Доведение

Все началось странно. Вернее, точкой отсчёта стала странность — он осознал, что не хочет пинать собаку. — Да ладно тебе, серьёзно эту сучку пожалел? Она на нас зубы скалила, а че, ответить нельзя уже? — друган шмыгнул носом. — И вообще, эта шавка и так сдохнет. Машина собьёт, если не собьёт, так зима припрет. Естественный отбор, ска! Выживает сильнейший. Он вздернул палец в назидание своих слов. Вару смотрел на плешивое создание, в грязи, экскрементах на патлатом хвосте, вздутым от глистов, как шарик, животом. Смотрел и думал, как она ещё жива и сколько ей осталось волочить жалкое существование по холодным улицам, питаясь падалью, и терпеть нападки трех всадников апокалипсиса, пока последний не придёт по её душу. — Да нет, знаешь, — он неуютно втянул плечи, качая головой, пробрало морозом, — жалко её. Это, у-у меня у друга похожая дворняжка, вон, даже пятно на лбу такое же. — Это че, тот, который омега? — друг пренебрежительно скривил губы. — Ты че, всё ещё этому нефору не присунул? На-а, и ещё альфой зовешься. Куколд. Гогот, опять, хлопок по плечу. Опять Вару какой-то не такой, недостаточно грубый и слишком трогательный, собаку ему, видите ли, жалко. И, видите ли, короля домогаться не хочет и почему-то даже не думал об этом. И то, что мысли такой не приходило, тоже очень смешно, повод поржать аж на неделю, а чем больше огрызаешься — тем громче об этом говорят. "Что ж задевает так, если не думал? А может, всё-таки не дает, а?". — Высший, блин. Смени парфюм, детка! — пинок в плечо. Конечно, Вару злился; даже пришлось покататься по земле за грудки, погрызться за статус, ведь молчание для них было даже злораднее слов. Вару сел на низкий порог магазина, вытряхивая через вздернутое колено банку дешевого корма, где мяса жалкие пару процентов (примерно как и хороших черт у зелёного черта по мнению Куромаку) и цена соответствующая. Собака с дрожью слизывала отвратное месиво, скуля и боясь слишком близко подойти к опасному на вид человеку. Но была дико голодна, от чего тянулась носом к луже у ботинка и слизывала, слизывала, пока не вымыла языком плитку. Плюхнулась мордой в остаток «соуса», выгнулась, боязливо извиваясь и хлопая хвостом по земле, подставлялась под руку, начиная скулить ещё больше, но боялась перевернуться на спину, подставить вздутый живот с полосами ребер. Так и валялась, протягивая морду навстречу ласке, пока Вару трепал её за ухом и гладил грязный нос, спрятал руку в карман. Такая жалкая картина, хоть плачь. Он бы и заплакал, всхлипнул от грызущего чувства стыда. То ли перед собакой за то, что случилось, то ли перед ребятами, с которыми давно разминулся, за трусость. Руку царапал карман изнутри швами кривой нашивки. Спину саднило. Сначала драка, теперь сидит, гладит плешивую дворняжку, как дурак. Унизительно для гордого звания "высший", которое давали за запах, ничего крутого или брутального. Он же пиковый, альфа, зачем тогда занимается этой херней? Многовековая сущность — наверняка в прошлом он был устрашающим и непобедимым, но чёртовы воспоминания ускользали как пепел сожженной рукописи на ветру, оставляя ненужные детали. Вару не человек, он нечто хуже, и эта мысль вызывала вину перед своим забытым прошлым. В котором чему-то настолько жалкому, как эта шавка, места нет. Нужно было пнуть невинную собаку, со всей силы раздробить ей копчик, смотря в печальные, испуганные глаза, сломать хвост, проткнуть лапы и… Она поднялась, тычась ему в бок, наконец успокоилась от резкого прилива рабской благодарности. Вару шикнул, резким движением почесав её шею и чмокнув в нос, наверняка полный заразы. Нет, он бы не смог. Даже её безмерная радость банке корма не тешила самолюбие. Это ж, блин, банка корма, самая дешёвая! Как за неё можно благодарить? Зеленоватая сквозь призму очков собака высунула язык, разглядывая немые спирали вместо глаз. Тот же магазин. Вару помнил, как заходил купить ту самую дешёвую консерву со стертой жёлтой этикеткой и горьким запахом, а затем полчаса сюсюкался со стремной псиной. Как пару дней назад пожилой продавец с одышкой проковылял с ним по рядам, чтобы показать, где лежит корм, ещё и нагнулся на подкашивающихся варикозных коленях, указывая на нижний ряд под самой стенкой. Было так неловко, что Вару даже подал руку, помог подняться и вернуться за кассу, чудом сдержался от извинений. Ещё и десять рублей забыл отдать, сделав воспоминание о том дне особенно сводящим зубы. И вот, он снова стоял перед добродушным продавцом после того, как парни несколько минут обсуждали, какой же кассир в ларьке старый, обвисший, жирный, наверняка рожавший, ещё и не меченый в таком-то возрасте. Проговорили много едких слов, и Вару тоже говорил, что-то про непропорциональную тушку, стремные варикозные ноги, посмеивался, да так, что хотелось откусить язык, блевануть им и вымыть рот с мылом. И сейчас он здесь. «Слушай, отвлеки его как-то, мы пива пока наберем». Ему-то продавец улыбался, не знал, как «добрый мальчик с дворняжкой» поносил его за спиной и что замышлял сейчас. — Я десять рублей занести хотел. И пробейте, вот, — Вару кинул на неработающий ролик жвачку, уронил деньги в монетницу. Он сдерживался, чтобы не оглядываться назад и держать уголки губ без напряжения, хотя слышал шепот с дальнего угла, стук и запросто представлял, как трое распихивают банки под карманам, пазухам, пользуясь тем, что камеры в магазине муляж. Надеялся, что воры не спалятся, что дед ничего не заподозрит, продолжив улыбаться своей блаженной улыбкой "милому мальчику с собакой". — Ох, спасибо, внук, я уже и забыл, — кассир полез под стол за толстой тетрадью, наугад щелкая кассовым органайзером. — А за день так долгов понаберется, навору-уют ещё, молодёжь пропащая, а мне потом отдуваться, — он покачал головой, с тёплой улыбкой вычеркнув долг с неразборчивой надписью. — Из зарплаты вычитают. Вару медленно кивнул, поморщившись. В спину вонзались мелкими коготками шорохи и голоса. — Больше бы таких как ты, парниша, воспитали. Я вот воспитать не смог, бросил меня сынок, — он вздохнул, потянувшись и нескладно погладив мальчика по рукаву. — Так и не осталось никого, а муженек мой, ох, парализован уже год как, умирает, а денег нет. Похоронить бы как… Хороший ты мальчик, повезло твоим родителям. И тебе с ними, раз такой вырос. Зелёные спирали невидяще уставились перед собой, губы мрачно легли на глупом лице перед жалко распинающимся стариком. — Хорош, чел, неплохо ты этому хмырю мозги запудрил. — Ага! Да мы чуть ли не всю полку сгребли. На, твоё. Вару толкнули в грудь две банки пива. — Э, так у вас по три! — он нахмурился, переводя взгляд с помятого хабара на чужой, другие уже щелкали ключом, опрокидывая в рот пену. — Ну, блин, сколько набрали, столько и было, ровно не получилось, не кипишуй. Потом вернём как-то. — Да и ты просто этого глухого хрена отвлекал, это мы всё сделали, — огрызнулся тот, что хлопал его по плечу и называл куколдом. Он отвернулся, тайком распихивая четыре банки по карманам. Вару не пил сам, не любил гнилостный вкус алкоголя, но всё же. Растянул с парнями по одной, сослался на дела и ушёл. — Держи подгон. Пик недоверчиво покосился на стукнувшую перед ним банку, Вару поровнял этикеткой к нему и толкнул по столу. — Это к чему? Пик недобро покосился на него сузившимися зрачками. Те оголяли красную от стресса радужку, таким он был к концу дня почти всегда. И сейчас по десятому кругу гонял чайный пакетик успокоительного, оставлявший лишь прозрачный кипяток, который Пик уже не остужал, выпивая так. — Купил две и не допил. — Так ты ж не пьёшь. Оба говорили громким шепотом почти нос к носу, нервно поглядывая на затылок Куромаку за диваном. Вару прикрывал пиво спиной, сидя на столе. Он стиснул зубы. — Да лять, не морочь мне голову, забери её и всё! Дарю. Пик нахмурился, поджатые губы раздражённо дрогнули. Вару знал, что он покупал другую марку, но, в отличие от слащавого Ромео, не брезговал любым алкоголем, может, даже медицинским спиртом. Пик надолго задержал взгляд на Куро, выслеживая малейшее движение, но, похоже, тот уснул. По инициативе серого в доме стоял запрет на алкоголь во избежание пьяных дебошей. Разумеется, не пили только при нём. Пик схватил банку, отточенным щелчком вскрыл и отпил вспенившееся через край, не пролив ни капли, тяжело выдохнул, зажмурившись, отпил снова. Будучи весьма массивным для омеги, хотя и по-прежнему низким, он легко переносил алкашку сравнительно с тем же Вару. Куромаку вздрогнул, заворочался и хрустнул газетой, откладывая перед тем, как повернулся. Пик поперхнулся, чуть не выплюнув пиво, сглотнул, пряча нос в ладонь, зажал банку коленями, пряча. Куро сонно посмотрел на них, подозрительно прищурился, и тот не сдержался от смешка. Заспанный отвернулся, бурча про прерванный сон. — Балуешь, привыкну ещё, — Пик просветлел довольный. Зрачок расширился, сделав красную радужку почти карей на фоне желтых белков. Неуютный вздох, Вару слез со стола, метнувшись к двери. Если бы Пик знал, что выпивка краденная — не притронулся бы, ещё и за уши оттягал. «Бескорыстие» никак не убавило чувства вины, с которым Вару раздевался до домашнего, ходил, вынюхивал что-то. Потом взял зелёный маркер и зарылся в бумаги Фединого стола. Ромео недавно делал ламинированные распечатки для водительских прав и ругался, что вышли отвратительно на половине из них, поэтому Вару заполз за шкаф, принявшись рисовать как раз другой, удачной половине, усы, бородку, монобровь, клоунский нос… Это не помогало почувствовать себя лучше, и предвкушение того, как Ромео устроит драму из-за десятка одинаковых фото, не радовало. Даже противно становилось: будет шумно, больно, вдруг ещё и выгонят в подъезде постоять, над поведением подумать. Этого ли Вару добивается? Наверное, тот кассир был плохим человеком, раз его все бросили, должно быть, он заслужил, чтобы с ним случались плохие вещи. Сам говорил, что плохо сына воспитал. Он же человек, а люди не безгрешные, их можно наказывать. Вот животные чисты, они слишком глупые для греха. Но ведь Вару не наказывал, а обманул и помог его обокрасть, у него и права-то наказывать нет. И, наверное, поспособствовал скорой смерти его парализованного мужа. Вару вспомнил пожилого соседа, с которым Габриэль его недавно познакомил. Сначала рассказывал про этого Ефросинина, пропадал у него днями, затем попросил Вару сходить к нему в гости, помочь с чем-то, пообедать, и как-то убедил. "Ты же не будешь делать ничего плохого?" — последнее, что он спросил перед стуком в квартиру. Конечно, Вару ответил "Да", не раздумывая, лишь после брошенных слов заколебался, особенно когда старик строго окинул небритого сорванца в рваной куртке, сверкнувшего желтоватой улыбкой. Конечно, всё пошло по плохому сценарию — Вару что-то не то сказал, разбил чашку, неловко сматерился и в довершение вытер руки об штаны. Много молчал и также много говорил, сбивчиво и совсем не так, как стоило бы говорить с пожилым одиноким омегой, нервно скалился. Чувствовал себя слоном в посудной лавке, сидя в ветхой комнатушке с ковром на стене, и изо всех сил стараясь быть "весёлым парнем, о котором так много говорил Габрюша". Итог закономерный: Ефросинин спровадил Вару первым, буквально вытолкнул из квартиры, Габри задержался, чтобы "передать пирожки". Правда, глухой дед говорил громко, настолько, что даже за закрытой дверью можно было расслышать, как он требует больше не приводить наркоманов, а ещё лучше с ними не общаться. Натянутые уголки губ наконец сникли. Воспоминание свело скулы и засело, разгораясь с каждым штрихом маркера. Вару укусил губу, прокатившись зубами и, чтобы отвлечься, завалился строчить проплаченные спаммерские копипасты, заработав от силы пару сторублёвок, пока не выгнали из-за компа. Как и ожидалось, Ромео ныл, Федя ругался, Феликс гонялся за Вару с метлой, в итоге сам набил шишек, обронив на себя содержимое шкафа. Случившееся больше раздражило, чем доставило адреналин, которого Вару ждал. Потом он стащил карту и хотел было отправиться снимать заработанное, но навязалась и «Зелёная банда». Если бы пацаны узнали, с кем он живёт и тусуется, не относились бы к лошку так лояльно, так что, гуляя с Зелёными, преследовал страх быть замеченным, от которого Вару прятался под капюшоном. Джокер как обычно петлял впереди, выныривая в свете фонарей, вёл за собой по кромешному маршруту с ему одному известной точкой назначения, недовольно подгонял, видя, что Банда отстаёт. Вару скорости почти не менял, особо сильно его раздражая, и в ответ на возмущения только фыркал и хмыкал, озираясь в поиске банкомата. Габриэль то и дело норовил взять его под локоть, но Вару нехотя отстранялся. Вздрогнул и отодвинулся, когда на плечо легли пальцы. Послышался невесомый вздох над ухом, заставивший поёжиться. На глаза попался банкомат. Вару вставил карту, начал вбивать пинкод. Хорошо, что Фёдор следит только за балансом, а не переводами, у него их там, наверное, свыше ста набралось. — Хей, Вару, это... — тонкий голос за спиной, сдавленный и неловкий. С губ слетела брань, спугнувшая решимость говорившего, Вару замер, набрав половину кода, постоял в тишине и продолжил вбивать, будто надеясь, что проблема уйдёт, если её игнорировать. — В-вару, — удивительно, но проблема не ушла, хотя тихий голос задрожал, — Ты... Можешь пойти со мной в бар завтра вечером? Вздох, Вару цокнул, вскинув голову к тусклому почти кромешному небу, и таки посмотрел на сгорбившегося Зонтика с поджатыми коленями, который явно решался на это ближайшие полчаса. Этот прибившийся к ним омега, самый мелкий из клонов, нюня, испугавшаяся даже покраситься. Вот Гэба упрашивать не пришлось, а Зонтик теперь пестрил своей отнюдь не зелёной башкой. — Ага, щас! Мне больше всех надо, по-твоему, или что? Вару выдернул купюры из окна выдачи, запихал в карман вместе с картой. За дня два-три интернет-хулиганства что-то да набралось. — Н-но... Но Вару-у! Ну пожалуйста, тебе же не сложно, — Зонтик не отставал, прибившись хвостом за нагонявшим банду. — Я хочу наконец-то выпить и повеселиться нормально! — он звучал одновременно настойчиво и плаксиво. — Но самому… Страшно. — Да почему я? — Действительно, зачем Зонтику самый подлый и мерзкий из клонов, как бы Вару назвал любой из домочадцев. — Потому что другие не понимают! Ничего не понимают, а ты… Ты альфа, омегами не интересуешься, вроде... Вару фыркнул. А как же, кому как не Зонтику знать, кем он интересуется, а кем нет. В своё время тот лично проверил каждого, чей пол начинался на первую букву алфавита, на желание интрижки с неуравновешенным нытиком, который ещё не определился — робкий и воспитанный он или наглый развратник без чувства такта. Конечно, после плачевной развязки с легким наперёдок Ромео, осуждающих взглядов Феди и неловких переглядок с Феликсом, ставшим слишком уж навязчивым и нервным, Зонт вроде как решил не наживать себе проблем в семейном кругу. Вару подробностей всего этого балагана не знал и знать не хотел, но собственный король шарахался Зонтика как прокажённого. Вот от того, что не знал, и не сторонится его до сих пор, простил пару странных выходок, да и ладно. А чего же не прощать — Зонтика можно уломать почти на всё, даже побыть метательным снарядом ("Гэб точно-точно словит! Блин, не словил? Ну не расстраивайся, шея цела и хорошо") или помочь обокрасть самого Куромаку, а потом часами поддакивать, что тот всё выдумал. — Ну так пойдёшь со мной? Хватит молчать, Вару! Ну серьёзно, просто скажи да или нет, ну пожалуйста... Он не отставал, пока Вару резко не остановился, сразу услышав судорожное торможение за спиной, и закрутился назад, нагнувшись к Зонту. — Вот чё ты такой приставучий? Споить меня хочешь?! — Н-нет, мне просто... — тот замешкался, округлив глаза — мрачный вид альфы его напугал, — Мне не с кем! Я же сказал, не с кем больше... — Он шмыгнул. Трудно поверить, что такой маленькой нюне продадут алкашку даже с паспортом. — Да лять, ладно! — Вару выпрямился, не сдержав оскал, и ткнул в Зонтика пальцем. — Но ты красишься в зелёный! А то, блин, обнаглел совсем — ходишь за нами, а цвет не принимаешь. — ... Хорошо! — Зонт мгновенно просветлел к неожиданности Вару, будто все его язвительные слова лихвой окупались согласием. — Только, ты же поможешь выбрать краску? Зонтик задрал подбородок, робко улыбаясь. На секунду спирали отразились в его круглых очках, Вару передёрнуло. Впритык охватили тошнотворные омежьи феромоны. — Пацаны-ы! А ну сюда, чё застряли. Джокер размахивал руками значительно отставшей парочке; чуть ближе по пути склонился шпала-эльф, накренив голову в собачьем жесте интереса. Большие белесые глаза без радужек на бледном лице очерчивались не хуже фонарных столбов, загоревшихся от силы полчаса назад. Ребят Джо подгонял не просто так: у перекрёстка ему приглянулся дорожный знак-ограничитель "40", да только ногти сдирать не хотел и дотянуться не мог, а узловатые пальцы Габриэля оказались слишком слабы, чтобы открутить. На вопрос, зачем ему сдался этот знак, Джокер начал какой-то бред про то, что их в Банде четверо, это судьба, и вообще число красивое. "Разве на японском оно не созвучно со смертью?" — на Габриэля странно покосились и промолчали. — И чё, я тоже ничего не увижу так! И вообще, он же высокий. — Да блин, я тебе косарь дам, если снимешь. Ну, ладно, не косарь, пятихатку. Ну по-братски! Джокер был уверен, что является главарём банды, хотя Вару с ним не согласился бы, к тому же, оба участника помимо основателей пришли из-за второго, и возня двух "лидеров" за первенство изредка вспыхивала. — Вару, может, я подержу тебя? — отозвался Габриэль. — И у меня, вот… — Он пошарил по карманам. — Гвоздь есть, он как отвёртка, правда? Подойдёт? Возьмёшь? Отпираться от наплыва утвердительных вопросов бессмысленно, Вару полез, чувствуя, как продолговатые тонкие пальцы врезаются в его бёдра, пока Габри переносил тяжесть его тела себе на грудь. Трущаяся над ребром щека… смущала, но еле уловимый древесный запах беты не вызывал тревоги, скорее умиротворение. Колупая столб гвоздём вместо отвёртки, Вару слышал перешёптывания коротышек сбоку, но не мог разобрать что-то конкретное, а если прислушивался, то гвоздь слетал со шлица болта. И вот, знак скрипнул, рухнул Вару в объятия, под весом покачнул его, заставил пошатнуться и Гэба, едва успевшего подхватить под грудь падающего. — Эй, отпусти! Вару повис как котёнок под взрыв хохота: Джокер едва смог закусить кулак, чтобы перестать ржать, Зонтик робко хихикал, прикрывая кривые губы. В руках Габриэля, обхватив дорожный знак, Вару выглядел особенно никчёмно. Оно того явно не стоило. Зонтику определённо не нужны были альфы, скорее сам факт отношений, драмы и страданий, как приключение с лозунгом "Задолбай кого-то навязчивыми намёками, расплачься и смотри на реакцию". И стать исключением из его списка чувствовалось особенно хорошо, хотя произошло это относительно недавно. Вару с удовольствием развивал мысль Зонта в уходовом отделе торгового центра, когда тот заволновался, что краска может повредить его волосам. "Что, боишься, что аммиак разрушит корни? О-о, наверняка при таком раскладе они начнут сыпаться по всей хате, и будет тебя Куромаку утрами гонять собирать все эти клочки! А потом луковицы разъест, и будешь полулысым. Ну ниче, ирокез тебе сделаем, во! Это модно", "Аскорбиновая кислота, глицерин, диоксид титана, я тебя не слушаю, не слушаю... Вару, ну прекрати, пожалуйста!" — Зонт плаксиво визжал, мученически вскидывал голову, хотя пару раз даже хихикнул, отпихиваясь от предлагаемой самой дешёвой упаковки с глупым названием вроде "Роскошь от Саши" или вообще "Фара". Сошлись всё же на тонике, и тогда Вару стал донимать предложениями покраситься вплоть до лобка в "самый лучший цвет на Земле", чем вгонял Зонта в ужас и смущение. Прогулка несла удовольствие и завершилась покраской пряди (Зонтика самый крутой цвет не слишком впечатлил) прямо в туалете и побегом от охранника за это. Свежая тоника растекалась по лбу. Вару лыбился во все тридцать один с отколотым наполовину клыком, Зонтик нервно посмеивался, дрожа и ёжась от разрывающего сердце адреналина. Замечательная облачная погода делала мир особо пасмурным и тёмно-зелёным; прядь Зонтика наконец приняла нужный оттенок. Пришлось ненадолго остановиться за углом, чтобы вытереть растекшееся пятно. "Не так грубо!", "Ещё чё, она вообще не сходит!" — Вару тёр следы на коже рукавом, пока Зонт не выдержал и не вырвался из хватки, обиженно побежав вперёд. "Эй, придурок, ну куда ты с зелёным лбом!" — догнать его было легче лёгкого, потому Вару не спешил. Ещё и Зонт в каком-то моменте остановился у перекрёстка. — Ну и куда ты погнал, а? Кидала. Погодь, чё тут за... Вару оглядел собравшуюся толпу, остановившись возле Зонтика, прикрывшего лицо ладонями, и тут увидел окровавленного человека. Авария, он стоял у помятой машины, протараненной грузовиком, оглушённый. Гудки сирен, перекрытие, водителя окружили два врача, фиксируя перекрученные суставы кисти с ободранной кожей. Травма не выглядела серьёзной, не была открытым переломом, но из-за обилия крови Зонтик зашатался, ослабевше вцепившись в Вару и зажмурившись. Бампер машины всмятку, у другой погнута бочина, а знак… Знака нет, лишь голый столб. Вару сглотнул, сжавшись, натянул капюшон. — Зонт, пошли отсюда быстрее. В мыслях застыл мужчина с опустошённым контуженным взглядом, лопнувшей кожей над бровью, окропившей нос, губы липкими струйками крови. Вывернутые назад пальцы на неестественно выгнутой кисти. Горло пересохло. Руки напомнили вес ограничительного знака, слетевшего со столба, прогнулись, порвав сухожилия, кожа лопнула, пальцы отрывались один за другим, мялись в кашу под тяжестью образа сминающей его металлической клетки. Он его снял, Вару. Из-за него кто-то страдает. Он смотрел на избиение собаки, из-за его трусости та страдала. Он покрывал ворующих у старика мудаков. Из-за него тот будет страдать утраты раньше, из-за него парализованный умрёт в муках без возможности быть чинно похороненным. Из-за него Куро чуть не сошёл с ума, неделю сомневаясь в своём рассудке, а затем психовал до слёз, пока Пик не увёл его насильно. Из-за него Куро страдал, а Пик страдал, наблюдая за этим. Из-за него все попытки Габриэля сблизиться рушатся о стену холода и безалаберности, заставляя страдать уже того. Вроде бы круто, да? Он ведь ублюдок, зло во плоти, он должен быть таким. Почему так грызёт, так хочется спрятаться, а пятьсот рублей не греют душу? Вару не говорил о произошедшем ни Габри, ни Джокеру и потребовал того же от Зонта — молчать, а лучше забыть о том перекрёстке и торговом центре, хотя Зонтику хотелось обругать Джо, но он подчинился. Пусть эту тяжесть чувствует только один, тот, кто виноват. Тот, кто виноват. Трус и злодей. Он смотрит на себя в зеркало и стыдится носить пиковые глаза, совсем как у короля. Они не зелёные, не отравленные. Глаза Матери прожигали, чужие, осуждающие, Вару задрожал. Какой он никчёмный, безвольный трус. Он даже не знает, что чувствуют другие от его злодеяний. Руки постыдно тянутся к бритве. Собака с гниющим абсцессом на лапе, кровоточащие переломанные руки… дешёвая бритва с двумя лезвиями нерешительно скользит по руке, Вару вдавливает её, налегая и с дрожью ведя глубже, дальше, сжимает зубы, шмыгает текущим носом. Почему он этого не хочет, почему другие делают зло охотнее, чем он. Рука немеет, сжимается кулак, вслед за порезом нехотя проступает крошечной росой алая пелена. Чем они лучше него, сильнее духом? Круче? Он ведёт снова, увереннее налегая и царапая вдоль лезвий, так, что оба намертво вгрызаются в кожу, оставляя параллельные линии. Теперь он чувствует. Вару чувствует кусочек их боли, которую нанёс, несравнимо маленький ошмёток. Снова. Снова. Он отчаянно скулит, кусает губы, заставляя себя продолжать, рвать снова и снова, хотя бритва и не может войти глубоко. Кровь заливает предплечье, льётся в раковину, стекает по рукаву, а он ведёт в забвении, думая только о лезвиях, о том, как лучше вогнать их в кожу, как заставить себя раскаяться. Бритва выпала из рук, он отчаянно ударил по стене побелевшим кулаком. Недостаточно. Он должен отдать больше, должен искупи… — Ты скоро?! Тут очередь вообще-то, десять человек в доме! Вару вскрикнул, оступился, споткнувшись о бортик ванной и грохнулся внутрь, на пару секунд обмякнув от пронзившей до искр боли. Рука шлёпнулась о чугун, расплескивая бурые кляксы. Дыхание замедлилось, становясь глубже, осмысленнее, Вару сощурился, смотря на рябь потолочных плинтусов в темноте и тусклых отблесках самодельной лампочки на голых проводах, приклеенной к зеркалу. Сейчас от нее жутко резало глаз. — Ты чё там, ванную разносишь?! Алло, немедленно выходи! — голос Феликса яростно загрубел. — Ща, я сру, лять! — собравшись с силами, изрёк Вару сквозь камень на лёгких, задыхаясь. — У мя запор, отъебись, псих! Как же больно. Как же свободно.