгляд упал на неё. Пустой. Оценочный.       Он рассмеялся. Коротко, сухо, беззвучно.       — Вау, — произнёс он, и в этом слове была целая вселенная презрения. — Ты… починила меня. Как сломанную игрушку.       Он отряхнулся с преувеличенной брезгливостью, будто стряхивал не грязь, а её прикосновение.       — Знаешь, что самое отвратительное? — Он подошёл так близко, что она почувствовала холод, исходящий от него. Его голос упал до шёпота. — Теперь я буду чувствовать эту… твою дрянь у себя внутри. Как таракана под кожей.       Кай отступил на шаг, и его выражение сменилось на ледяное безразличие.       — Всё. Уроки закончены. Условия — аннулируются.       — Подожди. Нам надо понять, что это была за сущность, — начала Диана, инстинктивно делая шаг вперёд.       — Нам? — грубо перебил он, и это прозвучало как хлопок двери. — Видишь ли, я пришёл к выводу. Ты — глюк. Мой личный, надоедливый глюк. А там - Он кивнул в сторону заваленного входа. —  новая игра. Без сантиментов и… лампочек       — И что? Ты теперь убьёшь меня? — вырвалось у неё, и тут же она пожалела, потому что в его глазах вспыхнула знакомая, ядовитая искорка.       — Убить половину населения? —  и в его тоне прозвучало искреннее, почти научное недоумение. — Это было бы… глупо. И скучно...Как выбрасывать редкий, но временно бесполезный компонент. Нет. Ты просто… вычеркнута. Я нашёл новую игрушку. Способ, как вернуть то, что принадлежит мне по праву. И он не включает в себя тебя.       Он уже повернулся, чтобы уйти, но на секунду задержался, бросив через плечо последнюю фразу, ровную и окончательную, как приговор:       — Выбирайся отсюда сама. Или не выбирайся. Справляйся. Мне всё равно.       Кай ушёл. Не быстро, а с той самой небрежной, уверенной походкой, которая у него была всегда. Он не оглянулся, не сделал паузу для драмы.  Она стояла на склоне, слушая, как его шаги затихают в лесу.       Диана не думала о пути, ноги сами несли её по старой дороге, ведущей из города, к мосту Викери.       Она подошла к перилам, туда, где когда-то оторвался кусок ограждения. Камень под её пальцами был ледяным и шершавым, впитавшим холод бесчисленных ночей. Она смотрела не на тёмную воду внизу, а сквозь неё, в тот вечер 2009 года, который изменил всё. Когда в аварии погибли родители Елены Гилберт, запустив череду событий, благодаря которым они с Паркером сейчас здесь- в мире тюрьме 1994.       — Зачем? — её голос прозвучал тихо, но чётко, потерявшись в шепоте воды под мостом. — Скажи. Зачем я это сделала?       Она ждала ответа, как будто тёмная вода внизу действительно знала его.       Не ради выгоды. Не потому, что он был ей «нужен». В тот миг, когда Нечто начало его разрывать, она увидела не Кая Паркера — циничного, опасного, вездесущего. Она увидела просто существо в агонии. И её тело, выдрессированное болью, среагировало раньше разума. Глупейший инстинкт. Спасти того, кто в спасении не нуждался и не просил.              Самое гадкое было в том, что он и не был монстром до конца. Кай просто… стал тем, кем его хотели видеть. Всю жизнь ему шептали на ухо: «Ты неправильный. Ты ошибка. Ты опасен». Сначала семья в лице отца и клана, потом весь мир. И он, в конце концов, надел эту маску — не просто надел, а врос в неё, сросся по швам. Его жестокость была доказательством. «Хотите монстра? Получите. Я буду самым страшным, каким только смогу». В этом не было наслаждения — только холодное, отточенное мастерство отчаяния. И в этом была его самая страшная, самая яростная сила.       Его отвергли так же, как однажды отвергли её. Только она часто думала, что всем было бы легче, если б её просто не стало. А он… он ненавидел. Ненавидел так ярко, так яростно, что эта ненависть стала его топливом. Он не сломался и не сдался — он ухватился за свою боль, за своё клеймо «монстра» и сделал из него оружие. И вместо того чтобы искать смерти, он цеплялся за жизнь с такой звериной силой, чтобы в отместку пережить их всех. Это было отвратительно. Это было больно смотреть. И это… восхищало. Потому что в этом была воля, которой ей самой так не хватало.       Но в пещере, когда они колдовали вместе, до того как всё пошло наперекосяк, Диана видела трещины в этой маске. Видела, как он замирал, когда их магии сплетались в унисон — не со злорадством, а с немым удивлением, будто обнаружил, что может создавать, а не только разрушать. Видела, как он отводил взгляд после особенно едкой шутки, будто проверял, не задел ли он слишком сильно — слабый отголосок чужой, давно забытой боли. Под маской хищника был не «просто парень», а сломанный механизм, которому когда-то намеренно сбили настройки. И он так привык к своей поломке, что любое напоминание о возможности работать иначе воспринимал как личное оскорбление.       И это делало его предательство — этот лёд, это «вычеркнута» — невыносимым. Он мог бы. Он мог бы. У него были все данные, чтобы быть не просто разрушительной силой, а силой. Точкой. Но когда она, своим спасением, своей неправильной магией, ткнула его в эту возможность, он предпочёл сжечь всё дотла. Вернуться в свою удобную, предсказуемую роль монстра, которого все боятся. Назвать её «глюком» и уйти. Это было хуже, чем трусость. Это было духовное самоубийство. И от этого зрелища её собственный гнев закипал с новой, леденящей силой.       Гнев, в котором вдруг родилось странное, твёрдое решение. Если он, сломанный до основания, нашёл в себе силы не просто выжить, а яростно жить, мстить, доказывать — то что мешает ей? Ей, у которой есть братья, которые, пусть с опозданием, но ищут её? Ей, у которой теперь есть эта странная, своевольная сила?       Он выбрал бегство в свою старую боль. Ладно.       А она выберет движение вперёд. Без него. Сквозь него, если понадобится.       Ветер донёс запах далёкого влажной земли и сосен.       — Пошёл ты, Паркер, — тихо сказала она в наступающую ночь. Пошёл ты со своей показной жестокостью, которая прикрывает один только страх. Я не твоя слабость. Я не твой «глюк».       Она выжила в аду, который устроил ей человек. А он не смог пережить минуты, когда ей пришлось быть сильнее. Жалко.       Он думал, что оставил её здесь гнить в собственном унижении? Ошибся.       То, что было в пещере… оно было важно. Оно заинтересовалось ею. И оно заинтересовало его больше, чем их странный, изломанный альянс.       Нужно узнать, что это. И нужно узнать первой.       Она оттолкнулась от леденящего камня, чувствуя, как холодная ясность наполняет её. Она развернулась спиной к пропасти и призракам. Её шаги по асфальту моста отдавались твёрдым, чётким стуком. Она шла не за утешением. Она шла за оружием. За информацией. Вода под мостом продолжала свой бесконечный шепот, но теперь в нём Диана слышала уже не вопрос, а вызов. Он был не плохим. Он был сломанным. И сломанные вещи, как она знала, бывали опаснее откровенного зла. Потому что в них ещё теплился шанс. Или приманка.

***

      Кай уходил, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Каждый шаг отбивал в висках один и тот же ритм: Сла-бее. Сла-бее. Сла-бее.       Она его оттолкнула. Отшвырнула. Как тряпку. Как ничего не значащее препятствие. И он не смог ей помешать. Он лежал на камнях, истекая собственной силой, пока какая-то девочка-полукровка с магией из космического мусора вставала между ним и концом света.       Ярость была чистой, белой, ослепляющей. Она жгла его изнутри, выжигая всё остальное. Он ненавидел её за то, что она видела его беспомощным. Ненавидел её магию, которая сработала там, где его собственная дала сбой. Ненавидел её руки на своей коже, которые посмели его чинить, как вещь.       Он сел за руль, вырвал машину с парковки и вдавил педаль газа в пол. Деревья за окном слились в тёмную стену. Он должен был уехать. Дальше. Быстрее. Забыть.       Но под рёв двигателя, под гул крови в ушах, прорывалось что-то ещё. Что-то липкое и противное, что он не мог заткнуть.       Это было… ощущение.       Её руки, вцепившиеся в него. Не с насилием, а с силой. Не чтобы причинить боль, а чтобы оттащить от смерти. Всю свою жизнь Кая касались, чтобы причинить вред, наказать, использовать или поглотить. Даже те редкие, смутные воспоминания из прошлого, что всплывали обрывками, были отравлены ложью и конечным предательством.       А это прикосновение было другим.       Оно было безоговорочным. Глупым. Самоубийственным. И от этого — настоящим.       И это сводило его с ума сильнее любой ярости. Потому что это ему… понравилось? На каком-то глубоком, животном уровне, который он давно закопал под тоннами льда и сарказма, это прикосновение отозвалось тихим, предательским эхом облегчения. Кто-то меня держит. Кто-то не даёт упасть.       И он возненавидел это чувство ещё яростнее, чем её саму. Потому что оно было слабостью. Потому что оно делало его уязвимым. Потому что если он позволит себе захотеть этого снова, это будет конец.       Он Кай Паркер. Он сифон. Его природа — брать, а не получать. Разрушать связи, а не создавать. Любая близость для него — яд. Любое доверие — ловушка.       А она, своим идиотским, героическим поступком, ткнула его мордой в возможность другой реальности. И от этого он лез на стену.       — Вычеркнута, — прошипел он в темноту, но слова уже звучали пусто.       Но он не вычеркнул. Он сбежал. Как трус. Потому что не мог вынести ни её взгляда, полного этой новой, неудобной правды, ни тишины, которая наступала теперь в его голове. Тишины не одиночества — а отсутствия. Отсутствия её едких ответов, её вызова, её… присутствия.       Он мчался по шоссе, но знал — это бег по кругу. Он увозил с собой её магию под кожей и это новое, гложущее знание: где-то там, в его мире, есть та, кто видела его сломанным и не отвернулась. Которая коснулась его не для того, чтобы взять, а чтобы дать.       И это делало её самой опасной вещью, с которой он когда-либо сталкивался. Потому что он не знал, как с этим бороться. Не знал, как убить в себе это тихое, голодное желание повторить этот миг — но уже без страха, без боли, просто… чтобы почувствовать снова.       И эта незнакомость, эта беспомощность перед собственной искажённой потребностью, злила его больше всего на свете.       Кай ехал всю ночь. Движение было медитативным, почти гипнотическим. Шоссе в этом срезе 1994 года было почти пустынным, лишь изредка попадались брошенные машины с пустыми баками. Он проехал мимо знака «Добро пожаловать в Мистик Фоллс», оставшегося в зеркале заднего вида, и почувствовал не облегчение, а лишь смену декораций.       Он увозил проблему с собой.       Под утро он свернул в первый попавшийся мотель у трассы — «Санрайз» или что-то в этом роде. Выцветшая вывеска, ряд одинаковых дверей под навесом. Безликое, ничейное место. Именно то, что нужно. Он просто взломал замок магией. Дверь открылась. Он вошёл в затхлый полумрак.       Комната пахла старым ковром, сигаретами и тоской. Он включил свет — желтоватый, мертвенный свет от дешёвой люстры. Идеально.       На следующее утро он стоял в крошечной, облупленной ванной этого номера. Глаза в мутном, покрытом пятнами зеркале над раковиной были пустыми. Отражение казалось чужим, как будто смотрящим на него из другого, столь же пустого мира. Тот же Кай Паркер.       Ничего не изменилось.       Ложь.       Всё изменилось.       Он чувствовал это каждой клеткой. Под кожей, там, где раньше текла только его собственная, знакомая, хищная сила, теперь сидел чужеродный холодок. Остатки ее магии. Тихая, упрямая, не поддающаяся контролю. Она не давала о себе знать болью или зудом. Она просто была. Напоминанием. Следом.       Её магия. Неправильная. Не колдовство, не заклинание. Нечто примитивное и невероятно мощное одновременно. Желание, ставшее силой.       Он ломал голову над механизмом, прокручивая тот момент в пещере снова и снова, как заезженную пластинку. Воздух, который схлопнулся. Пространство, которое подчинилось грубому приказу её воли. Как? По каким законам? Это нарушало всё, что он знал о магии, о природе вещей. Это было… оскорбительно. И безумно интересно. Мысль о том, чтобы разобрать эту её силу на части, понять, как она устроена, заставить её служить ему — эта мысль была единственным глотком знакомого, комфортного азарта.       Но тут же, как пощёчина, приходило воспоминание о её лице, когда она его чинила. Сосредоточенном. Серьёзном. Без капли торжества, только усталое «нужно было». Его рука сжалась в кулак сама собой.       Раздался звонкий, влажный треск. Зеркало перед ним превратилось в паутину трещин, исказив его отражение на десяток разных, кривых лиц. Кровь закапала с его костяшек на белую раковину. Боль была острой, чистой, знакомой. Его боль. От его действия.       Он смотрел на разбитое стекло, на своё раздробленное лицо, и вдруг понял, что думает о ней. Снова. Какой была бы её реакция, увидь она это? Пожала бы плечами и сказала что-нибудь вроде «идиот»? Или… снова протянула бы руку, чтобы исправить?       Этот вопрос — эта навязчивая, липкая мысль о ней — вонзилась в мозг, как заноза. Он поймал себя на этом и ярость вспыхнула с новой силой, жарче и чернее, чем от разбитого зеркала.       — О чём ты ,черт возьми, думаешь? — зашипел он на своё отражение. — Думать нужно о себе. Только о себе. О плане. О силе. О том, как всё забрать обратно.       Она — помеха. Побочный эффект. Глюк. Он должен вычеркнуть её не только из своей жизни, но и из своих мыслей. Выжечь это воспоминание о её прикосновении, о её взгляде, о том, как её магия вошла в него без спроса.       Он схватил полотенце, грубо обмотал окровавленную руку, не глядя. Боль была хороша. Она возвращала его в реальность. В ту реальность, где он был один, где он контролировал всё, включая причиняемую себе боль.       Но когда он вышел из ванной, тишина в комнате снова оказалась слишком громкой.       И в этой тишине, поверх гула в ушах, снова отозвался эхо её голоса: «Заткнись. Ты сейчас умрёшь, а потом будешь орать на меня. Выбери что-то одно».       Он выбрал ярость. Всегда выбирал ярость. Это было безопасно. Это было его.       Только теперь, в самой глубине, под всеми слоями гнева и ненависти, таилось крошечное, предательское сомнение. Что, возможно, был и другой выбор. И этот выбор пахнет её кожей, ее духами, смешанными с пылью пещеры, и отдаёт ледяным покалыванием магии, которая пришла не забрать, а дать.       И хуже всего было то, что его разум, всегда работавший с чудовищной чёткостью, начал выдавать невозможные, сбоившие данные.       Данные типа: «Рядом с ней тишина в голове была другого качества. Не пустая. Наполненная».       Или: «Когда она смотрела на него с тем вызовом, мир вокруг приобретал резкость, будто до этого он жил в тумане».       И самое предательское: «Без её сарказма, без её взгляда, отслеживающего каждый его жест, без этой изматывающей, живой игры — стало… скучно. Невыносимо скучно. Как будто кто-то выключил цвет».       Он сжал повязанное полотенце так, что боль пронзила руку с новой силой. Нет. Это не желание быть с ней. Это химическая реакция на стресс. Это зависимость от нового, интересного стимула. Как от новой игрушки. Вот и всё.       Но тогда почему мысль о том, чтобы найти её прямо сейчас, вернуться и просто… стоять рядом, молча, не убивая и не спасая — почему эта мысль пронеслась в голове с такой ясностью, что он буквально почувствовал, как сжимаются мышцы спины, готовясь развернуться и пойти?       Он зажмурился, пытаясь стереть этот образ. Вместо него возник другой: он возвращается. Она стоит на том же склоне. Поворачивается. И в её глазах нет ни радости, ни удивления. Только холодная, знакомая насмешка. «Что, не выдержал?»       Этот мысленный удар был почти физическим. Вот оно. Вот почему нельзя. Потому что она увидит. Увидит эту слабость. И использует её. Или, что хуже, посмотрит с жалостью. И тогда ему придётся убить её. По-настоящему. Чтобы стереть этот взгляд и ту часть себя, которая его допустила.       Желание быть рядом превратилось в комок ледяного стекла в горле. Оно царапало изнутри, вызывая новую волну ярости — но теперь уже ярости на самого себя.       «Вычеркнута», — повторил он шёпотом, уже не как констатацию, а как заклинание, мантру против собственного сбоящего мозга.       Он будет против неё. Он сделает так, чтобы их следующая встреча была войной. Потому что войну он понимал. Войну он мог контролировать. Война не требовала от него ничего, кроме ярости и силы. А всё остальное… всё остальное было ловушкой, пахнущей её духами и пеплом.       Но даже сейчас, глядя на пустую кровать в номере мотеля, он с отвращением осознавал, что предпочёл бы слышать сейчас её дыхание во сне — даже злое, даже недовольное — этой гробовой тишине. И это знание было самой страшной раной из всех, потому что исцелить её могла только она, а подпустить её близко для этого значило подписать себе смертный приговор.

***

      Следующим утром Диана сидела в библиотеке особняка Сальваторе. Пыль витала в лучах предобеденного солнца. Перед ней лежала невзрачная, потрёпанная тетрадь в кожаном переплёте. На внутренней стороне обложки — выцветшими чернилами: «Маргарет Паркер. Наблюдения ».       Тетка Кая. Та самая, чью «бутафорскую магию» он с таким презрением высмеивал. Диана помнила его слова: «Она думала, что может колдовать травами и стишками. Мило. Выбрось, это мусор».       Но что-то заставило её не выбросить. Может, скука. Может, упрямство. А может, тонкий, отдающий маниакальностью почерк Маргарет, который был так странно… знаком.       Она листала страницы. Записи о травах, о фазах луны, о снах. И вдруг — резкий переход. Почерк стал нервным, рваным.       «Отец был прав, называя это демонами. Но он ошибался в сути. Это не духи зла. Это… гости. Из мест, где другие законы. Их плоть — не плоть. Их магия — не наша магия. Наше колдовство скользит по ним, как дождь по стеклу. Они едят не плоть. Они едят саму ткань мира. Оставляют после себя НИЧТО.»       Диана замерла, пальцы вцепились в бумагу.       «Джозеф (прим.: вероятно, Джозеф Паркер, их общий предок) нашёл в старых свитках отсылки. Говорят, что раз в несколько столетий рождается дитя с магией, которая тоже не от мира сего. Не от природы, не от заклинаний. Как искра от чужого костра. Её называют «космической кровью» или «осколком иной реальности». Только такая сила может заделать разрывы, которые они оставляют. Только воля, соединённая с этой чужеродной искрой, может сказать им: «НЕТ». «Но где искать такое дитя? И как отличить его от простой аномалии?»       На этом запись обрывалась. Следующие несколько страниц были вырваны. Аккуратно, лезвием.       Диана сидела неподвижно. В ушах стоял звон. «Искра от чужого костра». «Осколок иной реальности». «Космическая кровь».       Это было про неё. До последней запятой. И Кай… Кай знал? Или нет?                    Первой мыслью, горячей и необдуманной, было — найти его. Сейчас же. Ткнуть ему в лицо этой страницей и закричать: «Ты знал! Ты чертовски знал, что я не «глюк»! Ты с самого начала это знал!»       Она представила его лицо. Он бы поднял одну бровь. «О, ты прочла сказки тётушки Марго? Мило. И что?» — сказал бы он, но в его глазах промелькнула бы не насмешка, а что-то иное. Острый, хищный интерес. «Значит, твоя дрянь оказалась не такой уж дрянью. А как насчёт того, чтобы проверить теорию?»       И они бы снова оказались в одной комнате. Он — расчётливый, холодный, выжидающий. Она — полная ярости от его манипуляций, но… вовлечённая. Заинтересованная. Живая. Без него библиотека казалась музеем. С ним она мгновенно превращалась в лабораторию, поле боя, игру, где на кону была разгадка самой её сути.       Она с отвращением отбросила дневник на стол. Ей было скучно. Невыносимо, по-детски скучно без его провокаций, без этого постоянного чувства, что её держат на грани. Без возможности бросить ему вызов, который он примет с той самой, ядовитой усмешкой.       «Прекрати», — приказала она себе, вставая и начиная метаться по комнате. «Он тебя использовал. Он дал тебе это, как дают крысе лабиринт, чтобы посмотреть, как она будет бегать. Он вычеркнул тебя. Ты — его эксперимент, который вышел из-под контроля».       Она подошла к окну, глядя на пустой сад. Дневник Маргарет Паркер лежал на столе, как мина замедленного действия.       Диана медленно повернулась и посмотрела на дневник. Предвкушение, острое и холодное, сменило скуку. Он думал, что ведёт игру. Что он — учёный, а она — образец. Хорошо, Кай Паркер. Ты дал мне инструкцию к самой себе. Спасибо. А теперь надо действовать первой.       Через 3 дня. Все также 10 мая 1994г.       Три часа ночи. Абсолютная, гробовая тишина его спальни была той самой роскошью, которую Кай Паркер ценил больше всего. Темнота за его закрытыми веками была плотной и безопасной.       Щелчок выключателя прозвучал как выстрел.       Он ахнул, не от боли, а от шока. Яркий, безжалостный свет врезался в его зрачки, заставив их судорожно сжаться. Он резко зажмурился, морщась, лицо исказила гримаса чистого, животного раздражения.       — Паркер!