Глава II.

Глава II

      Солнце било прямо в глаза, и Рей недовольно открыл их. Повернул голову — жена мирно дремала рядом, положив руку на его грудь. Такая милая и красивая. Мужчина ласково привел пальцами по нежной щеке, убирая кудрявую прядь темных волос за ухо.       Он осторожно встал, стараясь негромко скрипеть кроватью, — все равно уже не уснет — и задвинул штору, чтобы свет не мешал спать хотя бы девушке. Надел хотя бы низ, чтобы не бродить по дому голым и не испугать дочь, которая должна вскоре проснуться и идти в Академию. Рей заглянул к ней в комнату — тоже посапывает. Перевел взгляд на часы — минут двадцать ещё точно есть.       Он направился в ванну, почистил зубы, умылся и вгляделся в зеркало. Когда у него появился порез, рассекающий глаз, но не повредивший его? Коснулся его и дернулся, ощутив вполне реальную боль. Значит, ему не показалось. Рей достал мазь и обработал рану, решив не вспоминать вчерашний день. Мало ли где он мог так пораниться? Всё-таки работает с колюще-режущими инструментами. Подумаешь, немного испортил лицо. Шрамы украшают мужчину.       Он прошел на кухню, поставил чайник на камадо, достал хлеб, колбасу и сыр для бутербродов, яйца для яичницы. Мужчина любил готовить так же сильно, как охотиться на дичь. А охотиться на дичь он очень любил и жил этим.       Рей давно отказался от пути ниндзя, не видя смысла в бесконечных сражениях. Его битвы хотя бы приносили и деньги, и пропитание. Шиноби создавали страдания ради страданий, и он надеялся, что дочь не пойдет по этому пути. Поучится и сама поймет, что этот мир слишком жесток и непредсказуем.       Он не стоит того, чтобы отдать за него свою жизнь.       Нужно просто жить, радоваться тому, что у тебя есть и сейчас. Находить смысл в мирном существовании и создавать удовольствия самостоятельно, без рисков для себя и родных. — Доброе утро, папочка, — сонно пробубнила девочка, прыгая на стул.       Растрёпанные волосы, глаза, ещё досматривающие остатки всплывающего куда-то вдаль сна, уже с утра уставшее лицо — Рей любил ее всю. Не думал, что полюбит ещё кого-то, кроме жены, но у них вышла эта малютка, так похожая на нее. Он помнил ее первое слово, первые неуклюжие шаги, первые слезы и первое “я тебя люблю”, и не мог больше играть роль серьезного и кровожадного охотника, рядом с ней превращаясь в сентиментального, того самого, отца, которого она ещё долгое время будет стыдиться перед друзьями, но, когда вырастет, осознает всю глубину и искренность его чувств. — Доброе утро, Юна, — ласково произнес мужчина, ставя перед девочкой чашку чая и бутерброд с яичницей.       Она поела, помыла за собой, поцеловала Рея в щёчку и вскоре убежала в Академию, позволив родителям побыть наедине.       Мужчина вошёл в спальню, где девушка уже полу сидела, по обыкновению читая несколько страниц любимой книги с утра. Она перевела на него взгляд, и в нем можно было ощутить весь спектр желаний, который она испытывала в данный момент. С появлением ребенка близости, конечно, стало не хватать, и любвеобильность жены теперь удовлетворялась реже.       Она демонстративно вернулась к чтению, начиная игру, в которой мужчина всегда охотно участвовал: некая остринка была в том, чтобы отвлекать ее во время того, когда она чем-то занята. Видеть, как его действия заставляют отказаться от дел и наконец-то уделить внимание ему. Рей пролез под одеялом, уместился между женских ног, проходя поцелуями по внутренней стороне бедра и приближаясь к половым губам, в которые и впился нежным поцелуем. Сверху послышался сдержанный стон. И мужчина продолжил, настойчивее привлекая внимание любимой женщины. — Хах, ты сегодня слишком уж активный, — девушка приподняла край одеяла, любуясь положением мужа, который лишь недовольно накрыл себя обратно и сильнее вжался в нее.       Книга упала куда-то на кровать неподалеку. Освободившиеся руки накрыли мужскую голову, сжимая черные растрепанные волосы. Дыхание стало глубже, тяжелее и горячее. Женское тело отзывалось на ласки легкой дрожью и напрягалось, когда Рей касался особенно чувствительных точек, вызывая у возлюбленной сладкие и уже громкие, несдержанные стоны. Он всегда знал, где лучше поцеловать, провести языком и когда именно ввести два пальца, что он сейчас и сделал, доводя девушку до пика наслаждения волнообразными движениями. — Рей…       Это всегда звучало, как призыв к действию, и мужчина послушно ускорился, совсем немного, чтобы не мучить девушку, которая, закусив губу, сладостно прикрыла глаза и вскинула голову. Она стихла, зажмурилась, погружаясь в головокружащие ощущения и пытаясь прочувствовать их всем нутром, и тогда ее тело задрожало, коготки впились в кожу головы, а и так плотно сжатые лоном пальцы стали обнимать еще крепче. Она вся пульсировала, растворяясь в экстазе.       Мужчина медленно отстранился и стянул одеяло, любуясь довольным лицом жены, что постепенно отходила от оргазма. Она притянула его к себе, держа за щеки ладонями, ласково поцеловала в лоб и потерлась о его нос своим. Тяжелое дыхание приходило в норму. — Люблю тебя. — И я тебя, Ая.       Пара вместе сходила в душ, не забыв заняться сексом и там. Они позавтракали, выстраивая планы на ближайшие выходные. Решили навестить родителей Аи, как бы мужчине не хотелось там пребывать: они часто давили на него с тем, что он выбрал неправильную дорогу, когда бросил путь шиноби прямо перед тем, как стать джонином. А мог бы защищать Коноху, обучать молодых шиноби, служить родине!       Его родина ограничивалась женой и дочерью, и за них он был готов биться до конца.       Царапина саднила и будто болела сильнее с каждым часом, хотя мазь должна была помочь. Ничего не поделать, завтра придется идти к медикам, а пока Рей колол дрова для камина и камадо. Они жили за пределами Конохи, недалеко, в лесу, в тишине и спокойствии, но Юне разрешили ходить в местную Академию, как и другим детям в такой же ситуации. Вдали от дорог, живности здесь было предостаточно. Река протекала неподалеку, даря семье все радости мирной жизни — все было буквально под рукой.       Ая, надев легких сарафан чуть ниже колен и шляпку с широкими полями, вышла поработать в огороде, пока солнце совсем не вышло в зенит. Девушка опустилась на колени, коснулась пальцами грядки. Не торопясь, будто приветствовала ее, прежде чем начать работу.       Ряды были аккуратными, выверенные ее руками. Здесь тянулись молодые побеги дайкона, чьи листья уже крепли, направляясь к свету. Чуть дальше — кустики насу, с плотными темными листьями, под которыми прятались еще маленькие, глянцевые плоды. А между ними — стройные стебли кюри, цепляющиеся за за натянутую бечевку.       Ая взяла маленькую мотыгу и начала рыхлить землю, ровно и аккуратно, зная, что спешка только нарушит то, что растет своим темпом. Иногда останавливалась, натыкаясь на сорняк, и вытаскивала его с корнем, продолжая заботиться о своем труде.       Размеренный стук топора о бревна создавал ощущение уюта. Свежий, живой запах древесины доходил до девушки, и она вдыхала его полной грудью, наслаждаясь утренними заботами. У каждого была своя роль в семье, никто не боролся за главенство, находя для себя уголок покоя для души. Все занимались любимыми делами, не мешая друг другу.       Она перешла к другой грядке. Здесь росли хакусай, еще плотные, не до конца сформированные кочаны. Ая раздвинула листья одного из них, проверяя, как он держится. Рядом тянулся зеленый лук — неги, тонкий и упругий, с острым, свежим запахом. Захотелось летнего салата, но еще было рано собирать урожай. Она полила землю, медленно, чтобы вода успела впитаться в почву и не размыла корни.       Где-то за домом было тихо. Ни голосов, ни спешки. Только ее размеренное дыхание и точные удары топора.       Скоро будет обед, и Юна вернется из Академии.       Рей, закончив с дровами, убрал их под козырек дома, некоторые забрал с собой, чтобы разжечь камадо. Закинул их в пустые печи, поджег тонкие щепки. Слабое пламя вскоре разгорелось, и мужчина отрегулировал тягу, сдвигая заслонку. Поставил на камадо тяжелый котел и, пока вода закипает, отошел промыть рис, пока вода не стала прозрачной. Он не спешил, погружаясь в процесс с особым удовольствием. Залил рис водой — он должен набрать влагу.       Подошел к котлу, наблюдая за тем, как вода начинает тихо двигаться, закипая. Кивнув самому себе, Рей уменьшил огонь, отодвигая дрова поглубже, закинул рис, накрыл крышкой и принялся нарезать овощи — дайкон, неги, немного насу. Ломтики вышли ровными и аккуратными, будто он измерял их линейкой. В отдельной посуде смешал бульон — простая основа, без излишек — и добавил в него овощи, поставив рядом с камадо, чтобы тепло от него медленно довело все до готовности. Приготовившийся рис снял с огня, но сразу крышку открывать не стал, выжидая, пока пар уляжется. — Как вкусно пахнет, — глубоко вдохнув, произнесла Ая, вернувшись с огорода.       И правда. На кухне пахло теплым рисом, влажной древесиной, легкой сладостью дайкона и острым, свежим запахом нарезанного неги. Рей кивнул, оборачиваясь и наблюдая за чуть уставшей, растрепанной женой: сняв шляпу, она позабыла привести рыжие волосы в порядок, и теперь выглядела забавно. — Ты прям как Юна с утра. — А? — Ая устремила взгляд вверх, будто могла рассмотреть так макушку, и мужчина засмеялся, покачав головой и сам заботливо привел ее в порядок. — Спасибо. Что бы я без тебя делала? — Ая встала, обняла возлюбленного за шею и поцеловала его в краешек губ.       Затем еще — прямо в губы, углубляясь. — Я вообще-то тут! — послышался из коридора голос Юны, которая, видимо, морщила нос и кривила губы от увиденного. — Садись за стол, — позабавившись ее реакции, Ая отстранилась и привела себя в порядок, будто их застали за совсем уж неприличным занятием. — Только сначала помой руки.       Пообедав всей семьей, они направились на прогулку к реке. Юна напросилась покататься на плечах отца, затем залезла на дерево и боялась слезать, из-за чего пришлось лезть за ней и аккуратно спускать под испуганный скулеж и цепкую хватку, которая только мешала.       Ближе к вечеру семья вернулась домой, поужинала. Рей помог дочери с уроками, потренировал ее в бросках сюрикенов и кунаев, как бы не хотел этого. Возможно, он был единственным отцом в мире, кто не ругал ее на низкие оценки, а считал это хорошей причиной найти более подходящее занятие. Она ведь прекрасно рисовала и могла найти хорошую работу: многие дайме, их советники и другие служащие при дворе любили приумножать себя, заказывая портреты. Но Рей не мог идти наперекор тому огню в глазах дочери, который пылал в них при одной лишь мысли о том, что она будет защищать Коноху. Может, если не у него, так у нее получится оправдать ожидания родственников.       Рей проснулся рано утром. Чтобы не напугать дочь наготой, оделся, сходил умыться. Удивился порезу поперек глазу и намазал его специальным средством. Приготовил завтрак для дочери, которая вскоре встала, поела, помыла за собой и направилась в Академию, оставив родителей наедине.       Мужчина заглянул в спальню, и его любимая жена, по обыкновению, читала свою любимую книгу. Хотя бы несколько страниц с утра. Взглянула на него таким взглядом,ч что он все понял — и тоже ее безумно хотел. Хотел играть в их любимую игру, отвлекая Аю от дел своими настойчивыми, умелыми и влажными ласками между ее ног. Кончив, она притянула его к себе, ласково поцеловала в лоб, потерлась своим носом о его. — Я люблю тебя. — И я тебя, Ая.       Пара сходила в душ, занявшись любовью и там. Они пообедали, обсуждая планы на выходные, и пришли к выводу, что следует навестить родителей жены. Как бы он не хотел, но она любила их, а он — любил ее и часто потакал ей в любых ее желаниях.       Царапина болела пуще прежнего, и Рей обильнее нанес на нее мазь, решив, что завтра следует сходить к медикам. Он собрался и отправился рубить дрова. Ая же направилась работать в огороде, с заботой матери убирая сорняки, разрыхляя землю и поливая ее, медленно и аккуратно, чтобы вода не размыла корни. Он любовался ею: ее длинными, рыжими, вьющимися волосами, свободно рассыпанными по спине, изящными умелыми руками, что двигались плавно, но с точностью хирурга, что бы они ими не делала.       Солнце приближалось к зениту. Скоро должна была вернуться Юна, а значит — пора готовить обед. Он собрал дрова, разжег камадо, поставил на него котел. Промыл рис, будто он не столько моет, сколько проверяет. Вода вскипела, и Рей закинул в нее крупу, затем принявшись нарезать овощи и смешивать их с бульоном. Вскоре все было готово.       Ая вернулась, уставшая и с распавшейся из-за шляпы прической. Рей засмеялся и сам привел жену в порядок. Вернулась Юна, устав после Академии, но, когда все пообедали, набралась сил и выгнала всех на прогулку к реке; уговорила отца покататься на его плечах, а, когда надоело, слезла и устремилась на дерево. Так высоко, насколько хватило сил и смелости. — Папочка, помоги мне слезть. Я боюсь! — она лежала на толстой ветке, обнимая ее руками и ногами.       И папочке ничего не оставалось, как помочь ей оказаться на твердой земле.       После они поужинали, позанимались уроками, потренировались в бросках с сюрикенами и кунаями, и, уставшие, легли спать.       Рей проснулся.       Что-то на его лице дико болело, что он еле открыл левый глаз. Встал, оделся, направился в душ и, через боль, умылся, заметив порез, который обработал мазью. Приготовил завтрак дочери, отправил ее в Академию. Ублажил жену, с которой занялся сексом и в ванной. За завтраком они решили отправиться на выходных к его родителям. Он их недолюбливал, но очень сильно любил Аю. Собрался и направился колоть дрова, она же — ухаживать за огородом, медленно поливая землю водой, чтобы не размыть корни.       Вернулся в дом, принявшись готовить обед, ведь скоро должна была вернуться дочь из Академии. Поставил закипать воду, промыл рис, закинул в котел. Нарезал овощи, добавил их в бульон, и к концу готовки вернулась Юна. Семья, пообедав, направилась на прогулку, на которой пришлось ее снимать с дерева, а после ужина Рей позанимался с ней, и вскоре все легли спать.       Рей проснулся.       Еле открыл глаза. Умылся. Обработал рану. Затем завтрак, секс, дрова, обед, прогулка ужин, сон.       Проснулся. Уснул.       Проснулся.       Уснул.       Затем проснулся вновь.       Оделся, умылся и, взглянув в зеркало, ужаснулся. Вместо глазного яблока в его глазнице не было ничего, кроме непонятного, окровавленного массива, и алая, горячая жидкость текла прямо по его лицу. Металлический запах ударил в нос, живот скрутило так, что Рей почти выпустил вчерашний ужин наружу. Он отшатнулся, поскользнулся на мокрой плитке и упал, больно ударившись о стену головой.       Рей проснулся.       Солнце не светило на лицо. Над ним нависало бескрайнее ночное небо. Огромная алая луна взирала на него, будто проникала в самую душу и видела все его страхи, желания и грехи. Он вдохнул и закашлял до боли в легких. После свежего воздуха в его домике сухой, едкий и горький запах дыма и густой, оседающий на языке запах крови будто отравой проникали в организм, все еще не принимающий реальность.       Перед глазами — точнее, перед глазом, ведь вторым он ничего не мог разглядеть — растянулся огромный корень дерева, с которого свисали лианы, больше похожие на бинты. Рэй приподнялся через боль в спине, без резких движений огляделся, ужаснувшись открывшейся картине: десятки мертвых тел неподвижно лежали на вскрытой корнями земле, сотни других людей же, израненные и ослабевшие, так же, как и он, оглядывались вокруг и пытались прийти в себя. Где-то вдали падали люди, освободившиеся из тех самых лиан. Видимо, он тоже выпал из той, что висела над ним. Кто все эти люди и как он оказался тут?       Повернул голову вправо и замер. Его ладонь опиралась на чьи-то волосы. Даже испачканные в грязи и пыли, они не потеряли своей необычной формы и яркости беззаботной рыжины. Рей одернул руку, извинившись, но, скользнув взглядом выше, понял — она уже мертва. Она — мертва.       Тело пронзило будто электрическим разрядом.       Ая…       Рей забыл о боли и подполз к девушке, беря ее холодные, еще влажные от слез, щеки в горячие ладони. Он навис над ней, желая закрыть от этого мира, или чтобы алая луна не испепелила безжалостным взглядом и ее. — Ая… — беззвучно, одними дрожащими губами, прошептал он.       Но ее взор пустых, стеклянных глаз был направлен куда-то сквозь него.. Впервые в жизни он не мог в них смотреть, медленно, будто извиняясь, прикрывая ей веки. Губы, иссохшие и искусанные, приоткрыты, будто она вот-вот могла что-нибудь сказать. Сказать, что это ее очередная шалость. Болезненный ком застрял в горле, в голове появился непроходимый туман из вопросов, как все могло произойти таким образом. Тошнота накатила неприятным головокружением, но, отвернувшись, он смог выпустить только желчь, сморщившись и скрутившись в беспомощный комок.       Он не плакал. Лишь отчаянно вспоминал те спокойные дни, которые предшествовали этому событию. Отгонял от себя сладкий сон, которому не суждено сбыться.       Он вспомнил, как отговаривал ее идти на войну, как просил остаться с родителями, спрятаться в убежище, чтобы эти ужасы не настигли ее. Но она умела уговаривать. И вот, где она сейчас. — Юна… — вспомнил он и не мог не обернуться, головой припадая к впалому животу, в котором недавно теплилась жизнь. — Я же просил тебя… — горько выдавил из себя мужчина, с укором глядя на бледное, почти прозрачное лицо жены.       Он злился. Безумно злился на нее и жалел, что не был настойчивее тогда, когда узнал о сроке. Он всегда потакал жене, потому что любил. И это убило ее. Злость сменило чувство отчаяния и скорби. Не выдержав, он порывисто сгреб хладное тело в охапку, крепко прижимая его к себе, и все же не сдержал слез и истошного крика, который слился с десятками других.       Он забыл про боль в глазу. Сейчас существовала только боль душевная, и эту трещину нельзя было заполнить чем-либо.       Чертова война. Чертовы шиноби и этот долг, из-за которого они направились спасать мир, который он никогда не поддерживал. Но поддерживала она.       Может, было бы даже лучше, будь тот сон бесконечным? Они бы занимались любовью каждое утро, затем завтракали, работали в огороде и гуляли вдоль реки. Но было уже поздно.       Рей долго добивался того, чтобы похоронить Аю около дома, а не в братской могиле. Из-за неразберихи после войны его запросы часто терялись и даже игнорировались, но в итоге власти дали разрешение. Рей старался украсить это место, как мог, чтобы для нее открывался красивый вид на реку, а вокруг цвели ее любимые цветы, но даже это не могло унять его скорбь и негодование ее родителей. Он их понимал, поэтому терпел любые обвинения и укоры в свою сторону. Молчал, ощущая давящую вину за произошедшее. Он ведь даже не смог вспомнить, как именно это с ней произошло!       Она смотрела на его кокон, пока умирала? Она винила его в том, что он не смог ничего сделать? Не смог помочь или просто быть рядом в этот момент? Держать ее ладонь, пока она не ослабнет окончательно.       Лучше бы умер он, а не она.       Рей ненавидел себя за то, что видел, как они могли бы жить без ужасов бесконечных сражений. Ненавидел вспоминать этот сон, но одновременно с этим это было единственным, что мешало ему сойти с ума и полностью уйти в затворничество. Он столько ей не успел сказать…       Помогая разгребать завалы после уничтожения корней Великого Древа, он наткнулся на затерянную небольшую древнюю лабораторию. Почти пустая, она показалась неинтересна многим шиноби, но Рей отличался от них внимательностью. Второе дно в нескольких столах он заметил без особых усилий и вытащил пару завернутых в ткань дневников, сумев незаметно протащить их.       Шинра, так звали автора работ, описывал потоки чакры в земле: как движется энергия, где она скапливается. Отсюда Рей узнал, что чакра не принадлежит людям. Они являются лишь временными носителями. Его ждали десятки страниц различных схем: линий, узлов, пересечений. Рей завороженно водил пальцами по выцвевшим чернилам, прослеживая, как одна линия входит в другую, где поток сужается, а где разрастается.       Он возвращался к одним и тем же рисункам снова и снова, пока они не перестали быть просто картинками, а превратились в карту. Не конкретной местности, а всего мира.       Почерк Шинры постепенно становился плотнее, заметки — короче, как будто он не успевал за своими же открытиями. Появились исправления, перечеркнутые слова и вставки между строк. Там, где он раньше описывал наблюдения, появились фразы о том, что что-то необходимо стабилизировать, сдержать или перераспределить.       С каждой страницей чернила становились темнее, схемы — сложнее, и одна из них заинтересовала Рея больше всего: круг с расходящимися от него потоками. Ядро. Он понял это раньше, чем успел прочитать. Отдельной схемой — рисунок камня, осколка Великого Древа, что являлся стабилизатором Сердца, как Рей предпочел назвать то ядро. И без стабилизатора Сердце давало сбои в системе пересечений и узлов чакры.       Второй дневник почти не сохранил ту четкость письма, как первый: чернила размывались, большинство рисунков оказались зачеркнуты или обведены до такого состояния, что было не понять, будто Шинра сходил с ума. Но одно Рей понял точно — для стабилизатора необходим человек, и Шинра смог его найти, вживив в тело несчастного этот артефакт.       Тот, кто писал, остановился, но мужчина — нет. Он долго не закрывал дневник, сидя за столом на кухне, и смотрел на стул рядом, будто Ая сейчас сядет на него, взглянет в глаза возлюбленному и скажет, что его мысли и появившаяся идея имеет место быть. Но он сказал себе это сам.       Рей нашел ответ на все свои вопросы именно в тот момент, и ему лишь оставалось отыскать то место, где было переплетено больше всего узлов чакры, чтобы начать то, что шиноби боялись больше всего. Начать строить мир без чакры.

***

      Саске глядел на новую знакомую исподлобья, прожевывая кусок обжаренной рыбы. Она сидела, выпрямив спину, и не заботилась о том, что открывает некоторые части тела. Она не ела обычную еду, насытившись разломом, не ощущала холод, хотя было бы неплохо, если бы ей захотелось укутаться в одежду посильнее, и, кажется, ей не нужно было спать. Где-то между тканью его плаща светился камень неровной ромбообразной формы, видимо, давая ей энергию для существования.       Он сглотнул, вытер губы тыльной стороной ладони, кинул палку в почти погасший огонь, встал и подошел к воде. Помыл руки, встряхнул и огляделся, замечая, что Кагари смотрит на него, не моргая, будто запоминает каждое его движение. Но его это не раздражало. Она следила за ним не с опаской, ожидая, что он сделает в следующую секунду, а с интересом, чтобы брать с него пример в будущем. — Так кто ты и что делала в том месте? — подойдя к костру, спросил Учиха и сел, подкидывая хворост.       Кагари опустила взгляд на оживший огонь, запуская мыслительные процессы, но перед глазами не мелькало почти никаких образов из ее прошлой жизни. — Я не имею ответа на данные вопросы. Помню только странные ощущения, — тело отозвалось на воспоминания, и ладонь коснулась артефакта. Во взгляде девушки на мгновение мелькнуло что-то, что можно было назвать печалью, но тут же погасло, уступая место отстраненной серости. — Ясно, вернемся к этому вопросу позже.       Ничего было не поделать, если Кагари говорит правду. Саске надеялся, что со временем память к ней вернется, и ему не придется путешествовать с неизвестной личностью, от которой неизвестно что было ожидать. — Нам нужно отдохнуть, завтра долгий день. Иди в палатку, я побуду здесь, — он кивнул в нужную сторону, но кукла не спешила повиноваться. — Мне не нужен сон. Логичнее будет тебе пройти в палатку и отдохнуть. — Мне будет проще тебя защитить отсюда, если кто-то решит на нас напасть. — От кого необходимо защищать?       Она правда совсем ничего не понимала… Учиха вздохнул, провел рукой по волосам, понимая, что если он не выдержит ее, то к детям точно еще не готов. Взглянул на куклу, искренне интересующуюся задаваемыми вопросами. Она не издевалась над ним, не шутила, не пыталась вывести из себя. Спрашивала, пытаясь познать нынешний мир через него. — От людей, — коротко ответил он, но, предвещая следующий вопрос, продолжил. — Некоторые из них охотятся за такими редкими и необычными экземплярами, как ты. После войны их стало меньше, но выжившие научились скрываться и действовать точнее. Я уверен, что твое пробуждение еще напомнит нам о тех, кто скрывался в тени столько лет и кто создает эти самые разломы.       Кагари внимательно слушала парня, будто серьезно оценивала приведенный им аргумент в пользу того, чтобы отправиться в палатку. Будто у нее был выбор. Саске покачал головой, встал и отодвинул ткань, настойчиво кивая на вход. По его напряженному лицу было видно, что дальнейшие разговоры закончатся плохо, и Кагари хватило понимания, чтобы уступить и все же послушать его. Она послушно вошла и села, вопросительно смотря на юношу, мол, так? Он удовлетворительно кивнул, отпустил ткань и вернулся к огню.       Завтра надо будет раздобыть одежду для Кагари, попытаться разузнать от нее что-нибудь ещё, если за ночь к ней вернутся хоть какие-то отголоски воспоминаний, дойти до разлома, где уже появились жертвы, и искать их дальше. Благодаря кукле, они смогут завершить задание раньше, чем он предполагал. Если им никто не помешает.       Проснувшись до рассвета, Учиха с ужасом осознал, что девушки в палатке нет. Он все никак не мог привыкнуть к тому, что в ней не протекала чакра в привычном его понимании, которую он мог бы почувствовать. Его ошибка стоила ему идеально выполненного задания!       Выместив злость на укрытии, что сложилось в одну секунду, он глубоко вдохнул и выдохнул, считая до десяти. — Ты разрываешь то, что должно было остаться целым, — послышался позади размеренный, чуть раздвоенный голос.       Саске раздраженно развернулся, но, вместо того, чтобы высказать кукле недовольство, замер. Она стояла перед ним, почти вся мокрая. С плаща ручьем стекала вода, белоснежные волосы прилипли к лицу и шее. Взгляд скользнул по напряженным рукам. Как ни в чем не бывало, Кагари держала почти не сопротивляющуюся рыбу в руках, неловко, боясь ее уронить. Дыхание ее выравнивалось после необычного для нее труда. Не зря она вчера следила за тем, как он и сам занимался добычей ужина.       Она подняла руки, показывая добычу, будто отчитывалась за выполненное задание. — Эта подойдёт?       Учиха посмотрел сначала на девушку, после на рыбу и кивнул, окончательно успокоившись после утреннего стресса. Он не планировал завтракать, но, раз она добыла ему пропитание, не мог отказать. Раньше бы выкинул добычу обратно в реку, холодно окинув куклу взглядом, но не сейчас.       Саске вновь разжег огонь, забрал рыбу и вернулся к реке, проводя все необходимые процедуры кунаем, чтобы очистить ее от лишнего. Ощутил знакомую тяжесть чужого взгляда, легкое движение рядом — Кагари присела на корточки, внимательно разглядывая, как ловкие пальцы вспарывают брюхо и вынимают содержимое, сразу промывая рыбу в воде, и делают неглубокие порезы по бокам, чтобы жар проходил равномерно.       Саске нашел прямую ветку, заострил на конце, насадил на нее рыбу вдоль хребта через рот и принялся жарить на костре под пристальным взором Кагари. Иногда она наклоняла голову то на один, то на другой бок, когда не понимала, что именно и как он что-то сделал, но выпрямлялась вновь, приходя к своему внутреннему ответу.       И невольно Учиха ощутил на себе ответственность за то, что показывает и делает перед ей. Если она и вправду так обучалась, и он по воле судьбы стал для нее учителем, то от него зависело, как она будет поступать дальше. Его прошлая личность, которая бы наплевала на это, сейчас надменно глядела на него, видя, что он всерьез волнуется о влиянии на чистый и светлый ум существа, что сидело перед ним.       Собравшись, пара двинулась в путь. Сначала — в город, в который они придут только ближе к вечеру. После — к разлому. — Ты ничего не вспомнила? — капля надежды теплилась в груди парня. — Воспоминания очень туманны. Мои глаза теряют свет, когда на чем-то наконец фокусируются. Мне приходят лишь непонятные образы, люди с пустыми лицами, сгустки и реки энергии, переплетающиеся друг с другом, но ничего того, что тебе было бы полезно, нет.       И на что он надеялся… Даже то, что в ее голову возвращаются хотя бы образы, значило многое. Изначально предполагалось, что задание затянется на год, но, благодаря Кагари, есть надежда, что оно завершится быстрее.       Но для чего ему спешить? Чтобы вернуться в деревню, где было нечем дышать? Если бы не угроза, которая оказалась опаснее, чем он предполагал, то он сейчас бы замедлился и растянул путешествие на долгий срок.       Оставалось надеяться, что, если он вновь спасет мир, от него все отстанут и наконец дадут жить ту жизнь, о которой он мечтал.