Глава 6

Дайя приходила в себя медленно, будто выплывала из вязкого холодного тумана. Сначала — низкий гул в ушах, плотный и давящий, как под водой. Потом — боль. Она расползалась от затылка по шее, по плечам, уходила в запястья, где железо кандалов врезалось в кожу. Конечности ныли, тело казалось чужим — неподвижным и тяжёлым, как свинец. Её тащили за ворот самуэ, волоча по влажной земле, не заботясь, что ноги спотыкаются, а колени сбиваются в кровь. Воздух был тяжёлым от сырости. Весенний холод тянул из земли, запах мокрой глины смешивался с потом и железом. Мешок на голове душил. Сквозь плотную ткань слышалось глухое дыхание, с каждым вдохом всё тяжелее, будто сама темнота сжималась вокруг. Где-то рядом гремели кузнечные молоты — ритмично, настойчиво, будто отбивали пульс лагеря. Вдалеке смеялись, перекликались дозорные, шипел костёр. Всё это казалось неприлично живым, как будто чужая жизнь происходила рядом с её концом. — Изуна-сама! Пленник доставлен! — голоса резанули слух, хлестнули, будто по коже. Короткая пауза. Слышно было, как шелестит ткань шатра. Кто-то сделал шаг — ровный, точный, будто отмерял расстояние до приговора. — Вводите. Её толкнули вперёд. Мешок зацепился за край полога, по лицу мазнуло влажное полотно. Запах снаружи сменился — теперь воздух был сухим, тяжёлым от копоти, масла и обожжённой кожи. Допрос. Удар под колени пришёл точно, выверенно, без злости, просто как действие по уставу. Ноги подломились. Колени ударились о доски пола, по телу пошла вибрация, и цепи звякнули, когда её пристегнули к кольцу на полу. Звук металла был глухим, уверенным — не сдвинешь, как бы сильно ни дёргалась. Шаг. Один. Второй. Потом — тишина. Ткань мешка сорвали. Свет масляных ламп полоснул по глазам, обнажив всё сразу: шатёр, стол, фигуру перед ней. Мир вспыхнул рыжими бликами, и на миг всё расплылось. Перед ней стоял мужчина. Тёмные волосы касались плеч, глаза — глубокие, чёрные, с еле заметным кровавым блеском. В их глубине скользнуло движение, будто что-то живое. Шаринган. Он наклонился чуть вперёд, тень от его силуэта легла ей на лицо. Его взгляд был внимательным, почти спокойным, как у хирурга, что решает, где сделать надрез. Дайя молчала. Он приблизился, присел на корточки, чтобы быть на уровне её глаз. — Значит, это ты, — наконец произнёс он. — Та, что подняла тревогу. Голос низкий, хрипловатый, без надрыва, но в каждом слове чувствовалась сила — сдержанная, точная. Каждое слово звучало, как удар лезвия по камню. Дайя не шевелилась. — Говорят, ты сражалась одна против двух отрядов шиноби, — продолжил он, глядя ей прямо в глаза. — Не считая охрану каравана. Ты принесла больше урона. Не каждый способен на это. Он резко встал отступив на шаг, лёгкий шелест его одежды заглушил треск лампы. — Кто тебя обучал? Она чуть отвела взгляд, не отвечая, будто сама тень от его голоса могла причинить боль. — Хорошо, — сказал он почти мягко. — Начнём с простого. Он обошёл её по кругу. От его шагов по настилу пол дрожал едва ощутимо. Воздух чуть колыхался — она чувствовала чакру, тихую, плотную, как холодная вода, разлитая вокруг. — Почему ты работаешь на Сенджу? Дайя медленно подняла глаза. — Я не работаю на них. — Правда? — он хмыкнул негромко, сухо. — Странно. Караван, который ты сопровождала, шёл под их защитой. И начальник каравана оказался более разговорчив. Все про тебя рассказал. Он говорил почти ровно, как будто обсуждал не допрос, а торговую сделку. — А на кого же ты тогда работаешь? — спросил он спокойно, почти мягко. Голос не повышался — в нём не было угрозы, только уверенность. — И что за груз тебе доверили, ты знаешь? Дайя не ответила. Сухие губы дрогнули, но звука не вышло. не удивившись ее молчанию он шагнул к столу. Тот стоял сбоку, под светом лампы. На нём — её вещи, аккуратно разложенные, будто на вскрытии: маленький танто, бинты, пара пустых свитков, мешочек с травами… и бандана. Он взял её двумя пальцами, повернул к свету. Символ Союза поблёскивал на металлической пластине. — Любопытно, — протянул Изуна, и в его голосе мелькнул живой интерес. — Значит, не просто блуждающий наемник. Союзник. Но чей? Он провёл пальцем по символу, как по старой ране. — Скорее всего с Сенджу. Он поднял взгляд, и на секунду их глаза встретились. Между ними воздух будто сгустился, потяжелел. — Молчание, — Изуна чуть склонил голову, — тоже ответ. Встав напротив нее, тяжело, размеренно, он проверял не её стойкость, а прочность постамента к которому была прикована девушка. Девушка потянулась затекшими конечностями и осела на пол предпочитая сидеть, а не стоять на коленях. Цепи звякнули, натянулись — звенящая пауза, в которой каждое движение отзывалось в костях. — Я просто целитель, — выдохнула она. Голос дрожал, но в нём оставался металл. — Целитель, — повторил он, почти лениво, с тенью усмешки. Он подошёл ближе, опускаясь так, что между ними остался только воздух, натянутый, как струна. Алое кольцо Шарингана вспыхнуло, рассекло полумрак шатра. Свет от ламп дрожал на его лице, будто сам боялся смотреть. — Почему ты работаешь на них? Дайя с трудом подняла взгляд. Глаза саднило от света, веки тяжело поднимались, но она не отвела взгляда. — Я не работаю “на них”. Я лечу всех, кто ранен. И это не значит, что я… — Не значит, что ты их союзница? — холодно перебил он. — Ты носишь их символ. Он бросил на пол её бандану. Аккуратно сложенная ткань упала почти беззвучно, только звякнула цепь, будто отозвалась. Сердце у Дайи ухнуло вниз. Воздух стал тесным, грудь сжала боль. — Это не знак преданности, — прошептала она. — Это моя память. Я дала клятву помогать тем, кто страдает. — Клятвы, — произнёс Изуна, выпрямляясь, — это удобное прикрытие для шпионов. Он пошёл вдоль шатра, будто вымеряя шагами её ложь. Тень от его фигуры металась по стенам — длинная, рваная, как чернила, расползавшиеся по мокрой ткани. — Начальник каравана говорил иначе. Он признался, что сам выбрал долину. Знал, что мы ударим именно там. Продал маршрут. Продал людей. Продал тебя. Он обернулся. Взгляд резанул, будто лезвием. — Вопрос только один. Почему же он переметнулся? В повозках нет ничего ценного — только ткани и зерно. Значит, ценность была среди людей. Среди тех, кто ехал. Среди тех, кто знал. Он смотрел прямо, не мигая. — Среди таких, как ты. — А с каких пор зерно не ценно, — сказала Дайя тихо, глядя в сторону. Губы побледнели. — Столько людей гнёт спины ради одного мешка. А он, оказывается, не ценен. Извивающийся язык дыма от погасшей лампы прошёлся между ними. — Так объясни. Зачем караван, не везущий ничего ценного, был настолько важен, что начальник предпочёл сдать его, а не умереть с честью? Дайя подняла голову. Свет от лампы за её спиной очертил контур лица — бледного, с сероватой усталостью под глазами, но взгляд оставался прямым, живым. — Потому что продажная мразь и трус, — сказала она, — я не знаю. — А может, знал, что там было что-то, о чём ты молчишь, — ответил Изуна спокойно. — И если ты действительно не знаешь, тогда кто знал? Дайя с трудом вздохнула. Воздух в шатре был тяжёлый, пропитанный гарью и влажным холодом. — Я наёмный целитель. Я следила за людьми, не за грузом. — А теперь уже наёмник, — протянул он, будто пробуя слово на вкус. — Забавно. Целитель, который владеет чакрой так, что отрывает конечности как у игрушек. Я видел, в каком виде вернулись мои люди. Они ещё не скоро встанут в строй. Он подошёл ближе. Тишина сгущалась вокруг, слышно было только потрескивание масла в лампах. — Ты умеешь лгать, но чакра тебя выдаёт, — произнёс он тихо. — Думаешь, не найдём? — Его взгляд скользнул поверх её плеча. — Или, может, ты просто пешка, которой доверили чужой свиток, не сказав, что внутри? Он поднял руку. Воздух дрогнул, стал плотным, вязким, как перед грозой. Чакра Изуны проснулась — ощутимая, давящая, будто сама ткань мира напряглась под ней. Дайя ощутила, как тело откликается само: мышцы под кожей напряглись, чакра внутри завибрировала — неровно, глухо, словно готовясь к бою. — Если ты не скажешь, — тихо сказал он, — я сам увижу. — Попробуй, — прохрипела она. Он остановился. На секунду в его лице мелькнуло нечто похожее на любопытство. — Ты не понимаешь, — произнёс едва слышно. — Мне не нужно пытать тебя. Мне достаточно взгляда. Тишина. Треск лампы. За стенами шатра — отдалённые выкрики, звон оружия, дождь, бьющий по коже палатки. Изуна наклонился ближе. Её ноздри уловили слабый запах железа, сухой пыли и хвои — запах оружия и холодных гор. — Я вижу по глазам — ты не из простых наёмников. Он говорил тихо, почти шепотом: — Раз ты лечишь людей, — сказал он, — значит, умеешь чувствовать боль. Представь, каково будет, когда я влезу в твою память. Он снова приблизился, и Дайя почувствовала, как воздух вокруг будто затягивается в воронку. Его чакра стала ощутимой физически — тяжёлой, холодной, скользящей по коже, словно по стеклу. — Последний шанс, — сказал он. — Говори. Что ты несла? Дайя закрыла глаза. Горло сжало. Чакра внутри тела металась, как зверь в клетке, готовая взорваться. Горячие волны пробегали по коже, гулко отзывались в груди. — Я ничего тебе не скажу, — прошептала она. Его зрачки дрогнули. — Посмотрим, — тихо сказал Изуна, — сможет ли твоя воля выдержать это. Его чакра пошла волной — густая, плотная, как дым после боя. Она обвила пространство, заставляя её сердце биться чаще. По позвоночнику прошёл холод, пальцы Изуны коснулись её подбородка — лёгко, почти нежно, но это прикосновение было сильнее любого удара. — Я увижу, что ты скрываешь. Мир вокруг качнулся, будто под ней разверзлась земля. Черные томоэ в глазах Изуны закружились в беззвучном воронке, превращаясь в алый водоворот, который затягивал в себя всё. Воздух треснул, шатёр исчез — осталась только вязкая тьма и белый свет, прожигающий память до костей. Дайя вскрикнула — коротко, сдавленно. Воздух в лёгких будто превратился в лед. Свет ударил вспышками: больничная палатка, влажный запах антисептика, скупые тени, колышущиеся на брезенте. Гул чакры в её пальцах — ровный, высокий, будто натянутый нерв. Руки в перчатках не дрожали. Сталь скальпеля блеснула холодным синим. Разрез — точный, уверенный. Чакра под кожей пульсировала тонкой линией, подсвечивая сосуды мягким зеленоватым светом. Изуна видел это. Его разум, вплетённый в её сознание, скользил по её памяти, как лезвие по воде. Он видел, как она склоняется над телом шиноби, сжимая губы, чтобы не закричать, — рана тяжёлая, дыхание пациента рваное. Её ладони в чакровом свечении восстанавливают ткань, сердце начинает биться ровнее. Он видел, как после — в палатке для раненых — падает мальчишка, едва старше тринадцати. Как она прижимает ладонь к его груди, вливает чакру в рёбра, пока не чувствует, как жизнь ускользает. Как рука срывается, когда пульс исчезает. Видел, как она вытирает кровь с лица тыльной стороной ладони, опускает голову и, не дав себе вдохнуть, тянется к следующему телу. Чакра Дайи металась, сжимаясь и расширяясь в её теле, отчаянно сопротивляясь вторжению. Потоки энергии рвались, гудели, сверкали изнутри. Она словно горела — из каждой поры исходило жаркое свечение, плотное, как пламя под кожей. Но Шаринган резал это пламя. Он входил в её сознание, как клинок, разрезая тонкие волокна сопротивления. Её собственная чакра скрежетала, искрилась, будто металл под нажимом. Изуна нахмурился. Веки дрогнули. Он видел не только образы, но и ощущал их. Холод бинтов, запах гари и крови, дрожь рук, когда смерть накрывает ещё одно лицо. Он вдохнул глубже, и на секунду выражение его лица изменилось — то ли усталость, то ли неосознанное уважение. — Ты и вправду целитель... — тихо сказал он, выныривая из её памяти. Голос стал тише, будто приглушённый расстоянием. — Хм. И всё же… сражалась, как шиноби. Она тяжело дышала, голова опущена, мокрые пряди липли к щекам. Капли пота стекали вдоль шеи, смешиваясь с кровью и грязью. — Каждый, кто лечит, знает как убивать, — выдавила она, и слова прозвучали хрипло, словно вырваны из самой груди. Шаринган снова вспыхнул. Красный свет ударил по лицу, выхватывая из тьмы каждую черту — губы, дрожащие от напряжения, глаза, всё ещё не сломленные. Он сделал шаг назад, медленно, с кошачьей грацией, будто разглядывал её заново. Воздух вокруг снова стал плотным — тягучим, влажным. Чакра его всё ещё вибрировала, как раскалённая проволока в тишине. — Интересно... — произнёс Изуна, глядя чуть в сторону, словно разговаривал сам с собой. — Посмотрим, сколько в тебе силы, прежде чем ты сломаешься. Его голос прозвучал почти мягко, но в этой мягкости чувствовалась угроза. Лампы колыхнулись, и их свет пробежал по его лицу, превращая черты в маску хищника. Дайя подняла голову, сжав зубы. Чакра под кожей всё ещё дрожала, готовая вспыхнуть. На миг в воздухе между ними сверкнула тонкая, почти невидимая вибрация — как от двух клинков, соприкоснувшихся в воздухе. Изуна смотрел, не мигая. Его глаза вновь начали вращаться, втягивая пространство вокруг, и на миг показалось, что весь мир сжался до звука её дыхания. Мир качался, как корабль в бурю. Линии шатра расплылись уже давно, огни рвано мигали кровавыми языками. Воздух был тяжёл, пропитан дымом и влажным холодом весенней ночи. Где-то снаружи капала вода — ровно, монотонно, словно отбивая ритм её пульса. Голова гудела, будто внутри бил невидимый барабан. Шаринган горел перед глазами — алое пламя, в котором крутились томоэ, кружа саму реальность. Пространство между ними сжималось, воздух дрожал, словно его натянули струной. Дайя судорожно вдохнула. Пальцы, скованные цепями, сжались в кулаки — металл прорезал кожу, и горячая кровь потекла по запястьям. Боль отозвалась где-то глубже, помогая удержаться в теле, не провалиться в вязкое безмолвие чужой чакры. Внутри всё бурлило. Потоки энергии метались, сталкивались, искрились, как грозовые разряды под кожей. Сердце било неровно, но ритм оставался её собственным. Она знала: стоит дрогнуть — он увидит всё. Не только поле боя. Не только руки, зашивающие раны. Он дотянется до самого запретного — того, ради чего стоило умереть. — Прекрати сопротивляться, — голос Изуны был ровен, спокоен, но внутри звучала сталь, приглушённая, хищная. — Это бессмысленно. Алый свет в его глазах стал ярче. Воздух прорезало шипение, словно чакра горела в пространстве. Дайя ощутила, как внутри что-то рвётся. Потоки сорвались с удерживающих печатей и рванулись наружу. Кожа загорелась изнутри — слабые синие искры побежали по венам. Цепи дрогнули, зазвенели, разогреваясь. На секунду показалось, что металл вот-вот расплавится. — Не… дождёшься… — хрипло выдохнула она. В тот же миг кандалы вспыхнули короткой синей дугой — и печати подавления ударили в ответ. Волна боли прошила тело, вывернув чакру наизнанку. Мышцы свело, дыхание оборвалось. Она вскрикнула, стиснув зубы, чувствуя, как по коже стекает холодный пот. Шум в голове стал невыносим. Голоса, обрывки звуков, запах крови, дым — всё смешалось в одно пульсирующее марево. Изуна стоял рядом, неподвижный, как тень. Его взгляд не отрывался, словно он наблюдал за разломом внутри неё. На миг в его лице мелькнуло нечто — почти уважение. — Ты не представляешь, как выглядишь сейчас, — произнёс он медленно, голос стал низким, с хриплой нотой, похожей на безумие. — Закованная, но не покорная. Это начинает будоражить. Дайя подняла голову. Веки дрожали, но глаза не потухли. Пламя факела отражалось в зрачках, дыхание сбивалось, но в ней теплился крошечный, неугасимый свет — воля, упорная и холодная, как клинок. — Пошёл к черту, — прошептала она. Изуна склонился ближе. Воздух между ними наполнился гулом — будто приближается гроза. Его чакра давила, сворачивала пространство, отчего стены шатра затрепетали. На секунду их ауры столкнулись — две стихии, несочетаемые, сжимающие воздух между собой. Пол под ногами дрогнул. Снаружи сорвался порыв ветра, взметнув полог шатра. В воздухе запахло озоном. Вспышка — ослепительная, белая, как удар молнии. Изуна шагнул назад, прикрыв глаза ладонью. Металл цепей дёрнулся, будто готов разлететься. Её чакра на миг освободилась — рванулась в ответ, зазвучала высоким вибрирующим тоном. Он прищурился, уголок губ дрогнул. — Очень интересно… Теперь её чакра не билась в хаосе. Она текла ровно, подчинённая ритму дыхания, будто перестроилась по законам анатомии. Потоки двигались точно, экономно — как движения хирурга в операционной. Каждый вдох стал отточенным, каждый выдох — как резкий удар скальпеля. — Ты смотришь в меня, но не видишь, — произнесла она тихо, но голос прозвучал твёрдо, как удар колокола. — Ты увидишь только то, что я позволю. Он чуть приподнял бровь, уголки губ дрогнули. — Посмотрим, сколько ты продержишься в цукиёми. Шаринган в его глазах вспыхнул, и на миг всё вокруг вновь стало красным. Он повернулся к стражам. — Оставить её здесь. Не кормить, не давать воды. Голоса за спиной отозвались хором: — Есть, Изуна-сама. Он уже почти выходил, когда обернулся через плечо. — Если выживет — это будет даже весело. Полотно шатра качнулось, впуская влажный весенний воздух. Пахнуло гарью, землёй, сыростью. Когда тишина вернулась, остался только шёпот цепей и тихий стук её сердца, упрямо продолжавшего биться. Дайя осталась одна. Тьма в шатре была вязкой, словно тянущееся масло, вдыхалось вместе с холодным воздухом и оседало на коже, в волосах, в сердце. Внутри всё гудело — глухой, монотонный звук, как если бы её лёгкие сами били в барабан. За стенами шатра шум лагеря стих, остался лишь редкий, ритмичный звон — молот по металлу, удар по наковальне, кто-то работал даже ночью. В нос бился запах гари, железа и сырой древесины, смешиваясь с влажным дыханием весны. Она лежала на боку, не в силах пошевелиться. Кожа под кандалами саднила, руки немели, каждая попытка пошевелить пальцами отзывалась резкой болью. Голова кружилась, во рту стоял привкус ржавчины. Каждое биение сердца отзывалось в теле пульсом чакры — неровным, будто волны накатывали и разбивались о каменные стены. Дайя сосредоточилась на дыхании. Она вдыхала и выдыхала медленно, прислушиваясь к гулу крови в ушах. Между ударов сердца, между вдохом и выдохом слышались чужие голоса — остатки памяти. Крики из госпиталя, стук ножей, запах йода и дыма, кожа рук, обожжённая и покрытая бинтами, маленький мальчик с перебинтованной грудью, держащий её за рукав и шепчущий: «не уходи». Эти воспоминания сжимались в грудной клетке, как стальные тиски. Вместе с ними приходил страх — не смерти, а того, что память сотрут. Что Учиха проникнет в разум и вытрет всё, как мел с доски. Она зажмурилась, пальцы впились в собственную руку, вцепившись, чтобы удержаться на грани. Чакра внутри бурлила и извивалась, как змея в клетке, готовая разорваться наружу, но сознание шептало: «молчи, жди, выживи». Дни, часы, минуты — время растекалось, не было ни начала, ни конца. Единственное, что менялось, — тонкая полоска света, пробивавшаяся сквозь полог шатра, колыхалась, как вода под дождём. Полог снова шевельнулся. Сердце Дайи подпрыгнуло. Вначале показалось, что это очередной кошмар, иллюзия. Но шаги были легкие, почти бесшумные, и всё же воздух изменился: давление вернулось, пространство сжалось, будто сама комната задержала дыхание. Тень скользнула вдоль стен. Изуна вошёл без лампы. Два красных уголька его Шаринган вспыхнули во тьме, прорезая пространство до самой сущности. Он остановился, не делая ни одного лишнего движения, и его присутствие сразу сжало грудь Дайи, заставив чакру дрожать, словно внутри неё разлилась ледяная река, сковав руки и ноги. Она ощутила, как напряжение внутрь скользит по венам, будто сама ткань шатра стала острой, как лезвие. Сердце колотилось, дыхание прерывисто сбилось, но внутри всё ещё оставалась точка устойчивости — внутренний огонь, который она не позволяла угаснуть. Изуна молчал долго, и каждый миг его взгляда был давлением, которое пронзало её разум насквозь. — О, ты не спишь, — тихо произнёс он, и в голосе не было ни тени насмешки. — Ты держишься лучше, чем я ожидал. Дайя не ответила. Её грудь тяжело поднималась и опускалась, каждое дыхание резало лёгкие, оставляя после себя холодное чувство пустоты. Цепи на запястьях туго сжимали кожу, оставляя следы, а через них она чувствовала, как вибрации чакры Изуны проникают внутрь, словно горячие шипы, раскалывая внутреннюю устойчивость. Он подошёл ближе, опустился на корточки. С близкого расстояния шаринган сверкал, красные кольца пульсировали, как раскалённые угли. Его чакра ощущалась как густое пламя — плотная, вязкая, с едким привкусом золы, она обволакивала пространство между ними, заставляя кожу на руках и шее покрываться мурашками. — Когда я смотрел в твоё сознание, — сказал он тихо, — я видел твои руки. Они не убивали. Они спасали. Я не могу перестать думать об этом. Он чуть прищурился, и напряжение вокруг него словно стало плотнее, давя на грудь, на солнечное сплетение, на горло. — Почему ты лечишь чужих? Слова ударили точно в сердце, пробивая внутренние барьеры. Дайя сжала губы, почувствовав, как зубы прорезали кожу, лёгкая дрожь пробежала по спине, в животе защекотало ледяное напряжение чакры. — Потому что чужих или своих не существует, — прошептала она, голос сухой, как треснувшая земля. — Всем одинаково больно и страшно умирать. Изуна усмехнулся, лёгкая тень улыбки скользнула по его лицу, но в глазах не было злобы. — И ты думаешь, что доброта делает тебя сильнее? Что она защитит тебя даже здесь? Он медленно поднял руку. Пространство вокруг мгновенно сжалось. Дайя почувствовала, как мышцы инстинктивно напряглись — спина, плечи, руки. Однако он лишь коснулся её рук в кандалах, которые тускло светились под печатью. Его чакра скользнула по её внутренним потокам, словно тёплая, но колючая вода, нащупывая слабые места и силу одновременно. — Ты слишком много чувствуешь, — произнёс он почти шёпотом. — Это делает тебя опасной. Он посмотрел в сторону, на мгновение замер, будто оценивая её внутреннюю силу, и медленно поднялся. — Продолжим утром. Она вновь закрыла глаза. Сердце стучало, дыхание постепенно выравнивалось, но чакра ещё колыхалась внутри, горячая и неровная. В воображении перед ней возникла родная деревня — ещё до разрушений, устроенных Пейном: утренний туман стелился над рисовыми полями, капли росы дрожали на листьях, слышался смех детей у колодца, тихие молитвы стариков, запах лекарственных трав, что сушились у порога госпиталя. Сквозь этот образ пробегало ощущение прикосновения земли под ногами, прохлады травы, шелеста ткани на плечах, когда она спешила лечить очередного раненого. Внутри чакра вновь приняла ритм дыхания и сердца — дисциплинированный, как в бою, как в хирургическом порыве — напряжение не уходило, но оно стало орудием, готовым к следующему удару. Пробуждение не было мягким и приятным. Холодная струя воды, вылитая на голову, ударила по коже и сознанию одновременно. Резкий запах сырости, металла и остатков огня мгновенно вернул её в реальность. Резко дернули цепь за запястья — мышцы заклинили от неожиданного усилия, сухожилия болели, но тело сработало автоматически. — Подъём, — рявкнул один из конвоиров, его голос рванул в ушах, как выстрел. Дайя подняла взгляд. Пространство вокруг казалось сжалось: стол с аккуратно разложенными свитками, печатями и кипой бумаг. Каждая деталь остро резала зрение, казалась знаком, будто наблюдение было повсюду. Изуна сидел напротив, плечи прямые, движения точные, почти механические. Его глаза — ярко-красные, шаринган — вспыхнули мгновенно, без перехода. Этот взгляд не касался, он проникал под кожу, сканируя сознание. — Отстегните её, — сказал он, не отрываясь. Цепь с глухим звоном упала на землю. Дайя с трудом выпрямилась, плечи стонали от боли, кисти горели от долгого пребывания в кандалах. — Сядь, — коротко сказал Изуна. Она подчинилась, тело помнило бессмысленность сопротивления. Сердце билось, кровь стучала в висках, и каждая клетка была натянута, как струна. Несколько мгновений растянулись в вечность. Он молчал, просто наблюдая, пока чакра его глаз не зазвучала в её теле, тонкой нитью, проникая под кожу, в череп, в глубину сознания. Мир качнулся. Шатёр исчез. Она оказалась снова в госпитале: воздух густой от запаха крови и дыма, сквозь разорванную крышу пробивался слабый свет. На полу — тела, раненые шиноби, задыхающиеся, кричащие. Её руки в перчатках, пропитанных кровью. — Давление падает! Держи сосуд! — кричала она, голос резал воздух, дыхание рвалось. Чакра текла из её ладоней мягкими волнами, плотно, но гибко сшивая ткани, останавливая кровь, закрывая повреждения. Каждое движение — точное, отточенное. Пальцы метались, слегка дрожали, но не теряли контроля. — Прекрати, — раздался голос Изуны, но не снаружи, а внутри, в сознании. Он был холодным, проникающим, как игла, обволакивающая разум. — Это просто память. Дайя стиснула зубы, чакра дрожала, внутренние потоки сталкивались между собой, отчаянно сопротивляясь чужому вторжению. — Не лезь туда. — Я и не лезу, — ответил он спокойно. — Я только смотрю. Картина сменилась. Теперь она была в большой деревне: утренний туман стелился над рисовыми полями, старики сидели на крыльце, дети резвились у академии. Пульс ускорился, чакра внутри рванулась, пытаясь вытолкнуть чужую силу, каждое дыхание было как выстрел в груди. — У тебя странная память для шиноби, — сказал Изуна, голос пропитан презрением. — Ни одной сцены где ты сражалась. Только раны. Боль. Люди. Тренировки и лазарет. — Я предпочитаю не убивать, — прошептала она, губы едва шевелились, голос хриплый от напряжения. Он отложил бумаги, встал и приблизился. Пространство между ними колыхалось волнами жара, как воздух над раскалённым песком. — Тогда зачем ты сражалась той ночью? — Потому что это было мое задание, — голос дрогнул. — защищать их. Изуна молчал. Его чакра на мгновение усилилась — плотная, почти осязаемая, как раскалённый металл, и мир снова расплылся. Теперь она стояла на поле после боя: горящие повозки, дым клубился, воздух резал глаза, крики и стук металла бились в уши. Она скользила между телами, с лицом, испачканным кровью, руки сжимали раненого мужчины, аккуратно перевязывая рану прямо в грязи. Каждое движение — выверенное, быстрый и точный баланс силы и контроля чакры, чтобы не разрушить ткань, а восстановить её. Изуна наблюдал через её глаза, ощущая, как её чакра танцует, сшивает, сопротивляется и одновременно подчиняется внутреннему ритму. Его губы слегка улыбнулись, но холодно. Он видел всю силу, выстроенную вокруг сострадания и боли, и это, казалось, возбуждало его интерес. Он сбросил гендзюцу резко, словно перерезал натянутую нить. Дайя рухнула вперед, тяжесть тела потянулась на пол, руки бессильно ударялись о холодную землю, металл кандалов впивался в запястья, а поток чакры метался внутри, пытаясь выровняться после внезапного освобождения. Из носа хлынула кровь, горячая и неожиданная, капли обжигали губы. Изуна стоял рядом, неподвижный, взгляд проникал глубже, чем кожа и кости, пробирался к самым нервным окончаниям. В его глазах больше не было привычного ледяного отстранения. — Ты очень странная, — произнёс он наконец, голос ровный, но с едва заметной вибрацией силы, словно легкий гул чакры сквозь ткань реальности. Дайя едва различимо дышала, её тело трепетало от выброса адреналина и напряжения чакры, мускулы не слушались, но внутренние потоки уже начали собираться в линию контроля. — Возможно, — ответила она глухо, губы дрожали, кровь смешивалась с потом, вкус железа висел на языке. Изуна чуть склонил голову, и мир вокруг на мгновение замедлился: звук падающих капель крови на пол, скрип цепей, едва слышное жужжание чакры — всё стало осязаемо, каждое движение. Напряжение витало в воздухе, словно заряженное поле готовилось к следующему движению. Дайя ощутила это, но не дрогнула. Она попыталась подтянуть чакру, почувствовать каждый нерв, каждую мышцу, готовясь к возможной атаке. Мир скользил между ними: мгновения растягивались, удары сердца и колебания энергии сливались в напряжённый ритм. Изуна всё ещё наблюдал, а она стояла на коленях, хрупкая и сильная одновременно, готовая к следующему шагу, который мог бы разорвать эту паутину напряжения и энергии. Полог шатра распахнулся, впуская в помещение порыв ветра с запахом мокрой травы и дыма. Внутрь ввалился стражник, в плаще, насквозь промокшем от дождя. — Господин! — выдохнул он, поклонившись. — Сенджу были замечены в лагере на юго-востоке на границе реки Нака! Они отбивают позиции, что мы недавно взяли под контроль. Гонец только доставил это послание . Изуна нахмурился. — Отправить известие в клан. Доложить главе. Я собираю отряд поддержки и выдвинусь к границе реки в скором времени. — Уже отправлено, господин, — отчеканил стражник. — Сокол вылетел, послание дойдёт через пару часов. — Хорошо. — Он уже выходил, когда остановился и бросил через плечо: — Пристегни пленницу, возвращайся на аванпост к дозорным. — Есть! Полог снова захлопнулся, оставив после себя тонкий след запаха мокрой земли. Стражник подошёл ближе, ухмыляясь. — Ну что, красавица, снова на цепи, — буркнул он, берясь за цепи кандалов. Холод металла обжёг кожу. Дайя молчала, позволив ему приблизиться. Когда он потянулся за цепью, она внезапно рванула на себя — звенья натянулись с резким звоном. Мужчина от неожиданности поднял голову — и в тот же миг получил удар кандалами прямо в лицо. Металл с глухим звуком встретил плоть. Хрустнул хрящ носа, кровь брызнула ему на губы. Он зашатался, но Дайя не дала ему опомниться: шаг — и цепь уже скользнула по его шее, обвиваясь тугим витком. Она тянула, чувствуя, как жилы натягиваются под её пальцами, как дыхание противника становится рваным. Через несколько секунд тело безвольно обмякло и осело на землю. Дайя стояла над ним, дыша тяжело и прерывисто. Обшарив его карманы, она поняла — нужных ключей нет. Взгляд упал на кандалы. Единственный выход. Стиснув зубы, она начала вытаскивать руку. Металл впивался в кожу, сдирая её. Кровь выступала, пальцы дрожали, но она не останавливалась. Каждый рывок был как удар сердца. Когда кольцо наконец поддалось, она чуть не вскрикнула — но подавила звук, сжимая челюсти. Левая рука свободна. Поток чакры возобновился, неровный, как дыхание после долгого бега. Сенсорные импульсы вернулись, будто тонкий гул в глубине сознания. Она обошла шатёр, собирая всё, что принадлежало ей: сумку с инструментами, бинты, нож, пустой свиток. Обмотала лицо тканью, что лежала среди вещей и скользнула под стену, вылезая наружу, прямо в холодный весенний день. Лагерь жил тревогой. Влажный ветер носил запах дыма и горелого масла. По грязи бегали шиноби, крики терялись. Где-то поблизости свистнул сигнал — короткий, тревожный. Дайя пригнулась и двинулась меж шатров. Каждый раз, когда поблизости пульсировала чужая чакра, она замирала, прижимаясь к земле и нырнула в первый попавшийся шатер. В полумраке — клетки, мокрые от протекающей крыши шатра. Тяжёлые решётки, исполосованные следами когтей и крови. Несколько пустых… и одна, в которой сидели четверо. Вернее — трое мужчин и неподвижное тело. Мёртвый юноша был прислонён к стенке, голова опустилась на грудь, взгляд уже давно погас. Капля дождевой воды стекала по его щеке, словно поздняя, никому не нужная слеза. Их одежда — в грязи и засохшей крови, лица осунулись, измождённые, побитые, глаза тусклые. Дайя застыла. Горло пересохло. Сердце ухнуло вниз — точно так же, как когда-то, в тот день… когда она дала своё обещание. Всего миг колебания — и она шагнула ближе. Мужчины подняли головы. Один из них, старший, с перебитой бровью и рассечённой щекой, сразу понял, что перед ним не стражник. — Кто ты? — хрипло спросил он. — Не враг, — коротко ответила она. — Я тот кто хочет выбраться. И, похоже, нам нужно одно и то же. Сенджу? Мужчина с рассечённой бровью прищурился. — А тебе-то что? Дайя достала свиток из-за пазухи, чувствуя, как влажная ткань царапает кожу под бинтами. — У меня приказ доставить это в ближайший лагерь Сенджу. Но дороги я не знаю. Второй пленник резко поднялся, ухватился за решётку. Металл противно скрипнул. — Мы никуда не пойдём, ты лжёшь. Учиха всегда притворяются. Это может быть очередная ловушка. — Учихи не заковывают своих в кандалы с подавлением чакры, — сказала Дайя, поднимая руку. Наручник с одной руки снят, а кожа на левой руке была содрана до мяса и кровоточила. Они замолчали. Долго. Тяжело. — Хм. Может, и правда свой, — пробормотал первый. Его взгляд мелькнул вбок. На лежащего четвёртого. Дайя последовала этим взглядом… и поняла. Она подошла к клетке, приложила пальцы к замку. Окутав чакру вокруг указательного — мягкий, почти шипящий синий свет сформировался в тонкое лезвие. Давление. Разогретый металл запищал — звук короткий, болезненный — затем треснул, распался и осыпался на пол. Дверь скрипнула. Она вошла внутрь. Запах ударил сразу — запах застоявшейся крови и мокрой земли. Дайя присела рядом с телом юноши у прутьев. Его кожа была ледяной, неподвижной. Она всё же взяла его запястье двумя пальцами, проверяя — глубоко, машинально, почти обречённо. Ничего. Пустота. Она уже знала. Но всё равно проверила. Тишина тянулась несколько ударов сердца. Затем один из пленников тихо сказал: — Он умер часов пять назад. Когда стражи притащили его после допроса… он прикрыл младшего. Голос дрогнул, но он выпрямился. Другой добавил: — Мы… пытались его согреть. Но… — он замолчал, махнул рукой в сторону клетки. — Здесь никто долго не живёт. Дайя поднялась. Встала ровно, будто отдавая погибшему немой поклон. — Пойдем, — сказала она тихо. Старший посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом — будто пытаясь разглядеть, кто он такой и почему не бросил их. — Ты уверен, что хочешь с нами возиться? — спросил он. — Ты один. Нас — трое раненых. И лагерь вокруг — кишит патрулями. Она сжала свиток крепче, чувствуя, как под рёбрами колет от нехватки чакры. — Я не один, — тихо сказала она. — Пока вы можете идти — мы прорвёмся. Третий, самый молодой, тихо кашлянул и поднялся, держась за стенку. Они переглянулись. — Быстрее. Времени все меньше. Они выбрались из клетки, шатаясь, держась за плечи друг друга. Один из них, с символом клана Сенджу на груди, посмотрел пристально. — Твое имя. — Дай. Целитель и Сенсор. — Сенсор, — повторил он с кривой усмешкой. — Ладно. Тогда веди из лагеря. Я знаю обход только вдоль северного оврага. Там ручей впадающий в Наку, можно выйти к границе двух кланов. — Был сильный дождь, ручей скорее всего полноводный, — ответила она. — Течение сильное. — Зато погони не будет. Учиха не любят воду. Она кивнула. — Тогда идём.