Часть 39 Наказание похуже, чем тюрьма

      "...А ведь главная, самая сильная боль, может, не в ранах, а вот, что вот знаешь наверно, что вот через час, потом через десять минут, потом через полминуты, потом теперь, вот сейчас – душа из тела вылетит, и что человеком уж больше не будешь, и что это уж наверно; главное то, что наверно. Вот как голову кладешь под самый нож и слышишь, как он склизнет над головой, вот эти‑то четверть секунды всего и страшнее. Знаете ли, что это не моя фантазия, а что так многие говорили?...Странно, что редко в эти самые последние секунды в обморок падают! Напротив, голова ужасно живет и работает, должно быть, сильно, сильно, сильно, как машина в ходу; я воображаю, так и стучат разные мысли, всё неконченные и, может быть, и смешные, посторонние такие мысли: «Вот этот глядит — у него бородавка на лбу, вот у палача одна нижняя пуговица заржавела…», а между тем все знаешь и все помнишь; одна такая точка есть, которой никак нельзя забыть, и в обморок упасть нельзя, и все около нее, около этой точки ходит и вертится. И подумать, что это так до самой последней четверти секунды, когда уже голова на плахе лежит, и ждет, и… знает, и вдруг услышит над собой, как железо склизнуло! Это непременно услышишь! Я бы, если бы лежал, я бы нарочно слушал и услышал! Тут, может быть, только одна десятая доля мгновения, но непременно услышишь! И представьте же, до сих пор еще спорят, что, может быть, голова когда и отлетит, то еще с секунду, может быть, знает, что она отлетела, — каково понятие! А что, если пять секунд!.."

— Ф.М. Достоевский, "Идиот"

      Сознание возвращалось медленно, как сквозь густую, липкую воду. Первое, что пробилось сквозь туман — звук. Монотонный, методичный, отдающийся в пустоте.       Кап. Кап. Кап.       Диана замерла. Сердце пропустило удар.       Она знала этот звук. Она слышала его в подвале Уитмора, когда её держали в камере, когда она считала капли, чтобы не сойти с ума. Это был звук времени, которое текло сквозь пальцы, звук ожидания, которое никогда не заканчивается.       Страх — холодный, липкий — поднялся из груди, сжал горло. Она снова там? Снова? После всего — она снова в том же аду?       Она попыталась открыть глаза. Веки были тяжёлыми, как будто на них положили свинцовые гири. Она заставила себя разлепить их.       Перед глазами всё плыло. Серые стены, тусклый свет, тени. Она не сразу поняла, где она — сознание возвращалось медленно, как сквозь густую, липкую воду.       Не тот подвал. Другой. Но похожий.       Голова гудела. Шея саднила там, где вкололи вербену. Во рту — металлический привкус, который она уже выучила наизусть. Она попыталась пошевелиться — и наткнулась на холодный металл. Наручники. Антимагические. Тяжёлые цепи уходили от её запястий вверх, к стене, где они были закреплены толстыми болтами. Она дёрнула их — бесполезно. Цепи звякнули, и этот звук отдался в пустой камере глухим эхом.       Кап. Кап. Кап.       Звук продолжался. Равномерный, бесконечный. Она ненавидела его. Она ненавидела этот звук, но именно он привёл её в себя.       А потом она услышала другой звук.       Голос. Знакомую до боли болтовню. Он доносился откуда-то справа — сквозь бетон, сквозь цепи, сквозь туман в голове. Он говорил, и в его голосе была та самая ленивая, насмешливая интонация, которую она уже выучила наизусть.       Сначала она не разбирала слов. Только ритм. Его привычную, почти монотонную манеру говорить. Но постепенно слова начали проступать сквозь звон в ушах.       Она медленно повернула голову. Через решётку — тяжёлую, металлическую, от пола до потолка — она увидела его.       Кай сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене. Его руки были вытянуты вперёд, запястья стянуты такими же антимагическими наручниками, цепи от которых уходили в стену. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, на скуле запеклась кровь, но он держался с той ленивой, расслабленной грацией, будто сидел в кресле у камина, а не в сыром подвале.       Он говорил, не глядя на неё. Его голос звучал так, будто он обращался к пустоте, к самому себе.       — …Знаешь, малышка, мир-тюрьма — он был моей личной тюрьмой. Нельзя было, чтобы я соскочил раньше срока. восемнадцать лет, ни звука, ни людей, ни магии. Только я и мои великолепные мысли. И в какой-то момент я понял, что мне нужна цель. Что-то, что займёт мою голову. Я даже в музей ездил. В Вашингтоне. Там есть настоящая гильотина.       Диана смотрела на него. Он всё ещё не поворачивал головы. Говорил в стену, как будто она всё ещё была без сознания.       — …Гильотина в музее стояла в центре зала, — говорил Кай, и в его голосе была странная, почти медитативная задумчивость. — Я думал, что если уж умирать, то надо знать, как это делается. Не просто умереть, а прочувствовать. Поэтому я залез под нож. Настоящий, старый, с ржавчиной. Не знаю, работал ли он вообще, но я хотел проверить.       Он замолчал на секунду, потом заговорил снова, и в голосе появилась холодная, почти научная одержимость.       — Я читал об этом, Сальваторе. Изучал записи врачей, показания палачей. Смерть на гильотине — это не просто удар. Это загадка. Одни говорят: ты ничего не чувствуешь. Лезвие перерезает всё мгновенно — боль просто не успевает родиться. Тьма наступает раньше, чем нож коснётся кожи. Другие — те, кто проводил эксперименты, — утверждают, что голова может жить ещё секунды. Что она видит, слышит и даже думает. Учёные замеряли активность мозга — она сохраняется. Четыре, а то и пять секунд. Целая вечность, если ты — отрубленная голова, которая катится в корзину.       Он покачал головой, усмехнулся.       — Каково это — смотреть на собственное тело, зная, что ты от него отделён? Чувствовать, как сознание гаснет, но не до конца? Это не просто смерть. Это момент истины. Ты перестаёшь быть человеком, но продолжаешь чувствовать. И в эти секунды нет никакой лжи. Только чистая, ледяная правда о том, что ты — всего лишь мясо, которое больше никому не нужно.       Он замолчал, потом заговорил снова, и в голосе появилась знакомая насмешка.       — Я тогда не понял, что чувствую, когда нож коснулся моей шеи. Это было не больно. Это было… пусто. Как будто я уже умер, а моё тело ещё не поняло этого. Ты лежишь и знаешь, что через секунду тебя не станет. Что ты не можешь это остановить, не можешь отменить. Только смотреть на лезвие и ждать. И это было самое страшное. Не смерть. А то, что ты ничего не чувствуешь. Ты просто перестаёшь быть.       Он покачал головой, усмехнулся.       — …Я тогда не понял, что чувствую, — говорил Кай, и в его голосе была странная, почти медитативная задумчивость. — Когда нож уже коснулся моей шеи. Это было не больно. Это было… пусто. Как будто я уже умер, а моё тело ещё не поняло этого. Ты лежишь и знаешь, что через секунду тебя не станет. Что ты не можешь это остановить, не можешь отменить. Только смотреть на лезвие и ждать. И это было самое страшное. Не смерть. А то, что ты ничего не чувствуешь. Ты просто перестаёшь быть.       Он замолчал на секунду.       — Мне не понравилось быть по ту сторону ножа. Совсем. Но узнать это стоило того. Теперь я знаю, как это — быть на грани. И это знание даёт мне силу, когда я сам держу нож. Потому что я знаю, что они чувствуют. И знаю, как сделать этот миг незабываемым.       Он замолчал на секунду, потом заговорил снова, и в голосе появилась знакомая насмешка.       — Я тогда понял, что не хочу умирать. Не потому что я боюсь смерти. А потому что я не хочу, чтобы она была не моей. Чтобы кто-то другой решил, когда я умру. Я должен быть тем, кто выбирает. Всегда.       Он усмехнулся — коротко, без веселья.       — А потом я подумал: убивать других — гораздо интереснее. Ты видишь их страх. Ты чувствуешь, как они сжимаются перед тобой. Ты знаешь, что они умрут, а ты — нет. И это даёт ощущение власти. Настоящей власти. Когда человек умирает от твоей руки, ты видишь, как его жизнь превращается в ничто. И ты — единственный, кто это видел.       Кай, наконец, повернул голову и встретился с ней взглядом. Усмехнулся той самой улыбкой, от которой мурашки бегут по коже:       — Поэтому я убиваю других. Потому что это даёт мне контроль над тем, что я когда-то потерял. Когда я вижу страх в их глазах, когда я знаю, что они умрут, а я — нет, я чувствую себя живым. Это не про жестокость, Сальваторе. Это про власть. Настоящую власть.       Он замолчал, вглядываясь в её лицо.       — О, ты проснулась. Я уже начал думать, что ты решила пропустить весь мой монолог.       Она не ответила. Отвела взгляд и дёрнула руки. Цепи звякнули. Она попыталась сосредоточиться, вызвать магию — ничего. Полная, глухая пустота. Вербена ослабляла, а ее магия так еще и не вернулась после прерванного ритуала Кая.       — Твою мать, — выдохнула она.       Кай усмехнулся, наблюдая за ней.       — Можно не пытаться, Сальваторе. Бесполезно. Я уже пробовал. Все тридцать минут, пока ты сладко спала, я пытался применить магию. Ничего. Как будто я снова нормальный человек. Это оскорбительно.       Она молчала.       — Ну что, — он приподнял бровь. — Можешь сказать спасибо, что я тебя не добил, пока ты была без сознания. Или хотя бы «как ты, Паркер, жив?»       Она смотрела в стену.       — Ладно, — он усмехнулся, но в голосе мелькнуло раздражение. — Я понимаю. Ты злишься, А? Я пытался тебя убить. Потом чуть не довёл до смерти. Потом убил Джулиана. И всё это — за один вечер. Я бы тоже обиделся.       Она молчала.       — Ну что? — он усмехнулся, но в глазах мелькнула растерянность. — Я убил Джулиана. Он хотел использовать твою магию. Я его убрал. Чистая логика.       Тишина.       — Или ты злишься за ритуал? — он наклонил голову. — Но я же остановился. В последний момент. Я мог тебя убить, но не убил. Это должно что-то значить.       Она не обернулась.       Кай дёрнул цепи, ударил кулаком по стене — несильно, скорее от досады.       — Так, — сказал он, и голос его стал резче. — Ты со мной не разговариваешь? Совсем? Я тут пытаюсь понять, что я сделал не так, а ты молчишь. Я не умею читать мысли, Сальваторе. Я даже свои не всегда понимаю.       Она медленно повернула голову. Посмотрела на него. Взгляд холодный, но в глубине — что-то дрожащее, едва сдерживаемое.       — Ты убил его не для меня. Ты убил его, потому что он стал бесполезен.       Кай замер. В её голосе была та самая сталь, которую он научился узнавать.       — Какая разница? — он усмехнулся, но в глазах мелькнула растерянность. — Он мёртв. Ты жива. Мы в клетке. Не лучшее время для выяснения отношений.       — Ты серьёзно? — она усмехнулась — горько, без капли веселья. — Ты считаешь, что если ты не убил меня, то всё в порядке?       Кай смотрел на неё. В его глазах — не игра, не злость. Только растерянность и что-то, чему она не решалась дать имя.       — Я не понимаю, чего ты хочешь,—сказал он и в его голосе мелькнуло что-то странное. Я перечислил всё, что мог сделать не так. Я убил Джулиана — он мешал, он хотел власти. Я убрал его. Все хотели от него избавиться. И я это сделал. Почему я должен чувствовать вину за то, что все хотели, но не могли сделать? А?       Она смотрела на него. В его глазах — не игра, не злость. Только усталость и что-то, чему она не решалась дать имя.       — Ты хотел меня убить, — сказала она.       Кай смотрел на неё. В его голосе не было привычной насмешки — только ровная, почти усталая серьёзность.       — Ну не убил же, — сказал он. — И это очень сильно раздражает, между прочим.       Она усмехнулась — горько, без капли веселья.       — О, ну конечно, это всё меняет. Ты хотел меня убить, но не убил. Значит, я должна быть благодарна и упасть к твоим ногам?       Кай усмехнулся. В голосе мелькнула привычная ленивая насмешка:       — Можно. Я даже подвинусь, чтобы дать тебе место. Если, конечно, смогу.       — Ты серьёзно? Пока я тут перевариваю тот факт, что ты пытался меня убить, ты предлагаешь мне разделить с тобой камеру?       — А что мне ещё делать? — он пожал плечами, насколько позволяли цепи. — Давай, Сальваторе, выкладывай. Ты хочешь, чтобы я извинился? Извинился за то, что не убил тебя? Я извиняюсь. Очень жаль, что я не смог довести дело до конца. Теперь ты будешь вечно мне это напоминать. А я вечно буду слушать. И, знаешь, это звучит как наказание похуже, чем тюрьма.       Она сжала кулак.       — Ты правда не понимаешь, да?       — А что тут понимать? — он пожал плечами, насколько позволяли цепи. — Джулиан мёртв. Ты жива. Мы в клетке. Я вижу только плюсы.       — Дело не в Джулиане, — она повернулась к нему, и в голосе её зазвенела сталь. — Дело в том, что ты хотел убить меня. Ты угрожал Деймону. И ты считаешь, что это нормально.       Он моргнул, и на мгновение его лицо потеряло привычную ленивую маску.       — Но я не убил, — сказал он тихо, без насмешки. — Разве это ничего не значит?       Он правда не понимает, — подумала она. — Он думает, что я злюсь из-за Джулиана. Но мне плевать на Джулиана. Мы все хотели, чтобы он исчез. Но это не про Джулиана. Это про то, что он хотел убить меня. Это про то, что он угрожал Деймону.       Она хотела сказать это вслух, но слова застряли в горле.       Он не понимает разницы, — догадалась она. — Для него убить Джулиана и хотеть убить меня — одно и то же. Враг есть враг. Он не видит, что я — не враг. Что я — не Джулиан. Что я — это я. И что он не должен был хотеть убить меня.       Она смотрела на него. В его глазах — искреннее недоумение. Он ждал ответа. Он правда не понимал.       — Это не меняет того, что ты хотел это сделать, — сказала она. — Это не меняет того, что ты угрожал моему брату. Это не меняет того, что ты считаешь себя в праве решать, кто жив, кто мёртв.       Она замолчала, переводя дыхание.       — Ты хочешь, чтобы я признал, что ты права? — спросил он, и в голосе мелькнула та самая ленивая усмешка.       — Нет, — она усмехнулась в ответ, но без капли веселья. — Я хочу, чтобы ты перестал быть идиотом.       Он усмехнулся.       — Это сложнее.       Кай смотрел на неё. В его глазах не было насмешки — только растерянность. Диана смотрела на него. И впервые за долгое время она не хотела спорить. Она просто чувствовала странную, холодную усталость.       Он никогда не поймёт, — подумала она. — Для него разницы нет. Он не видит, что я — не Джулиан. Он не видит, что я — это я. Он не видит, что хотеть убить меня — это не то же самое, что хотеть убить врага.       Она откинулась назад, прислонившись спиной к холодной стене. И посмотрела на него уже без злости — только с усталым пониманием.       — Ты никогда не поймёшь, Кай, — сказала она тихо. — И это, наверное, самое страшное.       Кай вздохнул.       Она замолчала, глядя на него. Внутри неё что-то шевелилось, какая-то мысль, которую она не хотела признавать.       Он не убил меня. Да, он мог, но не убил. Он хотел мою магию, но не убил. Значит, я ему нужна. Но зачем? Для моей магии. Он хочет её использовать. Только поэтому я ещё жива»       Она смотрела на него, и внутри неё разрасталось странное, холодное понимание.       Он держит меня рядом, потому что я нужна ему для магии. Потому что без меня его сила не работает. Потому что когда мы колдовали вместе, он чувствовал себя сильнее. Я — инструмент. И только поэтому я ещё жива?       Она хотела поверить в это. Ей было легче думать так. Но где-то глубоко, там, куда она не хотела заглядывать, она знала, что это не вся правда.       Но почему тогда он не убил меня сразу? Почему он не забрал мою магию, когда мог? Почему он остановился в последний момент? Почему он смотрит на меня так, как будто я — не просто инструмент?       Она отогнала эту мысль. Она не хотела знать ответ.       — И вообще, где мы, чёрт возьми? Ты хоть знаешь?       — Бинго, — усмехнулся Кай. — Наконец-то хоть одна здравая мысль за последние десять минут.       — И чего ты молишь? — она приподняла бровь. — Ты тоже не знаешь, где мы, просто притворяешься?       — А с чего ты взяла, что я знаю? — он пожал плечами.       — Потому что ты всегда всё знаешь, Паркер. Это твоё главное оружие, когда нечем больше гордиться.       — Мы в подвале, Сальваторе. Очень уютно. Напоминает мне дом. Только там ещё был ковёр.       Диана смотрела на него. Она не знала, что ответить. Он говорил это с улыбкой, но она слышала, что за этой улыбкой — не шутка.       — Серьёзно?       — Почти. Мы в Арсенале. Я полагаю.       — Где?       — В старом хранилище магических артефактов, — он кивнул на стены.       Но больше Диана ничего не успела спросить, за дверью раздались шаги. Чёткие, спокойные, как у человека, который никогда никуда не спешит. Металлический лязг замка, скрип петель.       Дверь открылась.       На пороге стояла женщина. Высокая, с тёмными волосами, собранными в низкий пучок. На ней — строгий чёрный костюм, без единой складки, туфли на тонком каблуке. За её спиной — двое мужчин в чёрном, с оружием. Она держалась с той спокойной уверенностью, которая появляется у людей, привыкших решать чужие судьбы. Её взгляд скользнул по камере, по цепи, по Диане, по Каю — и остановилась на последнем. Женщина вошла, остановилась в центре камеры, оглядела их с лёгкой, почти скучающей улыбкой.       — Добрый вечер, пришла проверить, что вы очнулись , вы нужны мне живыми. Пока. Ну что, Паркер, — сказала она, переводя взгляд с Кая на Диану и обратно. — Ты меня удивил.       — Приятно слышать, — лениво отозвался Кай.       — Я не это имела в виду. — Алекс усмехнулась. — Ты пришёл к нам за ампулой. Слеза кометы. В обмен на еретиков. Ты говорил, что убьёшь её, — она кивнула на Диану. — Заберёшь магию А мы получили бы тебя. Еретик с её силой. Идеально.       Она сделала шаг ближе к решётке.       — Но ты не убил её. Ты просто ослабил. И нам пришлось забирать вас обоих.       Диана резко дёрнула цепи, вскочила на ноги. Металл лязгнул, натянулся до предела, но не поддался.       — Что? В обмен на еретиков? Нора и Мэри-Лу? Они здесь? Что вы с ними сделали?       — В порядке, — Алекс пожала плечами, не меняя выражения лица. — Пока что. Они в безопасности, пока ты сотрудничаешь. Еретики — ценный ресурс. Будем считать, что это мотивация.       — Ты не тронешь их! — Диана рванулась вперёд, цепи натянулись до скрежета, но она не могла дотянуться. Она билась, пытаясь вырваться, её дыхание стало тяжёлым, прерывистым.              — Я и не трогаю. — Алекс улыбнулась. — Пока.       Диана сжала кулаки, но промолчала.       Кай усмехнулся, откинув голову на стену. Его голос был ровным, почти сонным, но пальцы, сжимавшие цепи, побелели от напряжения.       — Ты всё продумала, Алекс. Как всегда. Я прихожу, беру ампулу, убиваю Сальваторе, отдаю магию и становлюсь вашим ручным оружием. Идеальный план. Только одна маленькая деталь: я не убил её. А теперь ты осталась с двумя проблемами вместо одной.       — Ты не проблема, — Алекс наклонила голову. — Ты — решение. Ты привёл её к нам. Своими руками. И теперь…       Она взглянула на Диану.       — Через два часа я приду за тобой. У тебя уникальная опасная магия, ее нужно изучать. Эксперименты начнутся. А ты, Паркер, можешь подумать над тем, как твой план обернулся против тебя.       Диана смотрела на Алекс, и внутри неё всё оборвалось.       Эксперименты...Снова. Я снова буду лежать на столе, а они будут изучать меня. Резать. Проверять, как работает моя магия. Как тогда. Как в подвале Уитмора.       Она почувствовала, как холодный страх поднимается из груди, сжимает горло, заставляет сердце биться чаще. Она уже была подопытной. Она знала, как это — когда ты не человек, а объект. Когда твоя боль никого не волнует.       Я не хочу. Я не хочу снова. Я лучше умру, чем снова стану их вещью.       Но я не покажуэтого. Не перед Алекс. Не перед Каем.       Диана резко дёрнула цепи, вскочила на ноги. Металл лязгнул, натянулся до предела, но не поддался.       — Кто вы? — голос Дианы сорвался, но в нём не было слёз — только злая, выжженная сталь. — Откуда вы знаете о моей магии? Что вам нужно?       Алекс повернулась к ней с лёгкой усмешкой.       — Кто мы — неважно. Важно то, что мы можем тебе дать. Или взять. А ты, Сальваторе, — то, что мы хотим изучить.       Диана сжала кулаки.       Они не скажут. Они просто возьмут. Я знаю это.       Она перевела взгляд на Кая. Он сидел, прислонившись к стене, и смотрел на неё. В его глазах не было страха — только холодная, твёрдая уверенность.       Кай смотрел на Алекс. Его лицо оставалось спокойным, почти скучающим, но внутри всё кипело.       Нет. Ты не прикоснёшься к ней. Никто не прикоснётся. Она — моя. И только я могу прикоснуться к её магии. Только я.       Он усмехнулся про себя — зло, холодно.       Иди, Алекс. Думай, что ты всё контролируешь. Но когда я выберусь, ты пожалеешь, что сказала это.       Алекс развернулась и вышла. Дверь захлопнулась с глухим металлическим стуком.       Тишина.       Диана рухнула на колени, тяжело дыша. Её руки дрожали, цепь звенела, но она не плакала — она смотрела в пол и пыталась справиться с дыханием.       Потом она подняла голову. Посмотрела на Кая. Тяжело, не отрываясь.       — Ты! — голос Дианы сорвался, но в нём не было слёз — только злая, выжженная сталь. Она рванула цепи, заставив их звякнуть, и подалась вперёд, насколько могла. — Это всё из-за тебя! Ты пришёл за ампулой, ты отдал Нору, ты убил Валери, ты привёл их сюда — и Мэри-Лу здесь тоже из-за тебя! И у меня сейчас магия не слушается — из-за тебя! Ты всегда всех предаёшь! Всех, кто был рядом!       — Это была очень впечатляющая речь, — прервал он её. — Ты репетировала или просто хорошо разозлилась?       — Не смей! — она дёрнула цепи. — Ты думал только о себе! Ты думал, что сможешь использовать меня, забрать мою магию и стать сильнее!       — Очевидно, я плохо планировал, — лениво протянул он. — Если бы я знал, что всё обернётся так, я бы, наверное, выбрал менее болезненный способ самоуничтожения. Но я не идеален.       Она замерла, глядя на него. Его голос был ленивым, почти сонным, но она заметила, как бледно его лицо, как дрожат его руки.       — Ты чего такой бледный?       — О, ты заметила, — он усмехнулся. — Я думал, ты слишком занята моим величием, чтобы обратить внимание на такие мелочи.       Она смотрела на него, и внутри неё что-то дрогнуло. Но она заставила себя говорить дальше.       — Не пытайся перевести тему. Ты не ответил на мой вопрос. Ты убил Валери, ты отдал Нору, ты предал всех, кто был рядом.       — Я слушаю, — сказал он, и его голос был ровным, почти безразличным.       — Ты даже не пытаешься оправдаться? — она рванула цепи, чувствуя, как злость снова закипает в груди. — Ты просто сидишь и молчишь, как будто тебе всё равно!       — Тебе не кажется, что ты слишком громко говоришь для того, кто только что узнал, что он — экспериментальный материал? — он усмехнулся, но усмешка вышла слабой. — Я бы на твоём месте поберёг силы для побега.       — Ты не понимаешь! — она ударила кулаком по стене. — Это не про побег! Это про то, что ты... ты всегда поступаешь так. Ты используешь людей, а потом выбрасываешь их.       Она замолчала, ожидая ответа. Он молчал.       — Ты ничего не скажешь? — она усмехнулась.       Она хотела ещё что-то сказать, но вдруг заметила, что он не смотрит на неё. Он смотрел в стену, и его дыхание было поверхностным, тяжёлым.       — Эй, Паркер, — она нахмурилась. — Ты меня слышишь?       Он не ответил.       — Я с тобой разговариваю! — она дёрнула цепи, и звон отдался в пустоте. — Ты даже не пытаешься оправдаться? Ты просто сидишь и молчишь, как будто тебе всё равно!       Он молчал.       Диана хотела снова ударить кулаком по стене, но что-то остановило её. Он не двигался. Он вообще не реагировал. Это было непохоже на него — он всегда огрызался, всегда находил что сказать, даже когда был в клетке. А сейчас он просто сидел и молчал.       — Кай, — она позвала его, и в голосе уже не было злости. — Ты меня слышишь?       Он не ответил.       — Кай! — она позвала громче.       Он медленно повернул голову. Его глаза были полузакрыты, лицо — почти серым. Он выглядел так, будто каждое движение давалось ему с трудом.       — Что? — его голос был тихим, сорванным. — Ты ещё не закончила?       Она смотрела на него, и внутри неё похолодело.       — Не смей притворяться — сказала она, но голос её дрогнул.       Он попытался усмехнуться, но даже это не получилось.       — Хотел бы я притворяться, — выдохнул он.       Что? Что с ним? Он не притворяется. Ему действительно плохо. Очень плохо.       Страх — холодный, липкий — поднялся из груди, сжал горло. Она не знала, откуда он взялся. Может быть, из-за того, что он был единственным, кто мог помочь ей выбраться. Может быть, из-за того, что она не хотела оставаться одна. Может быть, из-за того, что она не хотела, чтобы он умирал.       — Кай, — сказала она уже мягче. — Ты слышишь меня?       Он не ответил.       — Кай! — она позвала громче, но в голосе уже не было злости.       Она подошла к решётке, насколько позволяли цепи, и вгляделась в его лицо. Бледное, почти серое. Глаза полузакрыты, дыхание поверхностное, тяжёлое. Его руки дрожали, он пытался держаться, но силы уходили.       — У тебя жажда, да? — спросила она, и это был не вопрос.       Он усмехнулся — криво, но в глазах мелькнула искра.       — Ты прямо экстрасенс, Сальваторе. Угадала с первого раза.       — Не смей закрывать глаза, — сказала она, и в голосе её мелькнула сталь. — Я не дам тебе умереть здесь. Не сейчас. Ты нужен мне сейчас живым. Ты слышишь?       Она опустилась на колени, придвинулась к решётке как можно ближе и протянула руку сквозь прутья, пытаясь дотянуться до его плеча.       — Пододвинься ко мне. Сделай это, Кай. Сейчас.       Он не двинулся. Секунду смотрел на неё, как будто взвешивал что-то. Потом медленно, с трудом, придвинулся к решётке. Его лоб коснулся холодного металла, и она услышала, как он выдохнул — тяжело, с облегчением, как будто это движение стоило ему последних сил.       Она отодвинула ворот, открывая шею. Её пульс бился близко, слишком близко. Она видела, как он смотрит — тяжело, не отрываясь. Его зрачки расширились, дыхание стало чаще. И когда он подался ближе, она увидела, как под его глазами и на висках проступили тёмные вены — тонкие, почти чёрные линии, которые расходились от уголков глаз к скулам. Он боролся. Она видела это.       — Я получеловек, полувампир, — сказала она. — Моя кровь даст тебе силы. Ты нужен мне живым. Пей.       Он смотрел на неё. На её шею. На её пульс, который бился под тонкой кожей. Он колебался.       — Ты не понимаешь, что делаешь, — сказал он, и голос его дрогнул. — Если я не остановлюсь…       — Я понимаю, — перебила она. — Я делаю это, потому что ты мне нужен. Давай, Кай. Пока я не передумала.       Она придвинулась ещё ближе, прижимаясь шеей к решётке. Он наклонился, его дыхание коснулось её кожи. Она видела, как его вены вздулись — на шее, на висках, на руках. Он почти не контролировал себя.       — Давай уже, — сказала она тихо.       Он смотрел на неё. Её шея была открыта, и он чувствовал запах её крови — тёплой, живой, не такой, как у других. Она билась в такт её сердцу, и это сводило его с ума. Он хотел её. Не как еду. Не как жертву. Как что-то другое, что он не мог назвать.       Он зарычал — низко, хрипло, почти зверино — и впился зубами в её шею.       Она почувствовала резкий укол, а потом — как его губы сомкнулись на её коже. Как он пил. Жадно, глубоко, но с какой-то странной осторожностью — как будто даже в этом состоянии он боялся причинить ей боль. Тёплая кровь потекла по её шее, и она услышала, как он выдохнул — глубоко, с облегчением.       «Это неправильно», — подумала она. — «Я не должна этого делать. Но я не могу остановиться».             Он пил. Его руки, всё ещё дрожащие, сжали прутья решётки, придвигаясь ближе к ней. Она смотрела на его длинные пальцы с кольцами на большом и среднем пальце — побелевшие костяшки, вены, вздувшиеся от напряжения. И вдруг, сама не зная зачем, она положила свою ладонь поверх его руки.       Он замер на секунду. Потом его пальцы медленно, почти осторожно, переплелись с её. Она чувствовала, как он сжимает её руку — не больно, а так, будто пытался удержаться за что-то реальное.       Он чувствовал, как её кровь, живая, горячая, полувампирская наполняет его, возвращает силу, разгоняет тьму в глазах.       Она чувствовала его дыхание на своей коже, его губы на своей шее, и внутри неё всё дрожало. Она думала, что делает это, чтобы спасти его. Чтобы выбраться. Чтобы он помог ей найти Нору и Мэри-Лу. Но она знала, что это не только это. Она делала это, потому что он был рядом. Потому что она не хотела оставаться одна. Потому что, несмотря на всё, что он сделал, она не могла позволить ему умереть.       Он пил, и она чувствовала, как её кровь наполняет его. Как возвращается его сила. Как его дыхание становится глубже. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то новое — что-то, что она не могла прочитать.       Когда его губы коснулись её кожи, он почувствовал, как она вздрогнула. Он улыбнулся про себя. Она была сильной, но даже она не могла скрыть своего тела. Он прикусил кожу, и её кровь потекла ему в рот.       Она была не как другие. Она была другой — прохладной, но живой, непохожей на всё, что он пил раньше. Он чувствовал её вкус, и это было как глоток жизни, как возвращение к чему-то, что он давно потерял. Каждый глоток наполнял его, разгонял тьму в глазах, возвращал силы. Он чувствовал её дыхание, как она дрожит под его губами. Он слышал, как бьётся её сердце — быстро, неровно. Он чувствовал, как её тело прижимается к решётке, как она пытается не показывать, что ей страшно или что ей нравится, но он знал правду. Он чувствовал её кожу на своих губах, её запах, её вкус.       Её кровь была прохладной и сладкой, она разливалась по его телу, заставляя его чувствовать себя живым. Он не хотел останавливаться. Он хотел пить её всю, чувствовать её под собой, держать её, слышать её голос, который шепчет его имя. Он хотел, чтобы она принадлежала ему.       Но он знал, что не должен. Он знал, что если он продолжит, он не сможет остановиться. Он оторвался от её шеи, чувствуя, как её кровь оставляет тёплый след на его губах. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то дикое, что-то, что он не мог скрыть. Его лицо было уже не таким бледным. Дыхание стало глубже. Кай смотрел на неё, и в его глазах было что-то новое — что-то, что она не могла прочитать.       Его пальцы всё ещё были переплетены с её. Они оба смотрели на свои руки, но никто не убирал их. Секунда. Две. Три. Потом он медленно разжал пальцы, отпуская её руку.       Она убрала ладонь, но почувствовала, как холодно стало без его прикосновения.       Он смотрел на неё, и в его глазах была странная, почти опасная усмешка.       — Ты не знаешь, что ты делаешь, — сказал он, и его голос был глубже, чем обычно.       — Знаю, — ответила она, и её голос дрогнул. — Ты был слаб. Теперь ты силён. Я сделала это, чтобы выбраться отсюда.       — Нет, — сказал он, и его голос был тихим, почти злым. — Ты сделала это, потому что хотела. Ты хотела, чтобы я был рядом. Ты хотела меня.       Диана молчала.              Кай смотрел на неё. Он чувствовал, как её кровь всё ещё пульсирует у него на губах. Он должен был думать о побеге. Должен был планировать. Но он думал о том, как она дрожала под его губами. Как её сердце билось. Как она смотрела на него, когда он пил.       Она — моя, — подумал он. — Я не знаю, зачем мне это. Но я не отдам её Алекс. Я не отдам её никому. Даже если она сама этого не хочет.       Диана откинулась назад, привалившись спиной к холодной стене. Она смотрела на него без злости — только усталость.       — Мы здесь из-за тебя, Кай. Мы скоро умрём из-за тебя. Нора и Мэри-Лу — из-за тебя. Ты это понимаешь?       — Я не дам ей тебя забрать, — сказал он тихо, и в его голосе не было насмешки.       Она замерла.       — Что?       — Ты слышала, — сказал он. — Она не получит тебя. Даже если мне придётся сжечь этот арсенал дотла.       Она смотрела на него. В его глазах не было игры. Только холодная, твёрдая уверенность.       Он не шутит. Он правда так думает. Он считает меня своей. И это пугает меня больше, чем любые его угрозы.       — Ты не можешь решать, что я — твоя, — сказала она.       — Могу, — он усмехнулся, но в глазах мелькнула та самая ленивая опасность. — Я хотел тебя убить, Сальваторе. Но не убил. И теперь ты — моя. Ты не понимаешь этого, но я знаю.       Она не ответила. Только смотрела на него, чувствуя, как внутри разрастается странное, холодное понимание. Он не шутил. И это было страшно.       Диана усмехнулась — горько, без капли веселья.       — О, ну конечно. И ты не дашь им меня забрать. Это всё меняет.       — Заткнись и слушай, — сказал он, и его голос стал резче. — Единственный способ выбраться отсюда — действовать вместе.       Она рассмеялась.       — Вместе? Ты и я? Прямо как в старой доброй сказке.       — Ты мне не доверяешь?       — Нет, конечно, — ответила она, не задумываясь.       Кай на мгновение замер. Его лицо дрогнуло — не зло, не обиженно, а так, будто она действительно его задела. Он даже губы сжал на мгновение.       — А могла бы соврать, — сказал он, и голос прозвучал чуть тише, чем обычно. — Для приличия хотя бы.       Диана смотрела на него. Он пожал плечами, как будто стряхивая с себя эту секунду слабости.       — Ладно, — сказал он коротко. — Не важно.       Она хотела ответить, но слова застряли в горле. Внутри неё что-то дрогнуло.       Она вспомнила их руки, переплетённые. Её магия, переплетённая с его силой. Тогда они создавали что-то новое. Там было тепло, там была жизнь. Она чувствовала его дыхание, его пульс, его уверенность. И сама она становилась увереннее рядом с ним. И это ощущение — когда её магия сплеталась с его — было единственным, что заставляло её чувствовать себя живой.       Он ужасный. Он хотел меня убить. Он угрожал Деймону. Он предал всех, кто был рядом, как и всегда. Он убил Валери. Он отдал Нору. Он привёл их сюда.       Она заставила себя вспомнить всё это. Она должна была помнить.       Но она помнила и другое.       Как он остановился в последний момент. Как он не смог убить ее. Как он убил Джулиана вместо неё. Как его руки дрожали, когда он прижимал её к себе. Как он сказал «ты — моя самая большая ошибка, и я не собираюсь тебя исправлять».       Она видела, как он смеётся над тем, что она не доверяет ему, но в его глазах мелькает тень. Как он обижается по-детски, когда она говорит, что не верит ему. Как он пытается быть лёгким, но она слышит, что за этим стоит.       Я не должна принимать его. Он — опасность. Он — тот, кто чуть не убил меня. Я должна ненавидеть его.       Но она не могла. Потому что, несмотря на всё, он был рядом. Он был единственным, кто не ушёл.       Он ужасный, — повторила она про себя. — Но он — единственный, кто здесь. И когда я рядом с ним, я чувствую себя живой. Когда я смотрю на него, я вижу не только то, что он сделал. Я вижу то, кем он мог бы быть. И если я хочу выбраться, мне придётся действовать вместе с ним, одной не получится.       Она ненавидела это. Ненавидела, что он был прав. Ненавидела, что он нужен ей. Ненавидела, что она не могла просто отвернуться.       Она посмотрела на него. В его глазах — не игра, не злость. Только усталость и что-то, чему она не решалась дать имя.       — Слушай, Паркер, у меня есть идея, — сказала она.       Она не знала, сработает ли это. Она не знала, сможет ли доверять ему. Но она знала, что если они останутся в этой клетке — она снова окажется лабораторной крысой. А она не хотела и не хотела снова оставаться одна.