Часть 38 Белка без хвоста

      

«Стихотворение, прекрасное, как дерево: Лишь ветра ночного приходит черёд — Он ветви качает взад и вперёд. Волшебный их шелест, шелест крон — Он навевает страшный сон. Сон о страдании и боли. Боль для жертвы, Боль причинителю боли. Круг боли, Круг страдания. Горе тем, кто узрит белого коня»

— Дама с поленом, сериал «Твин Пикс»

      Сознание не выключилось. Оно рассыпалось.       Сначала исчезли звуки. Дождь за окном, треск камина, его дыхание — всё утонуло в густой, как патока, тишине.       Потом пропали цвета. Комната поблекла, превратилась в серый эскиз самой себя — стены, пол, его лицо.       А потом — темнота.       Но не та, что бывает, когда закрываешь глаза. Другая. Глубокая. Как будто кто-то вынул из мира все звёзды разом.       «Я умираю», — подумала Диана откуда-то издалека.       Не больно. Не страшно. Пусто. Как будто из неё вынимали стержень, на котором держалась каждая косточка, каждая мысль. Колени подогнулись — но не упали, путы держали.       Ещё секунду назад она видела его лицо — чётко, до каждой ресницы, до трещинки на губе, где она ударила его головой. А теперь — расплывалось. Как акварель под дождём.       Кай смотрел, как темнеют её глаза. Сначала радужка — зелёная, с золотыми искрами — стала тускнеть, словно кто-то выкручивал яркость. Потом зрачки расширились, заполнили всё, и на секунду ему показалось, что он смотрит в две чёрные дыры. А потом они закрылись. Её голова упала на грудь. Волосы рассыпались по лицу. Она больше не дышала? Нет, дышала. Едва. Поверхностно. Как человек, который уже наполовину там, куда он её отправил.       Он начал ритуал. Губы шевелились сами — заклинание, которое он знал наизусть, как считалочку, которую помнишь с детства. Слова выходили ровно, без запинки, будто их произносил кто-то другой.       — Fes Matos Tribum, Nas Ex Veras, Estas Sue Sastanance, Trasum Viso. Mastenas Quisa, Nas Metam.       Его пальцы всё ещё сжимали её запястье.       Ритуал требовал отпустить. Давно. Шаг в сторону, разомкнуть круг, позволить магии перетечь окончательно — он читал инструкцию, чёрт возьми, он сам её писал.       Но рука не разжималась.              Кай смотрел на неё. Он чувствовал пульс под её кожей — слабый, редкий, как капли из неплотно закрытого крана.       Ритм, интонация — всё правильно.       — Phasmatos sanguine infudare corra...       Только мысли были не здесь.              Неплохая у неё куртка, кстати. Кожаная. Качественная. Надо будет сходить в тот магазин после ритуала, они все, Сальваторе любят тот бутик на углу. Посмотреть, есть ли такая же.       Он моргнул.       Она всё ещё не дышала. Почти. Только тонкая, едва заметная дрожь в груди — как у зверя, который ещё цепляется за жизнь.       Заклинание — ровно, без сбоя. Он даже не следил за ним. Рука лежала на её запястье, пальцы сжимали холодную кожу. Пульс? Нет. Почти нет.       Зачем мне её куртка? Она умирает. А я думаю о куртке. Потому что, если я не буду думать о куртке, я буду думать о...       Он хотел усмехнуться. Не вышло. Рука дрожала. Он сжал её запястье сильнее. Пальцы побелели. Заклинание продолжалось. Слова текли сами, как вода по желобу. Он смотрел на её лицо. На ресницы. На каплю, которая повисла на одной из них. Откуда она там? Дождь? Слеза?       Качественная куртка. Интересно, сколько она стоила? — мысль скользнула и утонула в пустоте. — Она умирает, Паркер. Твоя ученица. Твой проект. Единственная, кто смотрела на тебя без страха. Умирает. А ты думаешь о том, сколько стоила её куртка.       Заклинание — тихо, монотонно, почти без эмоций. Он даже не понимал, какие слова произносит. Тело делало своё дело. Голова — своё.       Стоп. С каких пор тебя вообще волнует, что кто-то умирает? С каких пор ты смотришь на кого-то и боишься, что он перестанет дышать?       Пауза. Она не дышала. Почти.       И вот ее магия наконец потекла в него как живой огонь. Как если бы кто-то засунул ему в грудь раскалённую звезду и приказал держать.       Кай Паркер, сифон, человек, который забирает магию играючи, — впервые в жизни не мог с ней справиться.       Отлично, — подумал он, чувствуя, как вены начинают гореть изнутри. — Ты хотел силы, Паркер? Получи. Магия из другого мира. Космический мусор. Она тебя сейчас просто сожрёт. И твой план станет пеплом. Иронично, правда?       Она была везде. В каждой вене. В каждом суставе. Как будто он проглотил солнце, и оно переваривало его изнутри. Её магия — дикая, чужая, космическая — жгла его, выжигала его собственную силу, блокировала её, делала бесполезной.       Великолепно. У меня внутри пожар, я не могу колдовать, и это всё потому, что я решил зачем-то научить ведьму - не ведьму магии. А она, судя по всему, научилась даже лучше, чем я предполагал. Молодец, Сальваторе. Доведи своего учителя до… ну, до того, что он сейчас умрёт.       Боль не утихала. Но в какой-то момент он перестал чувствовать только огонь — он начал чувствовать её. Она была везде. В каждой искре, в каждом ожоге, в каждом толчке, который разрывал его изнутри.             И вместе с ней пришли картинки.       Она стояла в том баре, вся в крови, и смотрела на него так, будто он был не монстром, а кем-то… настоящим.       И потом — её голос, тихий, с той самой усмешкой:       «Кровь тебе к лицу, Паркер».       Он тогда замер. Потому что никто никогда не говорил ему таких слов. Никто не смотрел на него в крови и не улыбался.       Она приняла это. Приняла его. Без попыток переделать, без осуждения, без страха.       И сейчас, когда её магия жгла его изнутри, он понял: она была единственной, кто не пытался его изменить. Она просто… была рядом.       Она в мире-тюрьме, злая, сжав кулаки, пытается повторить заклинание, которое он показал ей пять минут назад.       «Ты делаешь это как слон в посудной лавке, Сальваторе. Тоньше. Чувствуй, а не думай».       «А ты не думай, что я тебя не прибью, Паркер».       «О, я на это рассчитываю».       И она улыбается. Сквозь злость. И он запоминает эту улыбку.       Кай усмехнулся собственным мыслям.       Класс. Я вспоминаю, как учил её магии, прямо сейчас, когда она меня убивает своей же магией. Это уровень иронии, который даже для меня слишком.       Он вспомнил как они колдовали вместе. Её руки в его руках. Её магия переплеталась с его силой — не подавляя, а усиливая. Они создавали что-то новое. Он чувствовал её дыхание, её пульс, её уверенность в нём. И в тот момент он чувствовал то, чего никогда не чувствовал раньше: не пустоту, не власть, не холод. А тепло.              Он попытался использовать свою силу — ничего. Блок. Полный, абсолютный, как будто его собственная магия просто взяла и ушла в отпуск, оставив его наедине с этой обжигающей чужеродной энергией. Он был сифоном, который не мог использовать чужую магию. Он был пустым сосудом, в который налили чужое.       Она была единственной, кто не поддавался его природе. Не потому что она была сильнее, а потому что она была другой. Её магия не ломалась под его напором — она сплеталась с его силой, как будто они были созданы друг для друга. И это было страшнее любого проклятия, потому что это означало, что он не сможет её уничтожить. Он сможет только… быть с ней.       И тогда он понял: когда они колдовали вместе, это было не просто «сильнее». Это было единственное, что заставляло его чувствовать себя живым. Их магия не боролась, а сплеталась, создавая что-то большее, чем он мог бы сделать один, их магия переплеталась, как будто они были одним целым. Не власть, не пустота не давали такого ощущения как это переплетение. И если он заберёт её магию, он заберёт у себя эту связь. Он останется один. Навсегда. Тогда он чувствовал её дыхание, её пульс. Он чувствовал тепло. Настоящее тепло. А сейчас? Сейчас он чувствовал только огонь, который сжирал его изнутри. И пустоту. Потому что она не была рядом. Не смотрела на него. Не дышала.       Ты не можешь использовать её магию, — прошептал второй голос. — Она не твоя. Она — для неё. Только вместе с ней она работает. Только когда вы — рядом.       Он посмотрел на её бледное лицо. На закрытые глаза. На капли, которые повисли на ресницах. И в этом молчании, в этой тишине, он вдруг увидел её такой, какой она была.       Она не боялась его. Никогда. Она смотрела на него, и в её взгляде не было ужаса — только понимание. Она видела его настоящего. Она видела того, кого он прятал под маской. И она не отворачивалась.       Она была как он. Только без его тьмы. Без его злости. Без его пустоты. Она была той, кем он мог бы стать, если бы кто-то научил его по-другому. Если бы кто-то смотрел на него без страха и не отворачивался.       Я учил её так, как хотел бы, чтобы учили меня. И она впитала это. Она стала этим.       Он закрыл глаза. И впервые за долгое время он не хотел забирать.       Он смотрел на неё — она лежала у его ног, бледная, почти прозрачная, и её дыхание было таким тихим, что он едва слышал его.       Она умирает. Ты хотел её магию — получи. Теперь ты умрёшь вместе с ней. Или она умрёт, а ты останешься с её силой, которая тебя сжигает, и без неё. Весело.       И внутри, где-то под рёбрами, где пустота была его привычным соседом, вдруг стало тесно.       Она была везде. Её руки, когда она училась повторять его жест. Её голос, когда она впервые применила зеркальный щит. Её смех, когда он поправил её, а она огрызнулась в ответ.       Ты впитала меня, Сальваторе. Каждое моё слово. Каждый жест. И теперь ты внутри меня. Буквально. Моя магия, которая теперь заблокирована твоей. Мой голос, который ты используешь против меня. Ты — моё самое удачное творение. И моё самое большое поражение.       Он хотел бы рассмеяться над этим. Но не смог.       Он смотрел на её бледное лицо. На закрытые глаза. На губы, которые когда-то шептали «я хочу тебя», а теперь не шевелились.       Если она умрёт, — сказал один голос в голове, — ты останешься один.       Ну и что? — огрызнулся второй голос. — Ты всегда был один. Это твоя зона комфорта. Пустота, тишина, никаких проблем. Зачем тебе кто-то, кто разрушит твой идеальный порядок?       Но внутри, там, где пустота раньше была такой уютной, теперь зияла дыра. Дыра в форме неё.       Я, Кай Паркер, социопат, который убил всю свою семью, только что понял, что не хочу возвращаться в пустоту. Как пошло. Как предсказуемо. Надо будет записать в дневник.       Но он не мог остановиться. Потому что правда была проще: он не хотел оставаться один.       Она — единственная, кто смотрит на меня и не отворачивается. Кто не видит монстра. Кто видит… меня. Идиота, который зачем-то учил её магии. Который почему-то не убил её сразу. Который теперь стоит на коленях, трясётся над ней и чувствует себя так, будто отец снова запер его в подвале.       Только теперь подвал — это она. И я добровольно в него зашёл.       Он упал на колени рядом с ней. Грубо, неловко, как человек, который никогда не учился падать красиво. Схватил её за руку.       Ты хочешь её магию? — спросил первый голос. — Хочешь силы? Или ты просто не хочешь, чтобы она умирала?       Он замер.       Какая разница, — ответил второй голос. — Ты всё равно сейчас сделаешь что-то идиотское.       Он закрыл глаза. Её магия всё ещё жгла его, но он больше не пытался её подчинить. Он просто сосредоточился на том, чтобы вернуть её. Вытолкнуть обратно. Отдать то, что он так хотел забрать.       Ты серьёзно? — мысленно усмехнулся голос в голове. — Ты отказываешься от магии? Добровольно? Папа был бы так горд. Ты стал альтруистом. Можешь повесить на стену грамоту.       Боль усилилась, когда магия начала перетекать обратно — из него в неё. Она рвалась из каждой клетки, и это было похоже на то, как если бы из него выдирали куски плоти. Он зарычал — низко, зло, придушенно — но не остановился.       Заткнись, — сказал он сам себе. — Ты начал — ты заканчивай. Это ведь твой план, да? Забрать магию. Только теперь ты её возвращаешь. Неплохая корректировка.       Он сжал её запястье сильнее. Пальцы побелели.       Дыши, Сальваторе. А я пока подумаю, как объяснить, что я только что сделал. И почему я не могу тебя убить.       Её начала возвращаться к ней, и он почувствовал пустоту — привычную, знакомую, удобную. Но впервые за долгое время он хотел её заполнить. Не магией, не властью, не местью. А ею.       Я не могу тебя использовать, я не могу тебя забрать. Ты — единственная, кто не поддаётся моей природе. Ты — моя слабость. Моя ошибка.       Он усмехнулся, зло, горько.       Диана начала приходить в себя — мутно, как сквозь вату. Первое что она услышала — болтовню Кая. Потом — голос Джулиана, ровный, деловой. Кай говорил, и в нём была та самая ленивая, насмешливая интонация, которую она уже выучила наизусть.       Она не разбирала слов. Только ритм — его привычную, циничную манеру вести разговор, когда он не воспринимал собеседника всерьёз. Она заставила себя открыть глаза. Всё плыло. Джулиан стоял к ней спиной, Кай — у стены, засунув руки в карманы.       — …так что с меткой? — спрашивал Джулиан. — Когда начнём?       Я… я в аду? — пронеслось у неё в голове. — Но почему они здесь?       Она моргнула, пытаясь сфокусироваться. Боль немного отступила, но сознание всё ещё было мутным. Она видела Кая и Джулиана, слышала их голоса — и не понимала, почему она ещё здесь. Почему она не умерла. Почему он не убил её.       Он прервал ритуал? Но зачем?       — О, я готов хоть сейчас, — ответил Кай, и в его голосе проскользнула та самая насмешка. — Но ты уверен, что хочешь этого? Метка — она же как татуировка. Только навсегда. И если её снять, ты можешь перестать быть тем, кто ты есть. Хотя… — он сделал паузу, — если ты хочешь стать скучным, я могу попробовать.       — Я не спрашиваю, хочу ли я. Я спрашиваю, когда ты это сделаешь.       — Когда солнце встанет на западе, а рыбы начнут петь, — Кай усмехнулся. — Шучу. Я сделаю это, когда буду уверен, что ты готов к последствиям. А пока… пока я думаю.       Джулиан хмыкнул, но не стал уточнять. Он не привык сомневаться в Кае.       Диана с трудом приподняла голову. Кай говорил это так легко, так небрежно, что Джулиан не заподозрил подвоха. Но она знала. Она чувствовала.       Он не будет этого делать. Он что-то задумал. Но что?       Кай мельком взглянул на неё. Всего на секунду. Его глаза встретились с её — и в них не было ни удивления, ни беспокойства. Только предупреждение.       «Не двигайся, — говорил его взгляд. — Или я не ручаюсь за результат.»       Я жива, — пронеслось у неё в голове. — Я… жива.Почему?       Мысль мелькнула и утонула в панике. Она не знала, почему он не убил её. Не знала, что он задумал. Знала только одно: надо бежать. Пока есть силы. Пока он не передумал.       И она приняла решение.       Она не знала, зачем. Не знала, как. У неё не было сил, не было плана, не было даже чёткого понимания, куда она бежит. Она просто знала: она должна уйти. Повинуясь какому-то древнему, животному инстинкту, который не спрашивал разрешения у рассудка.       Диана попыталась встать. Ноги не держали. Она прислонилась к стене, навалившись всем весом и медленно, тихо, аккуратно начала пробираться к двери. К выходу.       Кай продолжал говорить, и его голос звучал всё так же легко, небрежно, цинично:       — Знаешь, Джулиан, метка — она как плохая привычка. Её легко завести, но трудно бросить. И если я сейчас её сниму, ты можешь… ну, не проснуться.       Джулиан нахмурился, но Кай уже перебил его:       — В смысле, ты станешь слишком скучным. А скучные люди умирают первыми.       Диана слышала это. Она почти добралась до двери. Она не знала, зачем бежит. Не знала, куда. Просто знала — должна.       Ночь накрыла лес плотным, непроницаемым одеялом. Луна спряталась за тучами. Ветки хлестали по лицу, оставляя саднящие царапины, холодный воздух рвал лёгкие, но Диана бежала. Ноги спотыкались о корни сосен, сердце колотилось где-то в горле, магия внутри пульсировала рваными, болезненными толчками — редкие зелёные искры срывались с кончиков пальцев, на миг выхватывая из темноты корявые стволы. Силы кончались, но злость гнала вперёд. В голове пульсировало одно: « Предатель. Знала. Всегда знала».       Запах леса — сырая кора, прелая листва, острый холод — смешивался с её дыханием, но сквозь него всё равно пробивался тонкий, дерзкий аромат: лаванда, жасмин и дымный ветивер. Даже сейчас, когда она бежала, когда царапала руки о кору, когда каждый вдох разрывал лёгкие, она пахла собой.       Диана споткнулась о корень, едва не упала, выставила руку, ободрала ладонь о шершавую кору. Боль отрезвила на секунду, но тут же сзади раздался голос. Ленивый, с хрипотцой, будто он не бежал, а прогуливался по парку.       — Знаешь, в лесу сейчас сезон охоты. На белок. Ты очень похожа на белку. Только хвоста не хватает.       Она не остановилась. Только сильнее вцепилась пальцами в очередной ствол, оттолкнулась, рванула в сторону, петляя между деревьями как заяц. Ветки хлестали по плечам, по лицу, по рукам.       — Малышка, — голос стал ближе. Намного ближе. — Ты, конечно, можешь дальше играть в партизанку, но я во-первых, быстрее, во-вторых, злее, а в-третьих, у меня терпение закончилось ещё полчаса назад, когда ты в третий раз упала в лужу.       Она не обернулась. Просто рванула вправо, ныряя между деревьями, надеясь, что густая крона скроет её от него. Но лес, казалось, смыкался за ней, и каждый шаг давался тяжелее.       — Ааа, — раздалось сзади, и в голосе мелькнуло почти детское, но от этого ещё более жуткое удовольствие. — Ты решила поиграть в прятки? Я обожаю прятки! Только я всегда выигрываю. Потому что я — тот, кто ищет.       Ветки снова хлестнули по лицу, но она не остановилась. Он наслаждался этой игрой, как хищник, который знает, что добыча уже его.       — Хорошо, — голос стал ближе. Намного. — Давай сыграем. Но учти: я с детства в этом мастер. Меня запирали в подвале, а я играл сам с собой в прятки и всегда выигрывал. Спойлер: потому что никто не искал.       Она споткнулась о корень, едва не упала, но успела схватиться за ветку, которая с хрустом сломалась под её весом. Она покачнулась, но удержалась и снова рванула вперёд, не давая себе времени на боль.       — Скучно стало играть одному, — продолжал Кай, не повышая голоса. — А тут ты. Белка без хвоста. Бегаешь, шуршишь, следы не заметаешь. Ладно, даю тебе фору. Десять секунд. Восемь... шесть...       Диана рванула влево, туда, где лес казался гуще, где тени сгущались в почти осязаемую стену. «Дальше. Быстрее. Не останавливаться».       — Четыре... Две... Ноль, — он пропел последнее слово нараспев, смакуя. — Кто не спрятался, я иду.       Земля перед ней взорвалась. Корни взметнулись вверх, сплетаясь в непроходимую чащу. Она резко развернулась, чтобы бежать назад, но тело перестало слушаться. Руки, ноги — всё будто приклеили к месту невидимыми нитями. Она дёрнулась раз, другой — ни миллиметра. Магия внутри откликнулась слабым, болезненным импульсом, но этого было недостаточно, чтобы сбросить его заклинание.       — Что, магия барахлит? — раздалось из темноты. В голосе звучало откровенное, почти детское удовольствие. — Ай-яй-яй. Надо было лучше учиться в школе чародейства и волшебства. Профессор Дамблдор разочарован.       Кай вышел из тени. Не спеша, вразвалочку, как будто у них было свидание в парке. Руки в карманах, на лице — та самая улыбка, от которой хотелось одновременно убить и расцеловать. Волосы взлохмачены, под глазами тени — видно, злился, искал. Пахло от него лесом и железом — свежая, ещё не засохшая кровь на одежде. Дыхание — горячее, с мятным холодком. Она чувствовала, как напряжены его мышцы, как под тонкой тканью рубашки перекатываются стальные жгуты, как бешено колотится сердце — слишком часто для того, кто должен быть спокоен. Он остановился в двух шагах и склонил голову набок, разглядывая её, как забавную зверушку, которая наконец перестала метаться.       — О, заработало, — довольно сказал он. — А то я уже испугался, что придётся за тобой до утра бегать. У меня, между прочим, кроссовки новые. Жалко.       — Сними это, — процедила она сквозь зубы. Голос дрожал от злости и обречённости.       — А волшебное слово? — он наклонился ближе, почти касаясь носом её щеки. — Хотя знаешь, не говори. Твои волшебные слова обычно матом, а я сегодня в настроении пропустить грубости мимо ушей.       Она молчала. Только сверлила его взглядом, в котором плескалась такая ненависть, что, казалось, воздух между ними искрил. Но в глазах — она знала — он видел и другое: усталость, страх, отчаяние. И от этого становилось только страшнее.       Кай выпрямился, сунул руки глубже в карманы и вдруг стал серьёзным. Улыбка сползла, обнажив злую, непримиримую тьму.       — Ладно, — сказал он глухо. — Я убил Джулиана. Полчаса назад. Собственноручно. Медленно и с чувством. Он стал бесполезен, знаешь ли. Нёс какую-то чушь про метку, про ритуал, про то, что я должен. А я ведь говорил ему — не лезь. Не лезь, Джулиан. Но он полез. Теперь он мёртв.       Он помолчал, и в его голосе мелькнула знакомая усмешка:       — Так что твоя теория заговора против меня слегка устарела. Хотя, знаешь, убивать отцов — это у нас, видимо, семейное. Надо будет завести карточку клуба. И первую запись сделать в твою честь.       — И что? — огрызнулась она, но голос дрогнул. — Ты был с ним. Ты хотел меня убить. Чего ещё ждать от Кая Паркера?       Он смотрел на неё долгим, немигающим взглядом. А потом вдруг усмехнулся:       — Хороший вопрос. Но ты должна знать, что он просил меня убить тебя. Джулиан. Лично. Как последнюю просьбу, представляешь? И я отказал ему в этом. Можешь благодарить меня позже. Ну, или сейчас. Я не против.       Он развёл руками в ленивом, театральном жесте:       — Я сделал то, что ни Деймон, ни Стефан, ни Лили так и не смогли. Избавил мир от этого зануды. И где моя благодарность?       Она смотрела на него, и в груди колотилось что-то тяжёлое, злое.       — Ты убил его, — сказала она, и голос её дрогнул, но она заставила себя говорить ровно. — Потому что он стал бесполезен? А я? Я ещё полезна? Или я следующая?       Он смотрел на неё долгим, немигающим взглядом. В полумраке глаза казались чёрными, бездонными — ни зрачков, ни света, только холодная, безжалостная пустота. А потом в этой пустоте мелькнуло что-то живое. Треснуло, как лёд под ногой.       — Если бы я хотел тебя убить, — сказал он, и голос его сорвался на хрип, — ты была бы трупом. Давно. Я мог тебя уничтожить сотней способов, и у меня, знаешь ли, были на то причины. Серьёзные причины.       Он сделал шаг. Теперь между ними оставалось меньше полуметра. Она чувствовала его дыхание — тёплое, с мятным оттенком, и от этого контраста с холодным лесом её пробивала дрожь.       — Я месяц готовил ритуал. Месяц, Диана! Чертил схемы, искал компоненты, медитировал, мантры учил. А ты пришла, помахала ручкой — и теперь я чувствую к этим мелким паразитам эмпатию. Эмпатию, а? Они — мои племянники — вызывают у меня что-то... человеческое. Это всё ты.       Его пальцы в карманах сжались в кулаки — наверное, до белых костяшек. Лицо исказила гримаса бешенства, но в глазах стояло что-то другое — боль? Растерянность? То самое, что он называл эмпатией.       — Горжусь собой, — выдохнула Диана. Губы дрожали, но голос был твёрдым. Слишком твёрдым.       Лицо Кая дёрнулось, глаза потемнели. В одно мгновение он оказался рядом, схватил её за волосы и с размаху приложил затылком о ближайшее дерево. Глухой удар. В глазах вспыхнули искры, по затылку разлилась горячая боль. Она не закричала — только зашипела сквозь зубы, вцепившись пальцами в кору.       Голос его дрожал от ярости. Она чувствовала, как напряжено его тело, как тяжело он дышит — прерывисто, со свистом. Но в этой ярости было что-то ещё. Что-то, от чего у неё внутри всё переворачивалось. Словно он злился не на неё, а на себя. За то, что не может сделать то, что должен.       — Зачем? — выдохнул он, и в голосе вдруг прорезалась не только ярость, но и что-то похожее на боль. — Зачем ты это сделала? Чтобы спасти меня? Чтобы защитить этих мелких паразитов?       Она посмотрела прямо в его глаза. В них плескалась тьма, но в самой глубине горел странный огонь — растерянность? надежда?       — Назови причину, — прошипел он. — Хотя бы одну. Почему я не должен тебя убить прямо сейчас?       Она усмехнулась — криво, сквозь боль и кровь.       — А ты должен быть мне благодарен, Паркер.       Он дёрнул её за волосы — резко, без предупреждения, заставляя запрокинуть голову. Пальцы впились в пряди у корней, и она почувствовала, как кожу головы обожгло болью. Он навис над ней, почти касаясь носом её лица.       — Чего?! — прошипел он ей в губы. — Чего я должен?       — Ты думаешь, я тебе враг? — выдохнула она, не отводя взгляда. — Я спасла тебя. От тебя самого.       — Что?       — Эта твоя жажда мести, — она говорила тихо, но каждое слово било наотмашь. — Она делает тебя слабым. Ты думаешь, что силён, когда убиваешь, когда мстишь? Нет. Ты становишься предсказуемым. Тобой управляет гнев, а не разум. И тебя закрывают в мир-тюрьму, всегда побеждают. А слабый Кай Паркер — это жалкое зрелище.       Он замер. Пальцы в её волосах дрогнули.       — Ты сломала мой ритуал, — сказал он тихо, почти растерянно.       — Я дала тебе шанс не превращаться в монстра окончательно, — отрезала она. — Ты теперь чувствуешь эмпатию к близнецам. Тебе противно? Привыкай. Может, это единственное, что удержит тебя от падения в ту бездну, из которой ты не вернёшься.       Он смотрел на неё. Долго. Очень долго. Потом вдруг усмехнулся — странно, почти нежно.       — Ты хоть понимаешь, — прошипел он ей в ухо, вжимая в шершавый ствол, — что я хотел сделать с тобой за это? Я придумывал способы тебя пытать. Медленно. С музыкой. С цветами. Чтобы ты поняла, какую ошибку совершила.       Она повернула голову, насколько позволяла его хватка, и посмотрела прямо в его глаза. Там, за гневом, горел странный, лихорадочный огонь. Она не знала, как это называется. Одержимость? Безумие?       — Ну и? — выдохнула она, не отводя взгляда. — Сделал? Пытал? Нет. Ты стоял и смотрел, как я умираю. А потом убил своего подельника. Так что не надо мне тут про месть. Ты просто... не смог.       Кай замер. Весь, как один комок напряжения. Секунду смотрел на неё, потом вдруг усмехнулся — криво, почти растерянно, с какой-то мальчишеской беззащитностью.       — Ах ты дрянь, — выдохнул он и разжал пальцы.       Она сползла по стволу, но он подхватил её, прижал спиной обратно к дереву и навис сверху. Руки упёрлись по бокам от её головы, лицо в сантиметре от её лица. Теперь он не улыбался. В глазах была только сталь и что-то ещё, от чего хотелось закрыться.       — Ты права, — тихо сказал он. — Не сделал. Не смог. И это бесит. И знаешь почему?       — Почему?       — Потому что это гениально.       Он провёл большим пальцем по её скуле, стирая кровь с разбитого виска — жест, совсем не сочетающийся с тем, что он говорил.       — Ты рискнула. Ты сломала мой ритуал, мою цепь, мою магию. Ты единственная, кто вообще посмел... — Он запнулся, сглотнул. — Я таких людей... храню рядом.       — Убиваешь? — спросила она тихо.       Кай усмехнулся.       — Храню, — повторил он. — Редкая привилегия. Цени.       И вдруг его лицо изменилось. Улыбка исчезла, осталась только ледяная, пугающая серьёзность.       — Но знаешь, что самое паршивое, Диана? — его голос стал тише, ниже, почти шёпотом. — Ты не просто очередной экспонат. Ты — моя слабость. Самая настоящая, гнилая, от которой хочется избавиться.       Она молчала.       — А я, как ты знаешь, не терплю слабостей. — Он провёл пальцем по её разбитой губе. — Уничтожаю всё, что делает меня уязвимым.       — И что? — выдохнула она. — Уничтожишь меня?       — Пытался. — Он усмехнулся — горько, без веселья. — Он наклонился ближе, почти касаясь губами её губ. — Значит, есть другой вариант. Я сделаю так, чтобы ты стала моей полностью. Чтобы даже мысли не возникло уйти.       — Не выйдет, — прошептала она, но голос дрогнул.       — Посмотрим, — ответил он. — Посмотрим, малышка.       Она смотрела на него не мигая. В глазах не было страха — только вызов, усталость и где-то глубоко, там, куда она сама себе боялась признаться, странное, почти теплое чувство.       — А дерево? — она кивнула на ствол за спиной.       — А дерево — это наказание, — он усмехнулся, и улыбка стала прежней — насмешливой, опасной, от которой мурашки бегут по коже. — Ты сломала мой ритуал. Я должен был тебя убить. Считай, отделалась лёгким испугом.       — Лёгким? — она фыркнула, поморщившись от боли в затылке. — У меня сейчас магия изнутри жрёт, а ты меня ещё и деревом приложил. Прямо курорт.       Кай улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени.       — Терпи, — сказал он. — Ты же сильная.       Она, почувствовав, что он ослабил хватку, попыталась оттолкнуть его, сделать шаг в сторону, сбежать — но он схватил её за запястье, резко развернул к себе.       — Ах да, — его голос стал громче, в нём мелькнула знакомая усмешка, но она была злой, почти опасной. — Ты сбегаешь? Прямо сейчас? Я только что убил твоего отца. Собственноручно. Ради тебя. А ты решила, что это хороший момент, чтобы устроить побег?       Она дёрнулась, но он не отпустил.       — Ты перевернула всё, что я строил. А теперь пытаешься уйти?       — Невежливо, Сальваторе. Очень невежливо.       Вдруг магия внутри неё взорвалась агонией. Диана захрипела, хватаясь за горло, и стала заваливаться. Заклинание спало — Кай щёлкнул пальцами, но она уже не могла стоять. Он подхватил её, прижал к себе. Резко. Жёстко. Без нежности.       — Диана!       Она не могла ответить. Только хрипела, вцепившись в его рубашку. Перед глазами плыли чёрные пятна.        Чёрт. Чёрт! Это из-за ритуала. Если она умрёт… что тогда? Пустота? Снова эта чёртова пустота? Нет. Не позволю. Она моя. Я не отдам.       — Чёрт, чёрт, чёрт! — он тряхнул её — один раз, коротко, почти грубо. — Открой глаза. Я сказал — открой.       Она с трудом разлепила веки. В его глазах не было привычной насмешки. Там был страх — настоящий, животный. И под ним — что-то тёмное, голодное. То, что она уже видела раньше, но никогда — так близко.       — Вот так, — выдохнул он. — Ты здесь.       Он сжал пальцы на её запястье, проверяя пульс. Долго. Слишком долго. Потом резко отпустил и провёл рукой по своему лицу.       — Твою мать, — прошипел он. — Ты меня сейчас до инфаркта доведешь. Хотя у меня и так вместо сердца — чёрная дыра. Но ты стараешься.       Он провёл пальцем по её щеке, стирая грязь и кровь. Разглядывал красное на своей коже, будто это был ценный материал. Диана дёрнулась, но сил не было. Только смотрела на него — шок, непонимание, и где-то в самой глубине — ответный жар.       — Твоя кровь, — сказал он без эмоций. — Она у тебя странная. Чужая. Но внутри — ты. — Он посмотрел ей в глаза. — И ты должна быть жива.       Она пыталась что-то сказать, но он перебил её:       — Заткнись и дыши. Я не для того тебя спасал, чтобы ты сейчас сдохла от собственной магии. Это было бы слишком глупо даже для тебя.       Он опустился на колени прямо в грязь, усаживая её себе на бёдра. Обхватил за спину, прижимая к себе — не нежно, а жёстко, будто она была его собственностью, которую он не собирался никому отдавать.       — Знаешь, что я понял? — сказал он, и голос его звучал глухо, почти безразлично, но она чувствовала, как он дрожит. — Ты — моя самая большая ошибка. И я не собираюсь тебя исправлять. — Но с тобой моя магия работает иначе. Когда ты рядом, я сильнее. В разы. Я могу контролировать то, что раньше не мог. Твоя магия усиливает мою. Без тебя я теряю эту связь. И возвращаюсь в пустоту. А я туда не хочу.       Диана не отвела взгляда.       — Ты говоришь это так, будто я — инструмент.       Он усмехнулся — криво, цинично, как и всегда.       — Инструменты я выбрасываю, когда они перестают быть полезными. А ты всё ещё здесь.       Диана почувствовала, как его сила проникает внутрь — тёплая, ровная, успокаивающая. Боль утихала, дыхание восстанавливалось, но слабость оставалась. Он держал её жёстко, почти грубо, но его пальцы, когда он касался её спины, дрожали. Он гладил её по волосам — не нежно, а скорее проверяя, что она всё ещё здесь. Как будто боялся, что она рассыплется, если он ослабит хватку.       Она чувствовала его дыхание — горячее, сбитое. И его руки: одна сжимала её плечо так, что, наверное, останутся синяки, а вторая — скользила по её спине осторожно, почти невесомо, будто она была хрупкой. Он сам не замечал этой двойственности.       И вдруг он заговорил. Голос низкий, хриплый, но в нём не было привычной насмешки. Только ледяная, пугающая ясность.       — Знаешь, что самое смешное? Ты думаешь, что ты лучше меня. Что ты — героиня, а я — монстр. Но я видел тебя в том баре. Видел, как ты убивала. Как разрывала глотки голыми руками. И знаешь, что я увидел в твоих глазах?       Она молчала, смотрела на него.       — Не ужас. Не отвращение. — Он наклонился ближе. — Облегчение. Ты была счастлива. Потому что это — твоя настоящая суть. Такая же, как у меня.       — Заткнись, — выдохнула она.       — Зачем? — он усмехнулся — криво, без веселья. — Чтобы ты дальше притворялась, что ты не такая, как я? Но я видел, как ты смотрела на меня после. В твоих глазах было что-то, чему ты боишься дать имя. — Он взял её лицо в ладони, заставил смотреть в глаза. — И поэтому ты не можешь уйти, — он сжал челюсть. — Потому что ты знаешь: я вижу тебя настоящую. Без прикрас, без твоей дурацкой маски. Ты — не героиня. Ты — такая же пустая, как я. И именно поэтому… — он не договорил.       — Могу.       — Нет. — Он сжал пальцы на её запястье — сильно, почти до хруста, но не больно, а скорее предупреждающе.— Потому что ты знаешь: только я тебя понимаю. Только я принимаю тебя такой. Без осуждения, без попыток исправить. Я должен был тебя убить. Но убил . Значит, ты — моя. И даже не потому что я тебя поймал. А потому что ты сама этого хочешь.       Он пока не знал, как её удержать. Но знал, что не отпустит. И это было единственное, что он знал точно.       Диана смотрела на него. В его глазах — не насмешка, не игра. Только эта ледяная, пугающая уверенность. И где-то в самой глубине — что-то, от чего у неё сжималось сердце.       — Ты псих, — выдохнула она.       — Я знаю. — Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени. — Но тебе это нравится.       Она впервые за долгое время не знала, что ответить. Но где-то глубоко, там, куда она не хотела заглядывать, шевельнулось: он единственный, кто не ушёл. Даже сейчас, когда он сжимал её до синяков и говорил, что она его слабость, он был здесь. Все бросили, как он и говорил, — Деймон, Кетрин, Стефан, Мэри-Луиза. У каждого была своя жизнь, свои войны. А он — нет. Он стоял на коленях в грязи и сжимал её так, будто она была единственным, что у него осталось.       Она знала, что это неправильно. Что он — тот, кто её чуть не убил. Что он — опасность, а не спасение. Но где-то внутри, в той части, которую она давно похоронила, она понимала: его присутствие — это больше, чем кто-либо из них ей дал. Даже если оно было ядовитым.       Тишина. Лес. Его дыхание. Её — сбитое, слабое.       А потом — резкий, холодный укол в шею. Игла вошла под кожу, и следом знакомый, обжигающий холод разлился по венам. Вербена. Горький, металлический привкус заполнил рот.       Рядом Кай дёрнулся, выдохнул сквозь зубы. Его руки дрогнули, пальцы разжались — она почувствовала, как он оседает рядом.       Магия, только что вернувшаяся, снова угасала, съёживаясь где-то глубоко внутри. Она попыталась повернуть голову, но мышцы не слушались. Только краем глаза увидела, как его голова запрокинулась назад, как он замер. Темнота поглотила ее.