Часть 20.Урок 9 Враги Nirvana ... или глава , где мы идем в дом Паркеров

Красоту трудно переносить. Бог знает почему. Дж.Д. Сэлинджер "Над пропастью во ржи"       Они летели в Орегон по двум причинам. Первая была очевидна: как заявил Кай, в доме его семьи лежали «необходимые ещи». Вторая причина стала ясна Диане, едва они оказались на небольшом частном аэродроме.       Кай вёл частный самолет с показной, почти театральной лёгкостью - это была демонстрация.       — За восемнадцать лет можно многому научиться, — бросил он, едва они оторвались от земли, его голос звучал чуть громче из-за гула двигателей. — Особенно если есть доступ к правильным учебникам и… мотивация.       Он не просто пилотировал. Он управлял, его движения у кабины были плавными и уверенными, будто он чувствовал самолёт продолжением своей воли. Диана молча наблюдала. Она видела, как он наклонял голову, будто прислушиваясь к гулу мотора, как его пальцы скользили по рычагам — без суеты, с хирургической точностью.       Для Дианы, чьё выживание строилось на чтении истинных намерений за масками, это был красноречивый спектакль. Он не просто хотел добраться до пункта назначения. Он хотел, чтобы она видела его контроль. Это было сообщение: Смотри, что я могу. Смотри, как далеко я ушёл от того парня из заточения. Я не просто выжил. Я приобрёл силу, и она в том, как я контролирую сложные системы — будь то машина или магия.       Она отметила про себя эту редкую, почти подростковую потребность блеснуть — ту самую уязвимость, которую он тщательно скрывал под слоями сарказма.       Когда они приземлились, и он, заглушив двигатели, обернулся к ней, в его глазах читалось молчаливое ожидание оценки. Она ничего не сказала, лишь слегка кивнула, но и этого было достаточно.       - Многие знаменитости любят этот штат. Говорят, здесь легко затеряться. Или спрятать то, о чём не хочется вспоминать. Папаша, должно быть, считал это плюсом. - сказал Кай когда они пересели в машину.       — Двадцать минут до дома, — произнёс он уже ровным, деловым тоном.       И через указанное время машина действительно остановилась у тротуара, будто для обычного визита.       Дом был таким, каким его, должно быть, описывали в газетах — безупречным.       Изумрудный газон, подстриженный с математической точностью. Пышные кусты у крыльца, источающие тяжёлый, приторный аромат. На лужайке, точно вчера оставленные, лежали игрушки: детская коляска для кукол, опрокинутая на бок, и мяч, закатившийся под куст гортензии.       Белоснежные ставни, свежеокрашенная скамейка.       Картинка из рекламы мыла или каталога семейного счастья. Ничто — абсолютно ничто — не кричало о том, что случилось здесь ночью 9 мая 1994 года.       Кай выключил зажигание. В внезапной тишине зазвучало назойливое жужжание шмеля, порхавшего над клумбой.       — Обычно это место скрыто от посторонних глаз, — произнёс он, его голос был ровным, как поверхность воды в стеклянном сосуде. — Скучные защитные чары, иллюзия пустого участка… Но раз уж зрителей не осталось, правила можно отменить. Заходи. Смотри под ноги.       Он вышел. Диана последовала а ним.       Тёплый майский воздух был сладок и густ от цветущей сирени. Пахло детством, которого у неё не было, и миром, который для семьи Паркеров закончился день назад.       Кай толкнул парадную дверь — белую, с блестящей латунной ручкой . Она отворилась беззвучно, впуская их в прошлое.       Контраст ударил не по глазам, а по нутру — глухой, тяжелой волной. Полдень, яростный и безжалостный, врывался в гостиную сквозь высокие окна, заливая пространство слепящим, пыльным золотом. Потоки света резали комнату на части, и в мириадах пылинок, танцующих в этих лучах, словно отражалась и дробилась сама немыслимая история.       Солнце не скрывало следов — оно лепило их из тени, делая каждый отчётливее и безжалостнее.       Диана медленно переступила порог. Её взгляд, привыкший читать пространство как карту угроз, скользил по этой немой, залитой солнцем пьесе, восстанавливая сцену за сценой.       Её собственный ад у Уитмора был стерильным, белым, тихим. Этот был — громким, бытовым, цветным. И от этого — невыносимо более чудовищным.        Бита. Нож. Верёвка.       И… её глаза нашли стеклянную раздвижную дверь в гостиной. За ней, под палящим солнцем, мертвенно сияла бирюзовая гладь бассейна. Вода была неподвижна, чиста и обманчиво безмятежна. Финальный акт.       Дорожка следов от двери… кто-то рванулся к выходу. Не добежал. Падение у лестницы… удар? Бита.       Её взгляд поднялся выше, к стене. Артериальные брызги. Высоко. Острый предмет. Нож. Тот самый охотничий нож, что он воткнул в Джо.       Беспорядок был не хаотичным, а выразительным. Ковёр у дивана был смят и сбит в неестественную складку. Лёгкий столик из светлого дерева лежал на боку, а вокруг него рассыпались осколки вазы и иссохшие, превратившиеся в прах тюльпаны.       На полу, у камина, одиноко валялась крошечная лодочка из парусины — чья-то игрушка. И повсюду — эта густая, выжженная тишина. Она впитывала звук их шагов и дыхания, как сухая губка. Это была тишина места, где крик уже отзвучал, а его форма навсегда отпечаталась в воздухе.       И тогда она увидела верёвку.       Она свисала с дубовых перил на втором этаже, толстая, плетёная, хозяйственная. Её оборванный конец почти касался пола внизу. На том месте, где должна была затягиваться петля, было тёмное, въевшееся в волокна пятно.       Диана застыла, глядя на него. Предсмертная агония через повешение. Медленная. Осознанная. Солнечный луч золотил грубые волокна, делая этот инструмент смерти почти будничным.       Её мысли разрезал его голос. Он стоял у стеклянной двери, спиной к ней, созерцая бассейн.       — Агония — интересная штука, — сказал Кай, не оборачиваясь. В его голосе слышался чистый, ненасытный интерес. — Всё внутри борется, хотя конец уже предрешён. Организм цепляется за жизнь с такой… животной, неприличной силой. Лёгкие рвутся на части, чтобы вдохнуть последний раз. Грубая биология без прикрас. Видела такое вблизи?       Он наконец повернулся. Его лицо было спокойной маской, только в серо-голубых глазах горел тот самый холодный, ненасытный интерес. Он ждал ответа не как сообщника, а как учёный, проверяющий гипотезу на равном.       Диана медленно перевела на него взгляд. В её глазах не было ни ужаса, ни осуждения. Лишь тот же плоский, аналитический холод.       — Наблюдала, — сказала она ровно, отчеканивая слова. — При повешении сознание гаснет через шесть-семь минут, если не сломаны шейные позвонки. Для того, кто в петле, это вечность. Ты констатируешь факты или любуешься?       Уголок его рта дёрнулся.       — Факты — это всё, что имеет значение. Джоуи, к примеру, этого не понял. Решил, что бита даёт ему силу. Глупо.       — А тот, в бассейне? — её взгляд снова упёрся в сияющую, безмятежную голубизну за стеклом.                     Кай вздохнул, с выражением человека, которому напомнили о досадной оплошности.       — Младшенький. Решил, видимо, устроить шоу. Я его оставил напоследок — думал, хоть один в семье будет умным и примет правила игры. Ан нет. Барахтался, как… — он поискал сравнение, — как котёнок, которого первый раз сунули в ванну. Всё время потратил, весь график сбил. Неблагодарность чистейшей воды.       Он отвернулся и подошёл к каминной полке. Его шаги глухо стучали по паркету в звенящей тишине.       На полке, под тонким слоем пыли, стояли фотографии.       И тогда она увидела их.       В рамках застыли улыбающиеся лица. Семья. Отец с жёсткой, неулыбчивой складкой у рта. Мать с тёплым, но до смерти уставшим взглядом. И дети. Так много детей.       Вот Джоуи, старший после Кая и Джо, на выпускном — широкоплечий, с простодушной улыбкой.       Вот Джо — живая, с сияющими глазами и рукой на плече у кого-то из малышей. Лив? Люк? На старом снимке близнецам около двух лет, они смеются в одинаковых свитерах.       А вот и общее фото: вся семья. И Кай. Он стоит с краю, его улыбка вымучена, а взгляд устремлён куда-то мимо объектива.       Отделённый.       Даже здесь.       На полу, у подножия камина, валялась ещё одна рамка. Стекло было треснувшим, и по нему, как чёрная слеза, стёк и застыл бурый ручеёк. Диана наклонилась. Под стеклом — детский рисунок. Кривые домики, жёлтое солнце, фигурки-человечки. Подпись корявыми каракулями: «Для мамы и папы от Лив и Люка».                    Кай взял с полки небольшой потёртый кожаный футляр. Стряхнул пыль.       — Джо их скрыла, — сказал он, следя за её взглядом. Голос стал тише, но не мягче. — Истекала кровью, а всё равно бормотала заклинание. Пообещала слиться, лишь бы я отстал. — Он фыркнул. — Глупые сантименты.       — И ты поверил? — спросила Диана, не отрывая глаз от детского рисунка.       Он медленно обернулся. Солнечный луч, пробившийся сквозь пыльное окно, упал прямо на его лицо, выхватив из полумрака каждую черту, каждый холодный уголок.       — Я дал шанс, — произнёс он чётко, отчеканивая каждое слово, будто вбивая гвоздь. — Она его упустила. В итоге все проиграли. Все. — Он сделал паузу, и его глаза, цвета промёрзшего неба, впились в неё. — Тебя трогает эта картинка? Эти милые рожицы с их ухоженным газоном?       Диана отвела взгляд от разбитой рамки и встретила его. В её собственном взгляде не было ни жалости к тем детям, ни страха перед ним. Была лишь усталая, беспощадная ясность.       — Меня трогают только живые, Паркер. Мёртвые — это уже данные. Как и этот дом. На его губах, наконец, проступила улыбка. Узкая, ледяная, без единой искры тепла.       — Браво, — прошептал он почти с нежностью. — Моя ученица начинает мыслить категориями эффективности. Поразительный прогресс.       Он двинулся к выходу, его тень скользила по следам на полу, сливаясь с ними. На пороге он остановился, оглядывая комнату в последний раз. Его взгляд, холодный и всевидящий, скользнул по верёвке, по брызгам на стене, по сияющему бассейну, по застывшим улыбкам на камине.       В горле у Дианы встал ком. Не сентиментальности. Горячего, яростного осознания. Это не были абстрактные «жертвы». Это были дети, которые рисовали кривое солнце. Братья и сёстры, у которых были свои шутки, ссоры, своя жизнь, втиснутая между школой и этим камином. И он всё это стёр. Аккуратно, методично, здесь, в этой самой комнате, залитой обманчивым майским светом.       Она подняла взгляд. Кай стоял посреди гостиной, уже спиной к ней, будто созерцая лестницу, ведущую наверх. Его фигура в этом залитом солнцем хаосе казалась не просто инородным телом, а его стержнем, главным элементом и архитектором кошмара.       Солнечный луч падал прямо на него, золотя пыль на его плечах, но словно не в силах было его согреть — лишь оттеняя ледяное, нерушимое одиночество.       Кай не обернулся, когда заговорил.       — Ты идёшь, или дальше на фотки пялиться будешь? — его голос, сухой и ровный, вернул её из оцепенения. — Мне нужно кое-что на втором этаже. Если, конечно, тебе не скучно.       Не дожидаясь ответа, он направился к лестнице, аккуратно перешагнув через то самое широкое тёмное пятно у первой ступеньки. Он шёл вверх, не глядя на свисающую верёвку, как будто её просто не существовало.       Диана, сделав последний взгляд на разбитую рамку с рисунком, последовала за ним.       Деревянные ступени тихо скрипели под их весом. На стене вдоль лестничного марша висели ровные ряды семейных фотографий в одинаковых рамках — школа, выпускные, каникулы. Улыбки становились всё более натянутыми по мере взросления детей. Кай не смотрел ни на одну.       Он остановился перед последней дверью в конце коридора. Она была приоткрыта. На ней висела самодельная табличка из картона: «Кай. Вход воспрещён. Особенно Джоуи». Кто-то позже вывел чёрным маркером: «СЕРЬЁЗНО».       — Ну? Заходи, — он посторонился, жестом приглашая её войти первой. — Покажи, как быстро ты читаешь человека по его хламу.       Диана переступила порог. Комната дышала затаённым высокомерием.       Это была комната парня 90-х годов, который был убеждён, что умнее всех в радиусе ста миль.       Стены были оклеены обоями в тёмно-синюю вертикальную полоску — скучновато, но строго, не как детские обои. Над кроватью вместо постеров с рок-группами висела большая, стильная репродукция «Сотворения Адама» Микеланджело. Не потому что Кай ценил искусство, а потому что фреска идеально иллюстрировала почти божественное стремление к знанию, к власти, к пробуждению силы. Ирония, должно быть, тешила его.       Музыкальные предпочтения выдавали тот же снобизм. На полке рядом со стереосистемой лежали кассеты и диски: мрачный, интеллектуальный готик-рок The Cure, бунтарский панк The Velvet Underground, сложные, странные альбомы Pixies. И даже была "классика" - в виде Pink Floyd. Ничего мейнстримового, ничего простого. Музыка для тех, кто «понимает».       Но главное рассказали книги и бумаги.       Книжная полка была безупречно организована. На одной стороне — учебники: «Анатомия Грея», «Основы хирургии Сабистона», «Патологическая физиология». На корешках некоторых стоял штамп библиотеки Oregon Health & Science University (OHSU). Рядом лежали конспекты в плотных папках. Диана мельком увидела размашистый, уверенный почерк, схемы, напоминающие скорее магические круги, чем строение органов, и пометки на полях: «Проверить на практике?», «Слишком медленно», «Неэффективно».       На письменном столе, рядом с громоздким компьютером, стояла настольная лампа с зелёным стеклянным абажуром, освещавшая разложенные материалы.       Диана увидела брошюру университетской программы по хирургии OHSU, с маркером выделенный раздел об «исследовательских возможностях». Рядом — стопка научных статей по регенерации тканей и несколько чистых бланков для отчётов. Всё говорило о системном, амбициозном уме, движимом холодным любопытством.       Но именно детали заставляли холодеть.       На отдельной полке, как трофеи, стояли предметы, не имевшие отношения к медицине: несколько идеально отполированных чёрных обсидианов, старый, потрёпанный фолиант на латыни без обложки, и тот самый разобранный механизм карманных часов, детали которого лежали на бархатной подложке с хирургической точностью.       На стене над этим «алтарём» был приколот лист бумаги с наброском сложного магического символа, а под ним — схематичное изображение человеческого сердца, с точками входа, помеченными как «зоны максимального выброса».       Это была комната не студента-медика. Это была комната исследователя, для которого человеческое тело и магическая сила были одинаковыми полями для эксперимента.       Порядок здесь был не для уюта, а для контроля. Каждая вещь на своём месте, потому что хаос в мыслях недопустим.       Кай вошёл следом, закрыв дверь.              Диана коснулась пальцем корешка его книги.       — Медицинский... Неожиданный выбор для того, кто в итоге всех порежет.       — Выбор? — Он фыркнул. — Понравилась моя попытка вписаться в систему? — спросил он, и в его голосе прозвучала знакомая, ядовитая сладость. — Отец считал, что гениальность нужно направить в «конструктивное» русло. А раз уж его золотая девочка, Джо, выбрала медицину, то и мне было… настоятельно рекомендовано последовать её примеру. Чтобы было, знаешь ли, кому за мной в университете присматривать.       Диана видела картину без пояснений: отец, пытающийся контролировать «бракованного» сына, привязав его к безупречной дочери. Джо — и куратор, и надзиратель, и живой пример того, каким он должен был быть.       — И как? — спросила она ровно, глядя на подписи. — Присматривала хорошо?       — Отец был тщателен до тошноты, — Кай с отвращением покрутил в руках учебник. — Наши расписания совпадали. Хорошо, что разные группы, но одна лаборатория. Даже библиотечные карточки связал! Я не мог взять книгу без одобрения сестренки. Чувствовал себя не студентом, а собакой на поводке, которого выводят на прогулку между лекциями по анатомии.       — И? — спросила Диана. — Не прижилась?       — Джо верила в диагнозы по учебнику. В то, что всё можно починить, если действовать по правилам. — Он щёлкнул страницей, показывая подробный разрез сердца. — Она даже вела за меня конспекты. Аккуратнее моих. Думала, если я буду окружён правильными книгами и правильными людьми, это как-то… исправит неправильную основную деталь. Меня.       Он отложил книгу и посмотрел на Диану, и в его взгляде теперь не было насмешки, только холодная, чистая констатация.       — Проблема в том, что когда ты с детства знаешь, как всё устроено внутри — не только физически, — все эти правила начинают казаться… смешными. Ненужными. Как если бы тебя заставили собирать пазл по инструкции, когда ты и так видишь картинку. А потом ещё и ругают за то, что ты собрал его слишком быстро и не так, как все.       Он обвёл рукой комнату, этот музей вынужденной нормальности.       — Всё это — её старания. Книги, расписание на стене, даже этот унылый постер, который должен был «успокаивать». Она пыталась создать для меня клетку по образцу своей. Думала, что если клетка будет выглядеть правильно, то и птица в ней станет петь, как все.       Диана молча слушала, соединяя точки. Учебники, подписанные в один день. Идеальный порядок, который кричал о внешнем контроле. История о «нестабильном состоянии», за которым нужно присматривать.       — И что же случилось? — спросила она тихо. — Птица устроила бойню в клетке?       — Птица просто поняла устройство замка, — его голос стал тише, почти задумчивым. — Анатомия. Первый труп в морге. Ты когда-нибудь держала в руках человеческое сердце? Настоящее, не в теле? Это просто мясо. Насос. Сложный, но всего лишь механизм.       Он посмотрел на свои руки, медленно сжал кулак.       — И я понял: это единственное, что имело смысл. Не их скучные протоколы о спасении. А сама ткань. Кость, мышца, сосуд. Как всё устроено. Где проходит грань между «работает» и «не работает». — Он поднял на неё взгляд, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный, хищный интерес. — Медицина не научила меня лечить, Диана. Она дала мне самую подробную в мире карту поломок. И показала, насколько это просто — перейти от диагноза к… демонтажу. Особенно если у тебя в крови уже есть тяга вытягивать из всего суть.       Он оттолкнулся от стола.       — А потом был тот случай в лаборатории. Не со мной. С другим студентом, который решил, что может меня унижать. — Кай пожал плечами, как будто говорил о пустяке. — Я просто наглядно показал ему, как работает психосоматика. Без скальпеля. Он сам себя довёл до такого состояния, что его увезли на скорой. Джо пыталась всё объяснить, выгородить меня. Но для них это стало последним доказательством: деталь не вписывается в механизм. Её выбросить.       — Тебя выгнали, — констатировала Диана.       Мгновение Кай смотрел на неё, и в его глазах вспыхнуло что-то почти похожее на признательность. Она поняла. Без лишних вопросов, без осуждения. Она увидела механизм и назвала его.       — Оставили, — подтвердил он сухо. — С рекомендацией «сосредоточиться на собственном психическом здоровье и дистанцироваться от источников нездорового влияния». Они вычеркнули меня из своего правильного мира. А я… — он широко развёл руки, будто заключая в объятия и комнату, и весь дом, и тишину внизу, — я просто принял их вердикт как руководство к действию. Раз я не вписываюсь в их систему, значит, моя система будет единственной, которая имеет значение.       Он оттолкнулся от стола, и этот резкий, почти агрессивный жест поставил точку в его монологе. Его взгляд, секунду назад отстранённый, сфокусировался на полках с холодной деловитостью.       — Всё, что было здесь ценного, — не в книгах, — Только знание, что самый эффективный способ разобрать систему — понять, как она устроена изнутри. И перерезать нужные провода.       Кай замер посреди комнаты, его пальцы с лёгким стуком отбивали ритм по крышке письменного стола.       — Чёртово стекло. — Его голос был ровным, но в уголке губ играла сухая ниточка раздражения. — Латунное, тяжёлое. Я же помню, что оставил его…       Он не закончил. Диана, стоявшая у книжного шкафа, вдруг почувствовала лёгкий толчок в сознании — не мысль, а скорее, мышечное воспоминание ее рука скользнула к   толстому, потрёпанному тому «Руководство по алхимии растений». Книга о травах. Но не для кухни, а для чего-то более тёмного и точного.       Её рука сама потянулась и сняла именно этот том. Он был тяжёлым, пах старыми страницами и чем-то горьковатым — возможно, следами засушенных растений. Она раскрыла книгу наугад, и страницы сами перелистнулись куда-то ближе к середине. И там, между пожелтевших листов с рисунками корней растений и схемами дистилляции, лежало оно. Увеличительное стекло, служившее грубой, но идеальной по размеру закладкой. Будто его положили туда на время, чтобы не потерять нужную страницу, и забыли на десятилетия.       — Вот, — тихо сказала Диана, держа раскрытую книгу в одной руке и протягивая стекло в другой.       Кай медленно повернулся. Увидел книгу в её руках. Увидел стекло. На его лице не было драмы, только лёгкое, холодное оцепенение.       Он не сразу взял. Секунду он просто смотрел: на предмет в её руке, на её непроницаемое лицо, на щель у ножки тумбы.       —Откуда ты знала что оно там? — спросил он. Его голос был нарочито спокоен, но в нём висела недоговорённость, тяжёлая, как свинец.— Эта книга, — произнёс он ровно, — была у Джо. Для её благотворительных отваров «от простуды». Она ни разу не открыла главу про нейротоксичные алкалоиды. — Он сделал паузу. — Почему ты взяла именно её?       Она почувствовала, как в её собственном горле сжалось. Лгать ему было бесполезно, да и не хотелось. Но и правды у неё не было. Только это смутное, неуловимое чувство — не догадка, а узнавание.       — Интуиция, — выдохнула она наконец, и в её собственном голосе прозвучала редкая, почти несвойственная ей неуверенность. Она сама услышала её и слегка нахмурилась.       Уголок его рта дёрнулся, но это была не улыбка. Скорее нервный тик.       — Интуиция, — повторил он, словно пробуя это слово на вкус и находя его странным. — У тебя, оказывается, есть интуиция к моим забытым безделушкам. Удобно.       Он наконец взял стекло из её руки. Их пальцы едва не соприкоснулись, но оба вовремя отдернули их, будто опасаясь статического разряда. Он стряхнул с оправы пыль, поднёс к свету, проверил линзу. Все его движения были резче обычного, чуть более механическими.       В воздухе повисло странное, плотное молчание. Оно было иным, чем та тишина смерти внизу. Это была тишина совпадения, которое было слишком точным, чтобы быть случайным. Диана смотрела на свои пальцы, будто ожидая найти на них следы чужой памяти. Кай избегал её взгляда, сосредоточенно изучая стекло, но его мысли явно были далеко.       Он открыл книгу на той странице, где лежало стекло. Слева — про ромашку. Справа — про болиголов, его яды и сколько нужно для смерти. А на полях — его собственные пометки. Цифры. Вопрос: «Проверить на практике?»       Он захлопнул книгу и засунул её под мышку вместе со стеклом. Потом взял с полки ещё одну — тонкую, в чёрной коже, без названия. Гримуар.       Его взгляд скользнул по комнате и упал на ту самую отдельную полку — его «алтарь» с обсидианом и разобранными часами. Там, в тени, лежала ещё одна книга. Не толстый учебник, а тонкий, переплетённый в потёртую чёрную кожу гримуар. На обложке не было ни названия, ни символов — только глубокие, будто выжженные царапины. Он взял его без раздумий, с привычным жестом, и положил к остальным.       — Пойдём. Составлять заклинание будем внизу. - констатировал он.       Но Диана не пошла. Она подошла к стереосистеме, взяла в руки кассету «In Utero».       — Нирвана? Серьёзно? — в её голосе прозвучало откровенное пренебрежение. — Это же сплошное нытьё про то, как тебя никто не понимает. Идеальный саундтрек для самокопания.       Кай замер. Он медленно обернулся. В его глазах вспыхнула опасная искра — та самая, что зажигалась, когда кто-то касался чего-то настоящего.       — Это не нытьё, — отрезал он холодно. — Это диагноз. Чистый, без прикрас. В их музыке слышно, как трескается по швам всё фальшивое. Это… честно.       — Честно? — Диана фыркнула и поставила кассету на место. — По-моему, это просто красивая упаковка для депрессии. А ещё очень удобно — спеть о том, как всё плохо, а потом свалить, оставив других разгребать последствия. Не твой ли это любимый сценарий, Паркер?       Она посмотрела на него, и в её взгляде читался прямой вызов. Она знала, что попала в цель, напомнив о 1994 годе.              Кай на секунду замолчал, его лицо стало каменным. Потом он рассмеялся — коротко, сухо.       — Остро. Но нет. Его метод был трусливым. Разрушать надо не себя, а то, что делает тебе больно. Нирвана лишь констатировала болезнь. Я предпочитаю… хирургическое вмешательство.       — Ну конечно, — парировала Диана. — Ты бы и музыку свою, наверное, делал скальпелем, а не гитарой. К счастью, есть группа посильнее.       Кай поднял бровь.       — И какая же? Бьюсь об заклад, что тебе нравится что-то попсовое.              В её глазах вспыхнул знакомый огонёк — вызов.       — Мне больше нравятся враги Курта Кобейна, — сказала она прямо. — Guns N' Roses.       - Серьёзно? — презрение каплями сочилось из каждого слова. — Драные джинсы, патлы и истерики на сцене. Пародия на бунт. и с таким глупым названием.       — Да. И пусть название глупое — они просто склеили названия двух своих старых групп и не парились. В этом весь их смыл. Им было плевать на глубокомыслие и красивые жесты. Им было плевать, что о них думают. Они просто брали и делали — громко, дерзко, без твоих вечных рефлексий. Если что-то не нравилось — не ныли в песнях, а могли и в рыло дать. В этом есть честность. Кай слушал, его насмешливое выражение лица сменилось на задумчивое.       — Честность в кулаке и похабных текстах? — переспросил он. — Примитивно. Но… да, в этом есть своя логика. Нирвана рыдала в подушку, потому что мир — говно. А твои «Розочки»… взяли бы это говно и швырнули его в лицо первому встречному. — Он покачал головой, и уголок его рта дрогнул. — Примитивно, но эффективно. Как и ты, когда лезешь в драку вместо того, чтобы философствовать.       — Спасибо за комплимент, — сухо ответила Диана. — Значит, мы поняли друг друга.        — А твой Курт Кобейн… — она сделала паузу, ловя его реакцию, — …так расписался в бессилии перед жизнью, что просто сбежал из неё. Красиво, поэтично и на редкость слабо.       — Он не сбежал. Он констатировал факт, — голос его стал тихим и ровным, как лезвие. — Абсурд, боль, фальшь — он упаковал это в три аккорда и выплюнул обратно в лицо миру. В этом была… чистота. Но ты права насчёт одного. Его финал был слабостью. Он наказал только себя. — Кай медленно выдохнул. — Это плохая стратегия. Если уж показывать миру, на что ты способен, нужно добиться, чтобы пепел падал на головы тех, кто этого заслуживает. А не на свой собственный гроб.       В комнате повисла тягучая тишина, нарушаемая только гулом пыли в солнечных лучах. — Ну что, — наконец сказал Кай, разрывая паузу. — Музыкальный баттл окончен. Мы поняли главное: ты — за дешёвый, громкий треш. А я — за безупречную депрессию с последующим возмездием. Команда мечты.             Он уже выходил, но на пороге остановился.       — Сперва заглянем в кабинет папаши. Нужна одна вещь.       Он повёл её по коридору к тяжёлой тёмной двери, толкнул её — та поддалась без скрипа. В кабинете пахло старым деревом и пылью.       Кай не смотрел по сторонам. Он сразу подошёл к большому глобусу у стола, нащупал что-то в его основании. С тихим щелчком открылась потайная панель. Внутри лежал плоский красноватый камень с резным знаком.       Он взял его.       — Концентратор силы. Без такого можно мозги себе выжечь.       Кай нашёл на полке не книгу, а толстую папку. На обложке — «Проект 7-94». Внутри — схемы, напоминающие чертежи атомной станции, и сухие отчёты: «Фаза 1: Изоляция субъекта М. успешна». Он молчал, но Диана видела, как сжимается его челюсть. Потом он нашёл старую рукопись в кожаном переплёте — «О природе низших сущностей и их связи с магией». Он взял обе папки.       — Ты был там не один. В 1903. Кто они были, эти еретики? — внезапно спросила Диана, нарушая тяжёлое молчание.       Кай не оторвался от изучения переплёта книги, лишь уголок его рта дёрнулся в призрачной усмешке.       — Что вдруг за внезапный интерес? Ладно. Экскурсия стоит один ответ потом: зачем тебе? — Он наконец поднял на неё взгляд, быстрый и оценивающий. — Но окей.       Он повернулся к столу, будто расставляя точки в разговоре, и начал перечислять ровным, безразличным тоном, как будто диктовал симптомы:       — Бо. С разбитым горлом и разбитыми иллюзиями. Носил в себе душевные страдания, которыми все остальные с удовольствием завтракали. Пытался всех «сплотить». Надоел.       — Мери Луис и Нора. Наш домашний театр. Мери Луис — ревнивая фермерша. Нора — её девушка. Они были парой. Целовались, ссорились, поджигали антураж, мирились. Цикл.       — Валери. Бывшая медсестра . Единственная, кто кусался не от голода, а от любопытства. Смотрела на магию как на уравнение, а на меня — как на интересную переменную. Толковая. Жаль.       — Малькольм и Оскар. Просто два товарища, сросшиеся неврозами. Один слышал шаги в пустоте, другой слышал, как первый их слышит. Ходячая система оповещения о несуществующих угрозах.       Кай выпрямился во весь рост и упёрся в Диану ледяным, непроницаемым взглядом.       — Итого — полный состав. — Он сделал короткую паузу, давая словам осесть. — Теперь твой ответ. Зачем тебе они?       — И всё? Всего шестеро? — Диана выдержала паузу, прежде чем задать следующий вопрос.       Кай медленно отложил книгу, которую держал. Его движения стали неестественно размеренными, а взгляд — тяжёлым и пристальным, будто он пытался просветить её насквозь.       — Да. Полный состав. А теперь мой вопрос, и от ответа зависит, будет ли у этого дуэта второй акт. Что ты ищешь, Диана? Говори. Что я должен ещё знать, прежде чем мы продолжим?       — Среди них… был ли кто-то по имени Джулиан? Его не упоминали? — её голос был ровным, но в нём, как натянутая струна, дрожала скрытая напряжённость.       — Нет. — Ответ Кая был мгновенным, как щелчок затвора. Его лицо не дрогнуло, став непроницаемой маской. В кабинете повисла густая, давящая тишина. — Почему?              Диана опустила взгляд на свои ладони, будто ища на них ответ, а затем снова подняла глаза на него, сделав выбор.       — Потому что Лили сказала мне… что мой отец — Джулиан. И что он был связан с еретиками. Больше я ничего не знаю.       Кай замер. В комнате воцарилась абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь треском одной неустойчивой свечи в подсвечнике. Он не двигался несколько долгих секунд, переваривая информацию.       — Интересно… — наконец прошептал он, и в его голосе не было ни капли привычной язвительности, только холодный, хищный интерес. — Очень интересно. Значит, не просто сестрёнка Сальваторе с причудами… а наследница тайны.       Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию. Его взгляд стал пронзительным, сканирующим каждую чёрточку её лица, каждый микрожест.       — Да расслабься, не вру я. Про Джулиана они не говорили.       В её глазах мелькнула тень — недоверие, смешанное с горьким разочарованием, которое она тут же попыталась погасить.       — А правда они… были такой семьёй? Сплочённой? — спросила она, и в её голосе прозвучала неуверенность, редкая для неё.              Уголок губ Кая дёрнулся в сухой, кривой усмешке.       — Семьёй? Не всё там было так гладко. Они были стаей. «Сплочённость» — это миф, который они сами себе рассказывали, чтобы не сойти с ума от осознания, в какой дыре застряли. Кай на секунду замолчал, и на его лице появилось выражение брезгливого отчаяния, настолько преувеличенное, что оно становилось комичным.       — Единственное, в чём они были единодушны — это в желании использовать меня в качестве шведского стола. Из всех способов провести век в заточении, быть человеческим протеиновым батончиком — определённо не в моём топе.       Диана молча кивнула, её взгляд стал отстранённым, ушедшим в себя. Кай прищурился.       — А что это? — спросил он, и в его тоне снова зазвучала знакомая колючая насмешка. — Уже простила мамочку и тянет к ней? Искать корни?       — Нет. — Её ответ прозвучал резко и твёрдо, как удар стали о камень. В её глазах вспыхнул холодный, стальной огонь. — Я не прощаю. И не тянет. Я просто хочу знать, в какой именно грязи лежат мои корни. Чтобы понимать, что за яд в них течёт. И как этот яд, возможно, использовать.       На лице Кая, наконец, расплылась настоящая улыбка — не саркастичная гримаса, а живое, одобрительное, хищное выражение, в котором читалось почти что восхищение.       — Браво... — Он повернулся к столу, где лежали камень, папка и гримуар. —А теперь Приступаем к практической части.