Часть 21. Урок 10. Последний?

«Welcome to the jungle, we take it day by day If you want it you're gonna bleed, but it's the price you pay» (Guns N' Roses, «Welcome to the Jungle»)

      Дом Паркеров уже давно растворился за спиной, как плохой сон, который не хочется вспоминать, но который навсегда впился в подкорку. В машине висел густой гул от всех несказанных слов, от лживого перемирия, от игры, в которой они оба знали, что рано или поздно кто-то кинет первый камень.       Диана прислонилась лбом к холодному стеклу. За окном мелькали сосны-призраки, и её мысли, вопреки железной воле, уплывали не вперёд, к плану, а назад. В тот другой, застывший мир. Ловушку 1994-го.       Шесть месяцев.       Поначалу тишина там была живой и злой. Она била по ушам, заставляла кровь стучать в висках в такт несуществующему метроному. Она ловила себя на том, что задерживает дыхание, чтобы услышать... что? Шёпот? Шаги? Любой намёк на то, что она не одна в этом застывшем аду. Потом пришла фаза галлюцинаций. Ей чудился запах кофе из пустой кухни, скрип половицы под несуществующей ногой. Мозг, отчаявшись, начал собирать призраков из пыли и воспоминаний.       А потом... наступило самое страшное. Привыкание. Однообразие стало одеялом. Предсказуемость каждого дня — спасением. Она начала выискивать в нём мелкие, идиотские радости: вот сегодня солнце упало на трещину в плитке именно под этим углом, вот муравей прополз по тому же маршруту, что и вчера. Это был покой саморазложения. Покой трупа, который ещё не осознал, что он мёртв.       И тогда мысль, острая и ледяная, как игла, вошла прямо под ребро.       А он?       Она повернула голову, будто на невидимую нить. Кай сидел за рулём, его лицо было освещено мерцающими зелёными огнями приборов. Он выглядел как живой человек. Дышал. Пальцами отбивал какой-то бешеный, несуществующий ритм о руль. Но Диана смотрела на него теперь другими глазами. Сквозь кожу. Сквозь годы.       Двадцать лет.       Не полгода. Не год. Два десятилетия в одном и том же, закольцованном дне. В одной и той же пустоте, которая сначала, наверное, кричала, потом выла, а потом... а потом просто стала фоном. Стала частью него. Что растёт в такой почве? Не дерево. Не цветок. Грибница. Что-то тёмное, ползучее, что питается гнилью и отсутствием света. Он не пережил те двадцать лет. Он переварил их. Перемолол каждый час, каждую секунду однообразия в тонкую, ядовитую пыль и вдохнул её. Она стала его плотью. Стала этими слишком-быстрыми движениями, этим сарказмом, который режет, как стекло, этим взглядом — голодным, вечно ищущим новую игрушку, потому что старые давно сломаны от скуки.       Он выбрался из той тюрьмы. Но Диана с ужасом, холодным и беззвучным, понимала: он никогда из неё не уходил. Он носил её с собой. Эти стены были теперь у него внутри. А тишина... тишина стала его голосом.       Они вернулись в ту самую пещеру на участке номер 7. Кай бурчал, что след Азгората в камнях, как и её «космическая дрянь», — единственное, что может стабилизировать их безумный эксперимент. Или, наоборот, взорвать к чертям. Риск он назвал «приемлемым».       Пещера встретила их ледяной, могильной тишиной. Кай бросил сумку, вытащил красный камень-концентратор и злобно швырнул его на плоский валун.       — Поехали, — отрезал он, и голос его был натянут, как тетива. — «Гальванический элемент». Твои слова. Ты — пушка. Я — прицел. Не забывай.       Он начертил на пыльном полу два круга мелом, разделённые тонкой линией. Как два полюса одной батарейки.       — Твоё место — там. Моё — здесь. ...Я просто… направляю.       Диана заняла свою позицию. Кай — свою. Между ними — метр холодного воздуха и тот самый красный камень, лежащий точно на разделительной черте. они взялись за руки, стоя друг напротив друга.       — Желай. Чего-нибудь простого, — сквозь зубы сказал он, сжимая и разжимая кулаки. — «Хочу, чтоб камень поднялся». И всё. Не умничай.       Она закрыла глаза. Желание. Не магия заклинаний, а чистая, простая воля. Её внимание сфокусировалось на красном камне. Поднимись.       Внутри, в той самой пустоте, что осталась после Уитмора, что-то приняло решение. Не вспыхнуло — просто согласилось.       И Кай вздрогнул.       Не так, как раньше, когда их магия сплеталась в клубок. Теперь это было похоже на резкий, чистый удар тока, который прошёл не через тело, а прямо через нервную систему. Он почувствовал её магию не как силу, которую можно схватить, а как приказ, отданный самой реальности. Воздух вокруг камня просто… передумал. Закон гравитации на миг перестал быть законом.       И его сифонская натура, его вечный, ненасытный голод, дико рванулся на этот вызов. Вся его сущность потянулась к этому немыслимому явлению, пытаясь его поглотить, переварить, сделать своим.       Как всегда.       И снова наткнулась на пустоту.       Он мог чувствовать это. Каждую вибрацию этого «разрешения», которое она давала миру. Он мог видеть, как камень дрожит и отрывается от валуна. Он мог даже направлять этот процесс, его собственная магия, как послушный пёс, хватала этот странный импульс и фокусировала его, усиливая в разы.       Но взять это? Нет. Это было как пытаться выпить свет или съесть тень. Бесполезно. Бессильно.       Красный камень завис в воздухе между ними, пульсируя мягким алым светом. А Кай стоял, согнувшись, опираясь руками о колени. Дышал он часто, рвано, будто пробежал марафон.       — Чёрт… — выдохнул он, и голос его был хриплым, почти сдавленным. Он поднял на неё взгляд. В его глазах не было ярости. Был ужас. Чистый, животный ужас от осознания.       — Это хуже. Это в тысячу раз хуже.       — Что хуже? — спросила Диана.       Камень послушно парил на месте.       — Раньше я хоть чувствовал твою силу вокруг. Сейчас… — он провёл ладонью по лицу, будто смахивая невидимую пыль. — Сейчас я чувствую её внутри. Не твою. Свою. Свою собственную магию, которая реагирует на твоё…       На твою магию как наркоман на дозу. Она хочет броситься на это. И не может. И от этого сходит с ума. Я, наверное, схожу с ума.       Он выпрямился, и теперь в его взгляде, поверх ужаса, заплясал знакомый, опасный огонёк. Голод. Не просто интерес. Ненасытная, мучительная потребность.       Диана медленно опустила камень. Он мягко шлёпнулся обратно на валун.       — Может, хватит на сегодня? — предложила она, глядя, как дрожат его пальцы.        Он сжимал и разжимал их, будто пытаясь унять тремор.       — Нет, — резко ответил он. — Нет. Мы только начали. Затмение в самом разгаре, сила на максимуме. Нельзя терять время. Теперь… теперь желай чего-нибудь сложнее. «Хочу, чтобы в пещере стало тепло».       — Кай, ты зелёный.       — Это новый цвет лица, очень модный в этом сезоне, — отмахнулся он, но голос дрогнул. — Желай! Или я начну желать за тебя. И поверь, мои желания тебе не понравятся.       Она посмотрела на него — на его бледное лицо, на трясущиеся руки, на глаза, в которых бушевала настоящая буря. И кивнула.       Диана снова закрыла глаза. Сконцентрировалась.       Хочу тепла.       И снова этот удар. Чище, острее. Кай ахнул, отшатнувшись, будто его ударили в грудь. По его коже побежали мурашки, но не от холода. От этого внутреннего, невыносимого зуда, от желания его сифонской сути вобрать то, что было прямо перед ним, и полная невозможность это сделать.       Воздух в пещере заколебался. Мёртвый, ледяной холод начал отступать, сменяясь влажным, почти летним теплом. Камень на валуне задымился, на нём выступили капли конденсата.       Кай стоял, прижавшись спиной к стене, дыша как загнанный зверь. Он смотрел на неё не как на союзника, не как на ученицу. Он смотрел как на источник своей пытки. И как на источник самого сильного кайфа, который он когда-либо испытывал.       Отлично. Просто прекрасно. Чем сильнее её «хочу», тем ярче горит моя собственная сила. Я превращаюсь в живую батарейку для космического мусора. И самое гадкое — мне это нравится.       Мне нравится этот привкус мощности на языке. И ненавижу, что он зависит от неё. От этой стервы, которая смотрит на меня сейчас как на лабораторную крысу. Надо завтра всё закончить. Разорвать эту дыру и свалить. Пока не стало поздно. Пока я не начал… наслаждаться этим.       — Видишь? — прошипел он. Голос был срывающимся. — Работает. Наша… наша хреновая батарейка работает. — Он оттолкнулся от стены, шатаясь. Его пальцы вцепились в край валуна, чтобы не упасть.       А я… я умираю. От желания это всё прекратить. Или… или пытаться вытянуть это из теб, пока мы оба не взорвёмся.       Он поднял на неё взгляд. В нём была такая голая, неприкрытая агония, что Диана на мгновение онемела. Это не была игра. Не была манипуляция. Это была правда.       — Что с тобой происходит, Паркер? — тихо спросила она.       Он коротко, беззвучно рассмеялся.       — Со мной? Ничего. — Раньше я хоть чувствовал твою силу вокруг, — он провёл ладонью по лицу, но голос его стал резким, отрезающим. — А сейчас просто шум в ушах. Помехи. Твоя дрянь создаёт какие-то вибрации, на которые реагирует моя магия. Вот и всё. Ничего особенного.       Он резко выпрямился, отбрасывая тень на стену пещеры. Но пальцы, сжимавшие край валуна, были белыми от напряжения.       — Хватит, — сказал он уже просто, без эмоций. — На сегодня хватит.       Иначе… иначе я сделаю что-нибудь очень, очень глупое.       Как бы в подтверждение его слов, из щели в потолке вдруг хлынул ослепительный солнечный луч. Затмение закончилось. Мир вернулся к привычным краскам, слишком ярким, слишком громким после той неестественной тишины.              Кай зажмурился, отвернувшись от света.       — Завтра, — выдохнул он, и слово прозвучало хрипло, будто его выдрали из горла. — Завтра попробуем сильнее. Всё должно получиться.       Он говорил это не ей. Самому себе. Как заклинание. Как приказ, который должен заглушить другой, хаотичный шум внутри.       — Сильнее? — Диана скрестила руки на груди. Её голос был ровным, но в нём читался вызов. — Ты еле на ногах стоишь, Паркер. Твоя «батарейка» сегодня явно дала сбой.       Он резко обернулся. Глаза его горели в полумраке — не яростью, а чем-то срывающимся, почти отчаянным.       — Сбой? — он фыркнул, но это не звучало убедительно. — Это не сбой. Это… настройка. Моя магия учится работать с твоим… сырьём. А ты учишься его контролировать. Всё идёт по плану.       — По чьему плану? — она сделала шаг вперёд. — По тому, где ты зелёный и дрожишь?       Она попала в самую точку. Кай замер. Вся его показная уверенность рухнула, обнажив под ней трещины. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели.       Слова попали в цель с глухим, беззвучным ударом. Кай замер. Но не потому, что был сражён. Его тело на мгновение стало абсолютно неподвижным, будто высеченным изо льда. Все мускулы напряглись, сдерживая внутреннюю дрожь, которую она уловила. Это была не потеря контроля — это была яростная, тотальная перезагрузка.       Мгновение тишины.       Потом он медленно, с преувеличенной небрежностью разжал кулаки. Костяшки, только что белые от напряжения, постепенно вернули цвет. Он не сжал их снова. Вместо этого его пальцы расправились, расслабились, совершив несколько плавных, почти танцевальных движений — будто он сбрасывал с них невидимые оковы.              Он повернул к ней голову, и на его лице не было ни тени той агонии, что мелькнула секунду назад. Была лишь холодная, отполированная до блеска маска высокомерия.       — Заткнись, — произнёс он ровно, без шипения, без эмоций. Голос был низким и абсолютно плоским, как поверхность озера в безветренную ночь. В этих двух словах не было просьбы. Был приказ.       Она говорила правду, и эта правда была подобна яду. Но он только что продемонстрировал ей, как этот яд нейтрализуется. Силой воли. Чистым, неразбавленным презрением к собственной слабости.       Он отвернулся от неё как человек, закончивший неприятный, но необходимый разговор. Его движения снова стали экономичными, точными.       Кай поднял сумку с тем самым зловещим шаром, взяв её уверенными пальцами. Его спина, мгновение назад сгорбленная, выпрямилась. Плечи расправились. Он повернулся к выходу.       Завтра. Нужно завтра всё закончить. Разорвать эту дыру и свалить отсюда к чёртовой матери. Пока не стало хуже. Пока я не начал…       Начал что? Чего ты боишься, идиот? Боишься, что в следующий раз ты набросишься... на эту… силу. Захочется вцепиться в неё и не отпускать, пока она не станет твоей. Пока я её не разберу на молекулы и не пойму, наконец, как она работает. Как она заставляет мир подчиняться.       А что, если не пойму? Что, если эта штука внутри неё — это навсегда? Значит, я теперь всегда буду вот так? Как наркоман у ларька, ждущий своей дозы? От одной мысли в животе всё сжимается. Но не от отвращения. От… предвкушения. Чёрт. Чёрт!        Моя магия с её силой… она была как огонь и бензин. Взрывной, ядрёный, свет ослепляющий. Я чувствовал себя богом. Всего на секунду.       И это страшно не потому, что это мощно. А потому, что это… хорошо. Слишком хорошо. Так хорошо, что хочется повторить. Снова и снова. Как будто до этого я всё делал вполсилы, сам того не зная. А теперь мне показали настоящий вкус. И я уже не смогу забыть.       Стоп. Откуда эта дрожь? Остаточная вибрация. Её дрянь резонирует со всем вокруг, вот и со мной. Пройдёт.       Хватит. Мысли разбегаются. Усталость. Стресс. Завтра будет по-другому. Завтра я всё контролирую. И её, и её силу, и этот проклятый мир.       Всё.       Просто надо не думать о том, как эта «мусорная» магия заставляет мою петь громче, чем когда-либо. Просто работать. Довести до конца.       Отличная работа, Кай. Ты вляпался по уши. И единственный выход — лезть ещё глубже.       — Завтра в это же время. Без опозданий. И приготовься наконец взять меня за руку, как цивилизованный человек. А не пялиться, как на экспонат. Мне уже начинает льстить твоё внимание, а это опасно для твоего здоровья.

***

      Позже вечером Диана сидела в центре комнаты в особняке Сальваторе, на полу, спиной к камину, в котором потрескивали настоящие дрова, отбрасывая оранжевые блики на стены и её профиль. Перед ней лежал веер карт Таро.       Тишину, густую, как смола, разрезал звук шагов — не осторожных, а разрушающих. Кай спустился по лестнице, и каждый его шаг отдавался глухим ударом по хрупкому перемирию.       Он остановился на пороге и смотрел. На огонь, а затем на карты. Его взгляд был плоским, лишённым даже привычной язвительности. Просто констатация факта.       — Опять? — его голос был ровным, скучающим. — Ты с ними спишь теперь? «Подушка, одеяло, колода для гаданий»?              Диана не вздрогнула. Её палец, скользящий по краю карты «Колесница», лишь на долю секунды замер. Она подняла голову. Лицо — бледная маска в луче света, тени под глазами — фиолетовые, как синяки.       — Это бизнес-план, — её голос был хриплым от усталости. — Сейчас за такое много платят.       Кай, сделав круг по комнате, фыркнул.       — Бизнес-план? Из магии? Ты хочешь стать гадалкой? С шариком и платочком на голове?       — Тарологом, — поправила она, не поднимая глаз с карт.       — Ах тарологом, это все меняет — передразнил он с преувеличенной важностью. — Ну конечно. Я тут учу тебя менять реальность, а ты мечтаешь про салон с аромапалочками и истеричками, которые верят в картинки. — Он скривился. — Твоя великая сила, и ты хочешь тратить её на… гадание по картинкам? Тарологию, прости, «тарологию». — Он выдохнул слово с преувеличенной важностью.              Диана наконец подняла на него взгляд.       — Ты не понимаешь, — Диана собрала карты в стопку одним резким движением. — Я не собираюсь продавать магию. Я собираюсь продавать ощущение. Что завтра будет лучше. Что он позвонит. Что акции вырастут. И за это ощущение люди несут деньги. Добровольно.       Кай замер, изучая её. На его лице промелькнуло не раздражение, а что-то более сложное.       — Ощущение, — повторил он тише. — Знаешь, что в этом самое отвратительное?.. Отец двадцать лет тыкал мне в лицо, что я «дефективный близнец», «брак» и «никому не нужен». Каждую каплю силы, каждую способность мне пришлось выгрызать с боем. А тебе… — Он сделал паузу, его взгляд стал острым, как лезвие. — Тебе эта твоя странная штука свалилась на голову просто так. Как космический мусор. И ты даже не ценишь, что это такое — иметь дар, а не клеймо.              В его словах была горечь от несправедливости мироздания. Он видел, как она небрежно обращается с тем, за что ему пришлось платить кровью.       Диана смотрела на него, и в её глазах что-то дрогнуло — не жалость, а холодное понимание.       — Ценить? — её голос стал тише, но твёрже. — Ты боролся, чтобы что-то получить, Паркер. Твой дар был твоей целью. Мой — моим проклятием. Мы просто с разных сторон пришли к одной стене.       — Мы будем дальше спорить, — сказала она на выдохе, — или… может, отметим?       Кай поднял бровь, отрывая взгляд от огня.       — Отметим что? Твой провальный бизнес-план? Или мою невероятную терпимость?       — Отметим, что завтра, — она жестом указала на карты, на окно, за которым был этот проклятый 1994-й год, — завтра, возможно, всё это закончится. Мы выберемся. И больше не придётся терпеть друг друга.       Она сказала это с лёгкой, почти невесомой улыбкой. Но в глазах, в том, как она отвернулась, чтобы поправить карты, была едва уловимая тень.       Ложь, — подумала она про себя. Странно. В аду Уитмора я мечтала только о тишине. А сейчас тишина без его едких комментариев, без этой изматывающей, живой игры… кажется пустой. Как незавершённое предложение.       Кай смотрел на её профиль, освещённый огнём, на эту призрачную улыбку. Внутри него что-то ёкнуло — тупой, неприятный толчок под рёбра. «Больше не придётся терпеть». Звучало как освобождение. Так почему же мысль об этом — о мире, где нет её вызова, её «хочу», её силы, которая сводит с ума его собственную, — почему эта мысль обжигала, как пощёчина? Он ненавидел эту тюрьму. Но он начинал ненавидеть и мысль о том, что за её стенами не будет повода стоять так рядом, чувствуя, как его магия поёт рядом с её.       — Отметить, — повторил он, и на его губах появилась широкая, театрально-радостная улыбка, в которой не было ни капли тепла. — Гениально! Давай устроим прощальную вечеринку для двух людей, которые терпеть не могут друг друга. Я принесу шарики и торт с надписью «Наконец-то свободен». — Он уже двигался к буфету, его движения стали размашистыми, показными лёгкими. — Какой напиток предпочитаешь под тост «Спасибо, что почти не довела меня до убийства»?       — Давай вот этот самый старый бурбон в доме, который Деймон хранит для определенного случая.       Он налил два бокала бурбона, плеснул в них, не церемонясь, и сунул один ей в руку.       Их пальцы ненадолго соприкоснулись.       — За успех, — сказала она, поднимая бокал, но не отводя взгляда. — И за твоё обещание. Ты помнишь, да? Пробудить Елену, как только мы выберемся. Это была сделка. Я тебе помогаю — ты ее выводишь из сна.       Кай замер с бокалом у губ, его взгляд стал пристальным, оценивающим.       — О, ещё жива надежда в этом холодном, циничном сердце, — проворчал он, но выпил. — Не волнуйся. Я исполню обещание. Я ведь такой… обязательный. — Он сказал это с такой сладкой ядовитостью, что было понятно — нет, не обязательный.       Но в сделку он верил. В механизм. В причину и следствие.       Они выпили. Тишина снова натянулась, но теперь она была другой — густой от невысказанного. Кай смотрел на неё поверх края пустого бокала, и вдруг его насмешливый взгляд на миг стал просто… внимательным.       — Знаешь что самое смешное? — произнёс он, и голос его потерял всю театральность, став почти обычным, лишь чуть хрипловатым от алкоголя. — Если бы мне двадцать лет назад сказали, что последний вечер перед победой я проведу в особняке вампиров с полубезумной полувампиршей, которая пытается строить из себя деловую женщину… Я бы, наверное, убил того, кто это сказал, просто за глупую шутку.       Он посмотрел ей прямо в глаза. И они оба замерли, застигнутые этим внезапным, неожиданно прямым контактом. В его взгляде не было ни сарказма, ни злобы. Была усталая, почти что откровенная странность момента.       — Жизнь — дерьмо, — заключил он, наконец отводя взгляд и ставя бокал на полку с таким стуком, что чуть не разбил его. — И мы с тобой — одни из самых ярких тому доказательств.       Пауза после его слов «Жизнь — дерьмо» повисла в комнате, наполненная только потрескиванием поленьев. Диана отложила бокал, и её пальцы снова легли на стопку карт. Она смотрела на него через всю комнату, на его фигуру, отбрасывающую длинную, неспокойную тень в свете камина.       — Давай я сделаю тебе расклад?        Кай смерил её взглядом, полным немого вопроса: «Ты в своём уме?»       — Да ладно тебе, — Диана уже перетасовывала колоду, звук карт был резким в тишине. — Мне же надо на ком-то тренироваться. Ты как живой… ну, не совсем живой, учебный полигон. Бесплатный.       — Расклад? Серьезно?... - Кай скривился.        — Будешь подопытным — я расскажу тебе одну вещь о своей магии. Настоящую. Не то, что ты видишь, а то, что я чувствую, когда она работает.       Он замер. Насмешка сошла с его лица, сменившись острым, хищным интересом. Это было то, что нельзя было вытянуть силой.       — Ладно, — буркнул он. — Только давай быстрее. И если выпадет что-то про «светлую сторону» или «духовный рост», я эту колоду спалю.              — Три ответа, — её голос был низким, лишённым театральности. — Не на твои вопросы. На те, что ты боишься задать.       Она перевернула первую. Повешенный. Мужчина вниз головой, лицо спокойное, будто он не в петле, а в медитации.       — Видишь? — Диана коснулась края карты. — Ты уже здесь был. Не в аду. В преддверии. В этой тишине, где боль становится абстрактной, а время течёт в бок. Ты думал, что это контроль. На самом деле — это заморозка. И часть тебя там так и осталась. Застряла между ударом и падением.       Кай молчал. Но его взгляд, скользнувший по изображению, стал пристальным, как у хирурга, увидевшего знакомый шрам.       Вторая карта вышла из колоды с тихим шуршанием. Колесница. Но перевёрнутая. Колеса вверх, кони в панике, колесница разбита.       — А сейчас, — Диана положила карту рядом, — ты мчишься. Уверен, что держишь вожжи, что цель впереди. Это иллюзия. — Она подняла на него глаза. В них не было ничего, кроме холодной ясности. — Твоя колесница перевёрнута. Ты не едешь. Ты падаешь. По старой, накатанной колее. Прямо к той трещине, что оставил в себе. Ты ищешь силу там, где тебя уже один раз сломали. Это не стратегия, Кай. Это инстинкт раненого зверя, который тянется к своей же ловушке.       Он хотел что-то сказать — колкость, насмешку. Но слова застряли. Он смотрел на перевёрнутую Колесницу, и в его глазах мелькнуло то самое, дикое и неприкрытое — осознание.       Третья карта. Диана вытянула её медленно, будто она была тяжёлой. Суд. Ангел с трубой, зовущий мёртвых из гробов. И карта ложилась на ковёр вверх ногами.       Воскрешения не будет.       Тишина стала абсолютной. Даже как будто огонь в камине замер.       — И если ты упадёшь туда снова… — голос Дианы стал тише, но от этого каждое слово обрело вес свинцового колокола, — …там не будет трубы. Не будет приговора. Не будет даже боли в привычном смысле.       Она наклонилась над картами, и её тень накрыла их.       Свет от камина рванул вперёд, выхватывая из полутьмы стол и лица. Диана перевернула последнюю карту. Она не смотрела на изображение. Она смотрела прямо на Кая.       — Странно, — её голос был плоским, лишённым всякой таинственности. — Здесь прямо говорится про ад.       Кай, сидевший напротив, медленно поднял бровь. Усмешка была готова сорваться с его губ, но что-то в её тоне остановило его.       — Про ад? — он повторил без выражения. — И что, там для меня котелок приготовили?              — Нет, — отрезала Диана. Её палец резко ткнул в перевёрнутую карту «Суд». — Готовили не котелок. Зеркальный зал. Видишь эту карту? Она не про наказание свыше. Она про итог. Про то, что ждёт именно тебя.       Она наклонилась ближе, и её слова падали чёткими, тяжёлыми каплями.       — Ты думаешь, ад — это где тебя будут жечь, резать или растягивать? Нет. Там тебя заставят увидеть. Увидеть и почувствовать всё. Каждого, кого предал. Каждого, кого сломал. Каждую секунду чужой боли, которую ты причинил. И не как воспоминание — а как будто это происходит с тобой. Сейчас. Твоя голова станет экраном, который нельзя выключить.       Кай не шевелился. Его поза была всё такой же небрежной, но все мышцы выглядели застывшими.       — И это не на час, Паркер. Это навсегда. Не будет палачей со стороны. Ты сам себе станешь и жертвой, и тюремщиком. Твой собственный ум, твоя память — вот и весь реквизит. Сначала ты будешь злиться. Потом — кричать. Потом — умолять. А потом… — она сделала театральную, леденящую паузу, — …потом ты начнёшь сходить с ума. Медленно. Неотвратимо. Потому что даже самое крепкое сознание не выдержит, когда его бомбардируют абсолютно всем, от чего оно всегда бежало.       Она откинулась назад, дав ему это прочувствовать.       — Тебе нельзя туда. Не потому что ты плохой. Потому что ты не выдержишь. Ты сломаешься. Не телом — тем, что делает тебя тобой. Останется только сломанное эхо, которое будет вечно шептать обрывки твоих же грехов. Ты ищешь силу? Самая большая сила сейчас — остаться здесь. Живым, целым и способным хоть что-то изменить. Или ты предпочитаешь стать вечной памяткой самому себе?       Кай медленно моргнул, и словно щелчком переключателя, всё напряжение в его лице рассыпалось, сменившись преувеличенным, театральным недоумением. Он фыркнул — коротко, сухо.       — Подожди-ка. Ты — полувампир-полуведьма с силой «космического мусора», застрявшая в петле времени, — он начал, растягивая слова с насмешливой учтивостью, — и ты веришь в ад? В настоящий, с зеркалами и вечными муками совести? Боже, Диана. Я думал, ты прагматик. А ты, оказывается, просто ходишь в костюме прагматика на Хэллоуин, а под ним — старомодная, истеричная моралистка, которая пугает себя картинками из средневековых манускриптов.       Он покачал головой с видом глубочайшего разочарования.       — «Заставят увидеть всё, что совершил»… — передразнил он её, закатывая глаза. — Это звучит как дешёвая проповедь какого-нибудь захлёбывающегося слюной священника. Я ожидал от тебя большего. Какой-нибудь хитроумной магической ловушки, разрыва пространства-времени. А ты мне — про угрызения совести. У меня её нет, малышка. Я социопат и мне нравится им быть.       Диана не ответила сразу. Внешне она осталась невозмутимой, просто наблюдая за его выступлением. Но внутри, за каменной маской, шевельнулась мысль.       «Он прав насчёт одного — в ад в его понимании я не верю. В огненную гиену, в рогатого черта с вилами. Но он ошибается, думая, что я говорю о морали», — пронеслось у неё в голове с холодной ясностью.       Она смотрела на него, на этого человека, который так яростно открещивался от самой идеи последствий, и видела не насмешника. Она видела пациента, который отрицает диагноз, потому что инстинктивно чувствует его правоту. Его ад — не религиозная конструкция. Это чисто психологическое, магическое пространство — аналог её собственных четырнадцати лет в подвале Уитмора, только растянутых в вечность.       Идеальная тюрьма для того, чья личность построена на отрицании и контроле. Он понял это на каком-то животном уровне — отсюда и эта яростная, почти паническая насмешка.       «Он не верит в ад. Но он боится именно того, что я описала. Бесконечного зацикливания. Вечного возвращения к тому, от чего нельзя отгородиться сарказмом. Он называет это „глупостями“, потому что другого слова для этого ужаса у него просто нет».       — Ладно, ладно, — Кай махнул рукой, будто отгоняя надоевшую муху. — Сеанс гадания окончен. Спасибо за страшилку перед сном. В следующий раз расскажешь про Санта-Клауса. — Он поднялся, отряхивая невидимую пыль с джинсов. Но в его движении была неестественная резкость, а взгляд, скользнувший по перевёрнутой карте, был быстрым и острым, как укол.       — А бизнес свой «тарологический» открывай. С таким талантом пугать клиентов до седых волос ты станешь миллионершей.       — А ты?       Кай замер.       — Что «я»?       — Чем займёшься, когда мы выберемся отсюда? — Диана встала, её взгляд был тяжёлым и пристальным. — У тебя есть план? Какая конечная цель, Паркер? Мстить? Ты уже всем отомстил. Свой клан уничтожил. Бонни связал с Еленой. У  Деймона отнял любовь его жизни. Кого ещё? Ты ходишь по кругу. Мстишь — тебя наказывают. Вот ты уже в третий раз в мире-тюрьме. Следующий может быть конечным. Как и карты сказали, если ты не изменишь стратегию.       Кай медленно обернулся. На его лице играла кривая, безрадостная ухмылка.       — Конечная цель? — он повторил, как будто слово было смешным. — Стать Богом, конечно. Или хотя бы самым большим и страшным монстром в комнате. Разве не очевидно? Жить вечно, всех доставать и наслаждаться зрелищем, как мир ползёт у моих ног.       Стратегия. Круг. Бла-бла-бла. Умные слова для того, кто боится делать то, что хочет. Она видит шаблон и думает, что это поражение. Она не понимает, что шаблон — это и есть игра. Каждый раз, когда они думают, что заперли меня — я нахожу новый способ быть опасным. 1994 год? Стал королём руин. 1903? Поставил на уши целый выводок еретиков. Здесь? Обзавёлся личным, говорящим раздражителем с магией, которую никто не понимает. Это не круг. Это восходящая спираль. Каждый «провал» оставляет меня сильнее, умнее... Мысль споткнулась.       ..злее. Им всем так хочется верить, что я где-то там, в глубине, страдаю и ищу спасения. Какой скучный сценарий. Нет. Я просто жду, когда новая клетка надоест, чтобы сломать её интереснее предыдущей...       Тихий, холодный голосок где-то на задворках сознания, похожий на её, парировал: Интереснее? Или просто — снова?       Он заставил голос умолкнуть. Но мысль, как трещина в стекле, уже поползла дальше. Но. Каждый финал — старт для идентичного марафона, только декорации другие. Не стратегия. Ритуал. Как будто кто-то свыше или изнутри проверяет: «Сделаешь ли ты тот же выбор, зная, чем он кончится?»       И я...       Он заставил себя закончить мысль с презрением.       ..делаю. Снова. Ярче. Жестче. Как будто пытаюсь доказать, что даже в этом предсказуемом аду можно выиграть, если быть достаточно изобретательным ублюдком. Пауза. Тишина в голове стала слишком громкой.              Но выигрыша нет. Есть только пауза перед следующим кругом.       Сомнение, острое и беззвучное, как удар под дых. Он всегда считал себя архитектором хаоса. А что, если он всего лишь самая амбициозная фигура в чьей-то чужой, бесконечно повторяющейся партии? Что, если его «восходящая спираль» — всего лишь иллюзия, виток той же самой, всё сужающейся воронки, ведущей прямиком в её «зеркальный зал»?       А её карты… её «зеркальный зал»…       Раньше он отбросил бы это как ерунду. Сейчас мысль зацепилась. Не из-за страха. Из-за парадокса.       Хм. Это же можно использовать. Не как угрозу, а как... инструкцию по эксплуатации. Что, если не бежать от этого? Что, если перестать биться о стенки круга, как муха, и вместо этого... овладеть геометрией самой клетки?       Это была не надежда. Это был вызов такого масштаба, что даже его цинизм на мгновение захлебнулся. Новый, головокружительный уровень игры.       Что, если настоящая цель — не избежать ада, а научиться дирижировать его симфонией? Сделать это своим оружием?       Ирония была восхитительной. Она хотела его предостеречь, а дала ему новую, чудовищную амбицию.       Теперь это звучит как цель.       Его взгляд скользнул по ней, оценивающе и холодно, будто он внезапно вспомнил интересный, но неприятный факт.       — Ах да, насчёт хождения по кругу, — произнёс он с лёгкой, ядовитой задумчивостью. — Прежде чем критиковать чужую стратегию, стоит взглянуть на свою. Ты говоришь о моих циклах? Мило. А в чём заключается твой, Диана?       Он сделал шаг назад в комнату, его голос стал тише, но от этого каждое слово врезалось острее.       — Давай проследим. Четырнадцать лет в аду, который устроил тебе Уитмор. Четырнадцать. Твои драгоценные братья — Стефан с его вечной драмой чести и Деймон с его культом Елены — они что, искали тебя? Посвящали ресурсы? Нет. Ты была… удобно потерянной вещью. Пока они спасали мир или друг друга от самих себя, ты гнила в подвале. А твоя новоявленная мамаша, Лили? Она предпочла компанию еретиков и поиски вечной жизни… дочери. — Он выдохнул, и в этом выдохе звучало не сочувствие, а презрительное изумление перед такой вопиющей недальновидностью. — Твой «круг» — это даже не борьба. Это фоновый шум в чужой эпопее. Единственный, кто проявил к тебе по-настоящему устойчивый интерес, — это твой мучитель. Задумайся об этом.       Он позволил паузе повиснуть, наблюдая, как его слова, точные и беспощадные, как скальпель, делают свою работу.       — Так что, прежде чем учить меня, как не попадать в ад, — закончил он, уже поворачиваясь к выходу, — убедись, что ты сама из него выбралась. А не просто сменила одну камеру на другую, повесив на дверь табличку «свой бизнес». Твоя история — не про циклы. Она про то, что ты никому не была нужна. И это, должен заметить, — колоссальный, недооценённый ресурс. Подумай над этим.       Он прав. Но не в том смысле, в котором пытался уязвить.       Мысль была не горькой, а констатирующей. Как проверка фактов.       Никто не ищет. Не потому что я «никому не нужна» как человек. А потому что у всех свои кризисы. Стефан, Деймон, Елена, Кэролайн… Вечный Мистик Фоллс с его новым апокалипсисом. Лили — со своей новой «семьёй» еретиков и вечностью, которую нужно обустраивать. У них нет ресурса на поиск призрака из прошлого, который, по их логике, давно должен был умереть.       Она посмотрела на свои руки. Не на символические пустые ладони, а на инструменты. Это не трагедия. Это распределение сил. Они тратят свою энергию на свои живые, громкие проблемы. Я трачу свою — на выживание здесь и сейчас. Это вопрос приоритетов. И сейчас я не в приоритете. Ни у кого.              Она подняла карты. Не как символ судьбы, а как инструмент анализа.       Он ходит по кругу, пытаясь доказать свою важность миру, который его наказывает. Я же… я просто вне их поля зрения. Это не слабость. Это стратегическая глубина. Пока они «заняты своими проблемами», я могу не оглядываться на их ожидания. Не быть сестрой Сальваторе, дочерью Лили. Я могу быть просто… Дианой, которая выживает. И, возможно, найдёт выход первой.       Его слова не ранили. Они освободили. От последних, неосознанных пут надежды на внешнее спасение.       Она собрала колоду.

***

      На следующий день за пять минут до начала затмения в пещере стояло то же напряжённое молчание, но теперь в нём висело нечто новое — тяжесть последнего действия и странная, невысказанная грусть. Они оба знали, что сейчас либо всё, либо ничего.       Перед тем как занять свои места, Диана не глядя на него, заговорила, глядя на трещину в стене, оставшуюся от их прошлой попытки.       — Ты спрашивал, что я чувствую, — начала она, глядя не на него, а в холодную топку камина. Голос был ровным, будто она зачитывала отчёт. — Когда магия работает. Не та, что зелёными вспышками. Та, что внутри. Та, что «космический мусор».       Она сделала паузу, собирая ощущения в слова.       — Первое — это не чувство. Это отсутствие. Как будто все шумы в голове — воспоминания, боль, даже собственные мысли — резко выключаются. Наступает абсолютная, совершенная тишина. Не мирная. Пустая. Как в той пещере, перед тем как… оно появилось. Только эта пустота — внутри меня.              Кай не шевелился, но его внимание стало осязаемым, тяжёлым.       — А потом приходит холод, — продолжала она, и её пальцы невольно сжались, будто пытаясь согреться. — Не как от льда. Он изнутри. Как будто твои кости становятся кусками холодного металла, а кровь — жидким азотом. Это не больно. Это… обездвиживает. Как будто тело на секунду понимает, что оно — просто машина, а я — оператор где-то сбоку.       Она наконец посмотрела на него.       — И в этой тишине и холоде остаётся только одно. Намерение. Чистое, простое, без эмоций. Не «я хочу его спасти». А «эта рана должна закрыться». Не «я ненавижу эту штуку». А «этот разрыв должен схлопнуться». Магия не исполняет желания. Она исполняет приказы. Но чтобы отдать приказ, нужно сначала стать… ничем. Пустым местом, через которое может пройти команда.       Он медленно кивнул, не прерывая. Его глаза сузились, в них горел холодный, аналитический огонь учёного, нашедшего недостающее звено.       — А боль? — спросил он тихо. — Твоя боль. Боль от… всего. Она где в этом процессе?       Диана отвела взгляд. Это был самый трудный пункт в отчёте.       — Боль — это топливо, — выдохнула она. — Но не для магии. Для первого шага. Чтобы решиться стать этой пустотой. Нужно очень сильно чего-то хотеть или очень сильно чего-то бояться. Моя боль…  даёт тот самый первый, отчаянный толчок — «хватит!», «надо что-то делать!». А потом её вытесняет холод. Магия не исцеляет боль, Паркер. Она использует её как трамплин и забывает о ней на взлёте. А потом ты приземляешься, и она возвращается. Всё та же. Просто теперь у неё есть компания — эта ледяная пустота внутри, которая напоминает, чем ты заплатил.       Кай слушал, не перебивая. Его обычная насмешливая маска спала. Он слушал как учёный, разглядывающий редкий, опасный штамм вируса под микроскопом. Когда она закончила, в его глазах не было ни жалости, ни злорадства. Было леденящее, безрадостное восхищение перед совершенством этого чудовищного механизма выживания.       — Значит, твоя магия — это не дар, — констатировал он наконец, и голос его звучал почти с уважением. —  Самый изощрённый способ сбежать от боли, став на секунду всемогущим. Гениально. И абсолютно безумно.       После этих слов в пещере повисла особая тишина. Как будто её признание сняло последний слой вражды, обнажив голую, неприкрытую суть их обоих — двух сломанных механизмов в сломанном мире.       И тогда Кай встряхнулся. Всё то странное, почти человеческое понимание, что мелькнуло в его глазах, было стремительно сметено. На его лицо снова натянулась знакомая маска — широкая, безумная, ликующая ухмылка.       — Ну что ж! — воскликнул он, и в его голосе снова зазвенела ядовитая энергия. — Теорию изучили, откровениями поделились. Пора переходить к практике! Последний рабочий день в этом курорте, малышка! Вперёд, к свободе, мести и прочим радостям жизни!       Он протянул руку уже с преувеличенной, театральной бравадой, но его пальцы, когда она взяла их, всё ещё были неестественно горячими от адреналина и того самого, неутолённого голода, о котором она только что рассказала.       — Желай, — прошипел он уже без шуток, и его хватка стала стальной. — Желай разорвать это всё к чертям. Я наконец-то отсюда выберусь..       Его глаза горели предвкушением не просто побега, а всего, что будет после. Вся его поза кричала: «Наконец-то!». Маска веселья была на месте, но под ней бушевала та самая, ненасытная ярость, которая теперь получила и направление, и новый, чудовищный вкус — вкус её истинной сути.       Она закрыла глаза. Разорвать. Освободиться. Вернуться.       На этот раз не было тихого «согласия» внутри. Был рёв. Рёв чего-то древнего и безумного, что жило в самой сердцевине её существа. Её магия вырвалась наружу не волной, а кинжалом намерения, направленным прямо в слабое место мира-ловушки.       И в тот же миг магия Кая впилась в её импульс.       Вот он, — пронеслось в его сознании, перекрывая всё, — настоящий вкус.       Воздух в пещере завизжал. Не метафорически. Высокий, пронзительный звук, будто рвалось гигантское полотно. Стены задрожали, с потолка посыпалась пыль и мелкие камешки.       — Да! — крикнул Кай, и в его голосе не было ничего, кроме дикой, неконтролируемой ярости восторга. Его глаза закатились, на мгновение показав белки. Он чувствовал это. Чувствовал, как её немыслимая сила течёт через него, как его собственная магия, наконец-то, наконец-то касается источника, пожирает не энергию, а сам принцип нарушения правил, и от этого становится чудовищной, абсолютной.       Пространство перед ними не просто исказилось. Оно треснуло. Как стекло, по которому ударили молотком. Из трещины не хлынул свет. Из неё хлынула тьма — густая, бархатная, всасывающая. И невыносимый гул, от которого содрогнулись кости.       — Интересненько! — прохрипел Кай, его тело било мелкой дрожью, но хватка не ослабевала ни на грамм. — Не выход… Воронка! Держись, а то улетишь в никуда, и я останусь без моего любимого генератора!       Это была не метафора. Давление из разрыва стало физическим, тянущим, вырывающим. Кая дёрнуло вперёд, к чёрной пустоте. Его ноги поехали по пыльному полу. На лице мелькнуло не страх, а чистое, детское удивление от новой, непредвиденной переменной.       И тогда Диана, сама едва стоящая на ногах от перегрузки, инстинктивно рванулась навстречу рывку. Она не просто держала его руку. Она обхватила его запястье второй ладонью, вцепившись изо всех сил, её тело стало якорем.       На их соединённые руки, на трещащее пространство между ними, обрушился последний, немыслимый всплеск объединённой магии.       Мир взвыл.       И рухнул.       Не в белый свет. Их затянуло.       Провал. Давление. Абсолютная, всесокрушающая темнота, в которой не было ни верха, ни низа, ни времени. Только бешеный вихрь, рвущий на части сознание.       Диана чувствовала, как её пальцы соскальзывают с его руки. Слышала — или ей казалось? — его короткий, обрезанный крик, в котором было больше ярости, чем страха. Её последней мыслью, перед тем как тьма поглотила всё, было ледяное, ясное осознание: Не отпускай.       Сознание погасло.

***

      Диана очнулась от леденящего холода, впивающегося в щёку. Глубокая, немыслимая тишина. Она лежала во тьме, и под ней была земля, но холодная и сырая.       Иней.       Она заставила себя приподняться, её тело пронзила боль, будто её протащили через мясорубку. Кругом стояла густая, непроглядная ночь, лишь слабый, размытый свет далёкого фонаря где-то внизу пробивался сквозь мглу. Она была в лесу. Вся земля вокруг сверкала холодным, мертвенным блеском. Это был иней — лёгкий, как призрак, и острый, как лезвие.. Воздух обжигал лёгкие колючим, зимним холодом.       Не май...       Они выбрались? Но куда? И когда?       Диана провела рукой по лицу, и пальцы наткнулись на что-то липкое и уже застывающее у носа. Кровь. Алая, живая кровь, застывшая на морозе. Перенапряжение. Цена за разрыв реальности.       Она огляделась, вглядываясь в ночную мглу. Знакомые очертания холмов, силуэты сосен, тяжёлых от снега. Окраина Мистик Фоллс. Зима.       Сердце упало, а затем забилось чаще. Они вырвались из ловушки. Это был факт.       И тут же, как ледяная игла, вонзилась мысль: А где он?       Она крутанулась на месте, впиваясь взглядом в снежную чащу. Никого. Ни клетчатой рубашки, ни насмешливого комментария, разрывающего тишину, ни этого пронизывающего, тяжёлого взгляда.       Он мог бы убить меня здесь, пока я была без сознания. Расправиться с обузой.       Окончательно.       Но его не было. Он просто… исчез. Испарился, как сон, оставив после себя только холод и звенящую пустоту там, где секунду назад была его невыносимая, живая, раздражающая присутствие.       Диана медленно вытерла застывшую кровь с лица грубой тканью рукава. Дрожь, уже не только от холода, пробежала по спине. Страх? Да. Но поверх него нарастала другая, более холодная и ясная волна.       Пока что… это даже лучше, — решила она про себя, заставляя онемевшие ноги двигаться. Без него — нет сильнейшего, непредсказуемого врага прямо рядом. Нет того, кто знал о её силе, о её слабостях, о сделке про Елену. Она была одна. Свободна. Выброшена в неизвестную зиму, с пустыми руками, с кровью на лице, но на своей земле.       Или почти на своей.       Но в самой глубине, под слоями прагматизма и облегчения, шевельнулась другая, неприятная мысль, тонкая и ядовитая, как ледяная заноза:       Он даже не убил. Просто бросил. Как все. Как братья. Как мать. Ушёл, не оглянувшись.       Она резко встряхнула головой, словно отгоняя навязчивое насекомое. Мысль о том, что он мог счесть её настолько незначительной, что даже не потрудился добить, была нестерпимой. Не из-за обиды. Из-за уязвимости. Если ему не интересно даже убить ее, — то кто она тогда вообще?       Диана заставила эту мысль замолчать, загнав её обратно в тот тёмный угол, где хранились прочие ненужные эмоции.        Неважно. Надо действовать.       Она повернулась лицом к тусклому свету вдалеке - к чёткой жёлтой полоске фар, разрезающей ночь. Шоссе.       Мысль пришла не как решение. Спазм. Глубоко въевшаяся привычка тела. Отзвук той жизни, когда они с Деймоном были просто двумя спинами к спине против целого мира. Его голос в голове, с сорванным на хрипоту смехом: «Видишь фары? Падай. Чётко. Они остановятся. Всегда останавливаются».       Тогда она смеялась в ответ. Его смех пах асфальтом после дождя, дешёвым бензином и той безумной уверенностью, что смерть их не догонит. Он пах не свободой — он был свободой. Дурацкой, головокружительной, без берегов.       Ностальгия ударила острой, рвущей болью под диафрагмой. По тем дням, когда опасность была снаружи и её можно было перехитрить или перебежать. Когда верить брату было проще, чем дышать.              Внезапно выглянувшая луна осеребрила дорогу. Диана смотрела на жёлтые фары, плывущие в промозглой тьме. Свет скользил по земле, покрытой призрачным инеем. Он не лежал, а стоял — тонкой, колючей изморозью на каждой травинке, каждой лужице, схваченной ледяной плёнкой. Мир был хрупким и звенящим, как стеклянный колпак. Этот блеск резал глаза. Осколки. Осколки их прежней жизни, разбитой вдребезги.       Думать — нельзя. Только делать.       Автомат. Выключить всё, кроме цели.       Шаг на обочину. Ночь. Ледяная морось. Одиночные фары. Расчёт.       Диана шагнула на асфальт. Походка, полная сил, обернулась обмякшим падением.       Легла. На спину поперек шоссе. Рука за голову, вторая — безвольно на груди. Глаза прикрыты. Щель. Слежка.       Рёв мотора. Визг тормозов. Грузовик дёрнулся в сторону, пронёсся мимо. Тень. Вихрь ледяной воды и грязи.       Не шелохнуться.       Следующие фары. Ближе. Резкий, пронзительный скрежет. Дверь. Шаги. Хруст промёрзлой земли. Торопливые.       — Боже мой! Девушка! Вы живы?!       Женщина лет сорока. Лицо, искажённое испугом. За её спиной — жёлтый прямоугольник света из салона. Тихое радио. Нормальная, тёплая жизнь.       Прикосновение к плечу. Осторожное.       — Что случилось? Вы ранены?       Диана повернула голову. Медленно. С усилием. Глаза мутные. Губы разомкнуты.       — Год… — шёпот, сорвавшийся в хрип. — Скажите...какой сейчас… год? Число?       Растерянность в глазах женщины.       — Что? Вам скорая нужна!       — Пожалуйста. — Её пальцы, холодные как лёд, впились в рукав.       Взгляд стал острым, колющим. Сейчас.       Женщина вздрогнула. Сдалась.       — Две тысячи… шестнадцатый. Двадцать третье января.       2016. 23 января.        Женщина потянулась за телефоном, Диана собралась. Не магия. Инстинкт. Врождённый, вампирский, выдрессированный годами выживания.       Притянула руку ближе. Взгляд — тяжёлый, давящий. Поймала испуганные зрачки.       — Вы ничего не видели. Просто… зверь. Выскочил. Вы испугались. Остановились. Всё в порядке. Забудьте. Забудьте меня.       Глаза женщины остекленели. Голос плоский: «Зверь… Ехать… забыть…»       Теперь.       Диана не отпускала руку. Другой — резкий, точный рывок. Задрала рукав свитера. Оголила запястье. Тонкая, бледная кожа. Синие прожилки вен.       Голод. Взрывной, сжимающий внутренности в тугой узел. Шесть месяцев пакетированной, мёртвой крови. Агония по живому.       Клыки выдвинулись сами. Без предупреждения. Без намёка на изящество. Чистая физиология.       Она впилась.       Взрыв вкуса. Медная, густая жизненная сила хлынула в горло. Жгучая волна ударила по сосудам. Электрический разряд прошил нервы. Сила, плотная и властная, покатилась по телу, смывая усталость, запечатывая трещины, вправляя вывихнутый мир на место.       Жадно. Глубоко. Несколько долгих, судорожных глотков. Каждый глоток — возвращение к себе. Каждый — клятва выжить.       Хватит.       Она отпрянула. Прижала ранку пальцем. Взгляд в пустые глаза.       — Вас укусило дикое животное из леса. Уже не больно. Садитесь. Езжайте. Спите. Помните только про агрессивного енота.       Пустое кивание. Женщина развернулась. Пошла к машине. Как лунатик.       Диана вскочила. Рывком. Адреналин и свежая кровь горели в жилах кислотным пламенем. Взгляд проскользил на сиденье — брошенное темное пальто с капюшоном.       Она Схватила. Натянула на промокшую одежду. Маскировка.       Дверь захлопнула. Не оглядываясь на уезжающие огни, рванула прочь. В ночь. В ледяную морось. .              Диана надвинула капюшон пальто ниже на лицо, скрывая черты в тени. Чтобы ее не узнали. Но это оказалось излишним , в «Мистик Грилле» не было ни одного знакомого лица — ни дружеского, ни враждебного. Только чужие, настороженные взгляды хищников на чужой территории. Она была для них просто новой тенью, ещё одной фигурой в сером полотне вампирского андеграунда Мистик Фоллс. Это давало иллюзию безопасности.       Анонимность.       Диана прошла к стойке, заказала виски, заняла место с краю, где могла видеть и вход, и основное пространство.       Разговоры велись тихо, но её слух уловил главное.       — …границу держат железно. Ни впустить, ни выпустить. Они тут выстроили свой мирок.       — И братья Сальваторе это допустили? Где они вообще?       — Кто их знает. Слышал, их не видели в городе с прошлой осени. Может, сбежали. Может, готовят что-то. А может, просто сдались. Лили и её семья — сила серьёзная.       — Так этот город теперь что, их личный заповедник? Мы тут все второсортные?       — Пока что — да. Сиди, не рыпайся. Они у себя в особняке княжат, а мы тут по барам шаркаем.       Она уже почти допила свой виски, когда снаружи, прорезая ночную тишину, ворвались вой сирен. Резкое, агрессивное мигание синих огней залило через окна стены бара кровавым светом.       В воздухе мгновенно повисло напряжение. Но не паника. Холодная, ядовитая усмешка.       — О, смотри-ка, — процедил вампир со шрамом, не отрываясь от своего бокала. — Донован выгуливает своих цепных псов. Опять облава.       Его товарищ фыркнул, показывая клыки в подобии улыбки.       — Пусть патрулирует. Всё равно никого не поймают. У нас тут все чистенькие. На поверхности.       — Он не ищет нарушений, — вмешалась третья, женская фигура из темноты, голос её был низким и усталым. — Он напоминает, кто в городе главный. После всего, что случилось… после того как Сальваторе сдали позиции, шериф и его люди чувствуют себя хозяевами. Держат всех в тонусе. Особенно новых.       Диана медленно поставила стакан. Её взгляд скользнул к окну. За стеклом, в синем мерцании, мелькали фигуры в форме, с фонарями, проверяющие подворотни, тыкающие в лица бездомным. Система. Другой вид клетки.       Граница. Лили. Семья. Братья не в городе. Слово «сбежали» отозвалось в ней тупой болью, которую она тут же подавила. Она повернулась к двум вампирам, сидевшим неподалёку, чей разговор был наиболее откровенным.       — Извините, — её голос прозвучал нейтрально, без вызова. — Вы сказали, братьев Сальваторе нет в городе. С прошлой осени?       Один из них, крупный, с шрамом через глаз, окинул её оценивающим взглядом.       — А тебе какое дело, новенькая?       — Я ищу родственников, — соврала она легко. — Думала, они могут помочь устроиться.       Второй, потоньше, с хищной ухмылкой, фыркнул.       — Сальваторе сейчас не до тебя, детка. У них свои разборки. С той самой Лили, что в их доме поселилась. Со всей своей… семейкой. — Он произнёс это слово с ядовитым презрением.       — Так они… воюют? — спросила Диана, делая вид, что просто любопытствует.       — Воюют? — вампир рассмеялся коротко, беззвучно. — Была пара стычек. Потом — тишина. Сальваторе испарились. Полгода ни слуху. Может, готовят месть. Может, сгинули. Твои «родственники» — они такие. Сначала герои, потом… ну. Совесть, понимаешь ли, заедает. Невыгодно это.       Полгода. Цифра ударила в висок, как молоток.       Они не пытались ее спасти. Не рвали мир. Не ломали барьеры. Просто… исчезли. Сдались. Или нашли что-то поважнее.       «Ты никому не была нужна». Слова Кая прозвучали в голове не как оскорбление. Как диагноз. Точный и окончательный.       Диана допила виски до дна. Внутри не было ни злости, ни боли. Была пустота. Чистая, звонкая, как лёд.       Сестра Сальваторе. Дочь Лили. Пустые титулы. Её не было в их уравнениях. Она была призраком, вернувшимся на чужую войну.       Она вышла в ночь. Морозный воздух обжёг лёгкие. Вдали, на холме, темнел силуэт особняка. Там были ответы. И новая клетка.       Она была свободна. Совершенно и абсолютно одна.       

***

      На следующее утро Диана стояла у массивной двери особняка Сальваторе в новом платье и идеально сидящем новом чёрном пальто. Волосы аккуратными волнами спадали на плечи, следы крови и грязи были тщательно смыты. Она постучала твёрдыми, отчётливыми ударами.       Дверь открылась не сразу. Потом её приоткрыла девушка с острым, умным лицом и внимательными глазами. Валери. Диана вспомнила описание Кая — бывшая медсестра, любопытная, толковая.       — Мне нужно видеть Лили, — сказала Диана без предисловий, её голос звучал ровно и не оставлял места для возражений.       Валери оценивающе скользнула взглядом по её фигуре, задерживаясь на лице на долю секунды дольше. Узнала? Возможно, по сходству. Но не подала виду.       — Пройдите в гостиную, — сказала она нейтрально, отступая и пропуская Диану внутрь.       Запах дома снова ударил в нос — теперь ещё сильнее, смешанный с запахом кофе и чужой магии. Валери жестом указала на дверь гостиной и молча удалилась, растворившись в глубине дома.       Диана сделала глубокий вдох и вошла.       Лили уже поднималась с кресла. Её лицо — всполох из десятка чувств: изумление, жгучая вина, и сквозь них — искренняя, почти детская радость.       — Диана… Господи, это правда ты! — Голос сорвался, задрожал. Она сделала шаг вперёд, руки неловко поднялись для объятий, но замерли в воздухе, будто боялись коснуться и убедиться, что это мираж.       В её глазах стояло что-то щемящее, на грани слёз. Не просто вина — потребность загладить, отмыть, начать всё с чистого листа. Она смотрела на дочь как на неожиданное, чудесное прощение, упавшее с неба       И в этот момент взгляд Дианы, скользнувший за спину матери, наткнулся на ... него.       Кай Паркер.       Он развалился в кресле напротив, попивая виски из тяжёлого бокала, как будто был здесь всегда. На нём была тёмная рубашка, волосы были идеально уложены, и на его лице играла та самая, знакомая до боли, ядовитая усмешка. Он поймал её взгляд и медленно поднял бокал в немом тосте.       Чёрт. Чёрт! Он уже здесь. Как?  Мой план… Иди к Лили,  выуживай информацию о Джулиане, держись холодно и на равных. А теперь он здесь. Он всё испортит. Он всегда всё портит. Надо менять тактику. Сейчас. Быстро. Надо теперь играть на материнских чувствах, чтобы остаться тут.       Мысли пронеслись со скоростью пули. Она не могла позволить ему взять инициативу. Нужно было взять контроль. Сейчас.       И тогда она сделала то, что было единственно возможным ходом в этой новой, изменившейся ситуации.       Она сделала шаг навстречу Лили, перекрывая собой вид на Кая. Позволила тем дрожащим рукам обнять себя. Её собственные оставались прижатыми к бокам, тело — напряжённой струной. Но она не отстранилась. И, глядя куда-то в пространство за плечом матери, тихо, почти беззвучно выдохнула:       — Мама.       Слово повисло в воздухе — чуждое, странное для нее, липкое, как паутина. Но для Лили оно прозвучало как хор ангелов.       Лили вздрогнула всем телом, и её объятия сомкнулись, стали почти болезненно крепкими, отчаянными.       — Доченька… — прошептала она в её волосы, и голос её был мокрым от слёз. — Я так надеялась. Мы все… мы так тебя ждали. Тебе нужно познакомиться с семьёй. С настоящей семьёй. Мы всё исправим. Всё наверстаем, обещаю.       В её тоне не было фальши — только лихорадочная, слепая решимость искупить столетия одним этим моментом. Она видела в Диане не дочь, а шанс. Шанс смыть с себя вину, стать матерью. И это было даже страшнее, чем её равнодушие.       Диана мягко, но неумолимо высвободилась из объятий. Её взгляд, ледяной и острый, метнулся к креслу.       — А он что здесь делает?       Кай сделал глоток виски, поставил бокал.       — О, я тут просто скромный гость, — начал он с преувеличенной почтительностью. — А ты, я смотрю, долго шла. Заночевала в лесу? Платьице, конечно, помялось, но в целом — боевой вид.       — Кай всё нам рассказал, — поспешно, почти защищая, вступила Лили, кладя руку на плечо Дианы. В её глазах читалось: «Не сердись, он свой». — Как вы оказались в той ловушке. И о твоей… необычной силе. Он помог нам понять её природу. И он помог тебе. Он с нами, Диана. Часть семьи. И он очень хочет помочь тебе разобраться во всём.       «Он всё рассказал». Эти слова ударили Диану, как пощёчина. Он рассказал им. О её силе. Он принёс её секрет, её единственный козырь, сюда, на блюдечке. Гнев, горячий и ясный, вспыхнул в её груди. Их взгляды встретились через комнату — её, ледяной и яростный, его, полный насмешливого торжества. В этом мгновенном, безмолвном столкновении передалось всё: «Ты думала, что обгонишь меня? Я уже здесь. И у меня теперь своя игра».       — Как мило, — сухо сказала Диана, разрывая зрительный контакт. — Тогда я рада, что вы нашли… общий язык.       — Я сейчас позову остальных, — улыбнулась Лили, сияя от счастья, что, как ей казалось, гроза миновала. — Они будут в восторге!       И она выпорхнула из гостиной, оставив их наедине с гулом тишины и потрескиванием камина.       Мгновение в комнате царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев. Потом Диана резко двинулась. Она пересекла комнату стремительным шагом и, не говоря ни слова, схватила его за ворот рукав рубашки. Её хватка была железной.       — Ой! — фальшиво воскликнул Кай, бокал в его другой руке качнулся, виски расплескалось. — Малышка, мы не виделись уже несколько часов, я понимаю, ты очень соскучилась, но не при всех же! Такая страсть… меня смущает. Хотя ты всегда любишь набрасываться!              Диана не реагировала на его слова. Просто потянула. Несильно, но достаточно, чтобы заставить его подняться. Она на вампирской скорости вынесла его через арку, ведущую в пустую, полумрачную столовую и дальше, на кухню. Её движения были резкими, решительными.       — Кухня? — продолжал он, позволяя ей тащить себя, но его голос стал тише, острее. — Романтично. Надеюсь, ты не собираешься меня тут прикончить. Убийство на кухне — это так… предсказуемо. Да и мамочка расстроится.       Она отпустила его , но осталась стоять вплотную, блокируя выход.       — Что ты здесь делаешь, Паркер? — её шёпот был низким, звенящим от сдержанной ярости. — И что ты им рассказал?       — Воу, воу, — Кай поднял руки в защитном жесте, бокал всё ещё в одной из них. — Столько вопросов. А я, между прочим, только что наблюдал трогательную сцену воссоединения. «Мама», — передразнил он её, и его голос стал маслянисто-сладким. — Так быстро? Уже всё простила? Предательство испарилось от одного объятия? Впечатляющая эластичность души. Или просто… тактика?       Его взгляд сверлил её, полный понимания.       — Ты знал, что я приду сюда, — не вопрос, а констатация. По его ухмылке, по тому, как он устроился здесь, как хозяин, было ясно — он просчитал её ход.       — Ну, я предположил, — пожал он плечами, отхлебнув виски. — Куда ещё идти потерянной девочке, если родные братцы даже не искали? Остаётся только к мамочке, за тайнами происхождения. Предсказуемо, если честно. Немного разочаровываешь.       — А тебе-то что здесь нужно? — выдохнула она.       Кай театрально приложил руку к груди, изображая  преувеличенную искренность.       — Что нужно? Простые человеческие радости, Диана. Я просто хочу семьи. Любящей. Той, которой у меня никогда не было. — Его голос дрогнул с фальшивой дрожью, но в глазах, холодных и оценивающих, не было ни капли настоящего чувства. — Они предлагают это здесь. Принятие. Без осуждения. Разве это не прекрасно?       Диана фыркнула, коротко и беззвучно.       — И ты собираешься их тоже вырезать? Как свою «настоящую»? Когда эксперимент надоест?       На его лице исчезла всякая игра. Маска спала. Остался только холодный, острый интерес. Он усмехнулся, но теперь это была не клоунская ухмылка, а улыбка хищника, который видит добычу.       — Убивать? Люблю, — сказал он просто, без прикрас. — Это весело. Но не сейчас.       Он сделал шаг ближе, и его голос стал тише, но от этого каждое слово врезалось чётче.       — Пока они мне нужны.       Кай рассмеялся — тихо, искренне.       — А может, я просто хочу посмотреть, смогут ли они убить друг друга без моей помощи. В любом случае, зрелище обещает быть увлекательным. Особенно с твоим участием, «доченька».       — Цель? Какая цель? — Диана прищурилась.       — О-о-о, это уже следующий вопрос. А за него надо платить, — его улыбка вернулась, хитрая и опасная. — Пока что скажу так: мне интересно наблюдать, как всё это работает изнутри. А заодно… изучать уникальные экземпляры. — Его взгляд скользнул по ней, и в нём вспыхнул тот самый, ненасытный интерес к её силе.       Они обменялись долгим, тяжёлым взглядом — два хищника в одной клетке, оценивающие намерения друг друга.       — И что теперь? — спросила Диана. — Ты расскажешь Лили, что я тут не за материнской любовью, а за информацией?       Кай медленно покачал головой, делая вид, что раздумывает.       — Знаешь, нет. Пока нет. Это было бы… скучно. Разрушать твой маленький спектакль так рано. Мне интереснее посмотреть, как далеко ты сможешь зайти в этой роли. — Он сделал шаг ближе, сократив и без того крошечную дистанцию между ними. Его голос упал до интимного, ядовитого шёпота. — Я даже помогу тебе. С Джулианом. У меня тут уже есть кое-какие… намётки. Лили доверяет мне. Больше, чем ты думаешь.       — Зачем? — её взгляд стал ещё холоднее. — Что тебе с этого?       — А ты что, не догадываешься? — он усмехнулся. — Мне пока что тоже нужно узнать о твоей силе больше. А здесь, под крылышком у мамочки и её банды, ты будешь под рукой. И, возможно, более сговорчивой, когда поймёшь, какие альтернативы у тебя есть. — Он отступил, его лицо снова стало беззаботным. — Так что играем дальше? Ты — любящая дочь, я — полезный союзник. А там… посмотрим.       Послышались голоса на лестнице — Лили и других, спускающихся в гостиную. Время  истекло.       — Значит, операция «Семья», — процедила Диана, её лицо на мгновение исказила гримаса, будто от кислого вкуса. — Звучит прямо как название секты.       Кай уже повернулся к двери, но обернулся на её слова. На его губах расплылась та самая, широкая и абсолютно безумная улыбка, от которой по спине пробегали мурашки.       — Да, — согласился он с живым, почти детским восторгом. — Как секта Чарльза Мэнсона. Мне уже нравится.