Глава 1 НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ

Pow Виспер : Осень в Ведьмином Холме была моим любимым временем года. Воздух становился прозрачным и острым, как лезвие, а мир за окнами особняка окрашивался в цвета ржавого железа и увядания. Он не спал, нет, этот город всегда дремал беспокойным сном, полным старых кошмаров, но осенью он хотя бы становился честным в своей мрачности. Летом же он притворялся милым и сонным, и это притворство было куда противнее. Я парила в бальном зале, где паутины висели вместо люстр, а пыль на паркете лежала ровным саваном. Мои ковбойские сапоги, единственная твердая вещь во мне, не оставляли следов, лишь издавали глухое постукивание, когда я на мгновение становилась плотнее, чтобы почувствовать под собой пол. Мне нравился этот звук. Он напоминал, что я всё ещё могу что-то изменить в этом мире, хоть и так незначительно. Ветер, мой старый приятель, завывал в трубах старой печи, напевая песню о приближающихся холодах. Я подхватила его мелодию, кружась в вальсе с тенью, и мое полупрозрачное платье колыхалось, словно дым. Я просунула руку сквозь стену, ощущая знакомый холодный трепет кирпичей, и провела пальцами по штукатурке с другой стороны, оставляя за собой слабый серебристый след, похожий на след слизняка. Быть призраком — не значит быть несчастным. Это значит быть свободным от тысячи мелких неудобств, вроде дверей, лестниц и необходимости дышать. Для меня это была вечная игра. Игра, в которую, как вдруг выяснилось, собирался ворваться новый игрок. Тревога прокатилась по мне волной, заставив мою форму на мгновение потемнеть и стать почти реальной. Я почувствовала чужое присутствие. Живое, пульсирующее страхом и холодом. Оно приближалось к особняку с той медлительной неуверенностью, с какой всегда движется что-то живое, обремененное плотью и костями. Я ринулась сквозь стены, как угорь сквозь воду, и зависла в гостиной у окна. Запыленное стекло искажало мир, но я и без того всё видела. Мальчик. Худой, нескладный, закутанный в тонкую куртку, которая не могла спасти от осенней сырости. Его тёмные вихры ветер трепал без всякой жалости, а глаза... Большие, тёмные, как лесная земля после дождя, и полные такого отчаянного ужаса, что мне стало почти не по себе. Он смотрел на особняк так, будто это разверстая пасть чудовища. «Иди домой, глупыш, — прошептала я, и мой голос прозвучал как шелест листьев. — Здесь нет ничего для тебя». Но он не ушёл. Он стоял, борясь с самим собой, и я буквально чувствовала, как его страх борется с чем-то ещё, более сильным — с отчаянием. И отчаяние победило. Он сделал шаг вперёд, к парадной двери. Моё собственное эфирное сердце, которого не существовало, сжалось. Мой дом. Он шёл в мой дом. Вспыхнула старая, забытая обида. Живые всегда приходили и забирали всё. Они были грубы, шумны и уверены в своём праве на всё под солнцем. Они не видели нас, пока мы не начинали пугать их, и тогда они кричали, крестились и пытались изгнать. Он вошёл. Я отплыла к потолку, слившись с тенями в углу, и наблюдала. Он двигался на цыпочках, как вор, но при этом задевал плечом косяк двери и чуть не упал, споткнувшись о собственные развязанные шнурки. От него исходил вихрь сбивчивых мыслей и эмоций: «Холодно... Страшно... Лишь бы не вернуться в приют... Никого нет?» «Ошибаешься, — подумала я. — Я здесь. И я не позволю тебе меня выгнать». Он нашёл спальню на втором этаже — мою спальню. Та, где я когда-то... ну, не важно. Он сдул пыль с кровати с балдахином и прижался в угол, дрожа от холода и страха. Я смотрела, как он пытается заснуть, и во мне кипела странная смесь жалости и гнева. Он был таким... хрупким. Таким несчастным. Но он был живым. Чужаком. И тогда мне пришла в голову идея. Игривая, как всегда. Я напугаю его. Не сильно, нет. Я появлюсь из стены, издам парочку жутких звуков, он в панике убежит, и утром я буду снова одна в своём доме. Всё просто. Он даже не успеет как следует испугаться. Ну, почти. Я просочилась сквозь толстую каменную кладку, чувствуя, как моя форма на мгновение рассеивается, а затем собирается вновь. Комната была погружена в полумрак. Он лежал, укрытый своим рюкзаком, как одеялом, и глаза его были широко раскрыты, глядя в потолок. Пора. Я сделала своё призрачное тело чуть более видимой, позволила ему мерцать бледно-голубым светом лунной медузы. Я исказила черты лица, вытянула их, сделала взгляд пустым. Я набрала в лёгкие воздуха — да, я могла это делать для звука — и издала долгий, низкий стон, который заставил зазвенеть стаканы на туалетном столике. Он замер. Его глаза, и без того огромные, стали просто бездонными колодцами ужаса. «Иди же, — подумала я. — Беги». Но он не бежал. Он просто смотрел, парализованный, и я увидела, как по его щеке скатывается слеза. И в этот момент я поняла, что моя шутка была ужасной идеей. Это был не просто живой. Это был... Чарли. Моя маска жуткого призрака рассыпалась. Я вернула своё обычное лицо, с озорной прядкой и большими тёмно-синими глазами. Я неловко улыбнулась. — Э-э-э... Привет! — сказала я, и мой голос прозвучал обыкновенно, почти по-девичьи. — Не бойся! Я пошутила. Он не перестал дрожать. Он смотрел на меня, как кролик на удава. — Я... я не хотел... я уйду... — прошепелявил он, и его голос был поломанным и тихим. — Да нет же! — я сделала шаг вперёд, но он отшатнулся, прижимаясь к изголовью. Я остановилась, почувствовав укол боли. Он боялся меня. Не как незваного гостя, а как монстра. — Мне просто... скучно. Редко кто заходит. Меня зовут Виспер. А тебя? Он молчал, глотая воздух. В его глазах читалась настоящая, животная паника. Он думал, что я мстительный дух, что я сейчас протяну свою ледяную руку и заберу его душу. И в этом страхе было что-то такое знакомое, такое одинокое, что моя собственная обида начала таять, уступая место чему-то новому и щемящему. Мы смотрели друг на друга через пропасть страха и непонимания: мальчик, который боялся, что его снова выгонят в холодный мир, и призрак, который боялся, что у неё отнимут единственное тёплое место — её одиночество. И тишина в комнате была громче любого моего стона. Тишина, последовавшая за моим неудачным представлением, была густой и тягучей, как смола. Мальчик — Чарли, как он позже назовется — смотрел на меня, и в его глазах плескалась такая первобытная паника, что мне стало попросту стыдно. Я, столетиями (или веками?) оттачивавшая искусство беззлобной шутки, вдруг ощутила себя слоном в посудной лавке. Его страх был хрупким, как старинный фарфор, и я едва не разбила его своим дурацким стоном. «Он не кричал, не убегал, — пронеслось у меня в голове, пока я неловко парила в центре комнаты. — Он просто... замер. Как зверёк, чувствующий приближение хищника». — Э-э-э... Привет! — снова выдавила я, чувствуя, как мои щёки (насколько они вообще могли) розовеют от смущения. — Не бойся! Я пошутила. Его ответ был едва слышным шепотом, полным капитуляции:— Я... я не хотел... я уйду... Сердце, которого у меня не было, сжалось. «Уйдёт? Назад? В тот холод, из которого пришёл?» Но другой голос в моей голове, старый и обидчивый, шипел: «Он вернётся. С пастором, со святой водой, с факелами. Живые всегда возвращаются с оружием». — Да нет же! — я рванулась вперёд, желая остановить его, но это было ошибкой. Он вжался в кровать, и я отпрянула, будто обожглась. — Мне просто... скучно. Редко кто заходит. Меня зовут Виспер. А тебя? Он не ответил. Он просто дышал, коротко и прерывисто, и я видела, как в его голове рисуются картины моего мнимого коварства. Я видела в нём угрозу. Он видел во мне убийцу. Мы устроили друг для друга тюрьму из собственных страхов, и ключи выбросили в осенний ветер. На следующее утро наш хрупкий нейтралитет превратился в странную холодную войну. Я наблюдала, как он, крадучись, исследует особняк, и его рюкзак гремел какими-то банками. «Оружие?» — пронеслось у меня. А потом я увидела, как он пытается натянуть верёвку поперёк лестницы, явно представляя, как я, призрак, полечу вниз и... разобьюсь? Абсурд. Моя тактика была классической: летающие предметы, внезапные голоса из-за угла, просовывание головы сквозь потолок в самой неожиданной комнате. Но это не работало. Он не бежал. Он вскрикивал, подпрыгивал, глаза его становились величиной с блюдце, но он не уходил. Его упрямство, рождённое отчаянием, было сильнее его же трусости. Это и бесило, и вызывало странное уважение. Однажды, пролетая сквозь стену в бальном зале, я стала невидимым свидетелем его монолога. Он сидел на полу, потирая ушибленное колено, и сокрушённо ударил себя по лбу. — Идиот, — прошипел он сам себе. — Я что, реально этим занимаюсь? Пытаюсь испугать призрака? Гениально! Может, мне ещё попытаться напугать индейца змеёй? Или, может, устроить ей сюрприз с подарком в виде плюшевого медведя? Я замерла, и моя невесомая форма дрогнула от сдерживаемого смеха. Это было так нелепо, так глупо с обеих сторон! Мы оба пытались запугать друг друга, исходя из глупейших предположений. В этот же момент, на другом конце особняка, я сама, уже материализовавшись в своей комнате, говорила сама с собой, расхаживая взад-вперёд и проходя сквозь комод с завидной регулярностью. — ...А он, пусть и кажется трусливым, на деле его не так-то легко напугать. Что же такого мне сделать, чтобы он в страхе убежал отсюда? Так, стоп. Что я вообще делаю? Зачем мне пугать его? Я же не хочу, в самом деле, пугать его... Да и с чего я решила, что он хочет выгнать меня? Он просто... замёрзший мальчишка. Так, ладно, спокойно. Нужно просто пойти и поговорить с ним. Всё прояснить. Решение созрело в нас почти одновременно. Мы оба устали от этой глупой, выматывающей игры. Я выплыла из своей комнаты в коридор. Он вышел из гостиной. Мы столкнулись нос к носу в длинной, тёмной галерее, где портреты давно умерших людей смотрели на нас с молчаливым укором. На мгновение мы застыли, оценивая друг друга. Он сжимал в руке свой свисток — жалкое оружие против нежити. Я бессознательно сделала своё тело чуть прозрачнее, демонстрируя свою беззащитность. — Я... — начали мы хором и замолкли. — Я не хочу тебя пугать, — выпалила я первая.— Я не хочу тебя выгонять, — почти сразу же сказал он. Тишина снова повисла в воздухе, но на этот раз она была не враждебной, а недоуменной. Мы смотрели друг на друга, и тупая стена непонимания между нами дала трещину. — Меня зовут Чарли, — тихо сказал он, наконец-то назвав своё имя. — Чарли Браун.— А я Виспер. — Я улыбнулась, на этот раз по-настоящему. — Привет, Чарли. И тогда он, к моему величайшему удивлению, сделал шаг вперёд и неуверенно протянул руку. Жест был таким человеческим, таким доверчивым, что у меня внутри что-то ёкнуло. Я сконцентрировалась на кончиках своих пальцев, почувствовала, как энергия сгущается в них, становясь плотной, тёплой, почти живой. И я пожала его руку. Его ладонь была холодной, но крепко сжимала мою. Его глаза расширились от изумления. — Как... как ты это сделала? — прошептал он. — Ах, да, — я рассмеялась, радостно покачивая нашей сцепленными руками. — Одна из моих способностей. При желании я могу быть как полностью неосязаемой, так и... ну, вот. Взаимодействовать с предметами. И даже с окружающими. Пожимать руки, обниматься, играть на пианино, стоять на земле и даже бегать. — Круто, — выдохнул он, и в его глазах впервые появился не страх, а неподдельный интерес. — Знаешь, а ты не кажешься злым, мстительным духом. Извини, что я испугался тебя и подумал, что ты хочешь меня убить. — И ты меня извини, что пыталась напугать и выгнать, — мне стало вдруг легко и светло, как в первый день после грозы. — Я думала, это ты хочешь выгнать меня из моего дома. — Вовсе нет, — он покачал головой, и его непослушные вихры заплясали. — Вообще-то... я хотел спросить... можно, я останусь здесь? С тобой? В его голосе звучала такая надежда, такая робкая мольба, что я не смогла бы отказать, даже бы и захотела. — Конечно, — сказала я, и слово это прозвучало как клятва. — Значит... друзья? — Друзья, — ответил он, и лёгкая, почти невесомая улыбка тронула его губы. Он всё ещё не отпускал мою руку, словно проверяя реальность происходящего. И вот так, среди пыли и теней старого особняка, стоя в холодном осеннем свете, что пробивался сквозь разбитое окно, мы заключили наш странный союз. Мальчик, которого боялся всего на свете, и призрак, которая боялась потерять своё одиночество. Наш конфликт растаял, как туман на утреннем солнце, уступив место чему-то новому, хрупкому и невероятно тёплому. И для меня, вечного духа Ведьминого Холма, это чувство было куда реальнее, чем все стены в этом мире.