Часть 7. Кощей. День после

Утро пришло хрустально-ясное, безжалостно чистое. Солнце высушило следы ливня, и яблоневый сад сиял невинной зеленью, будто никакого бреда и ярости под его ветвями не было вовсе. Сама природа казалась соучастницей в заговоре молчания. Марлен явилась в кабинет директора ровно в девять, как было запланировано ещё на прошлой неделе — для утверждения графика внеклассных мероприятий на осень. Она вошла без стука, но дверь закрыла с такой тихой, безупречной чёткостью, что это прозвучало громче любого хлопка. Она была воплощением ледяного профессионализма. Тёмно-синий костюм, волосы убраны в тугой, безукоризненный узел, очки чисто вытерты. На лице — выражение вежливого, отстранённого внимания. Ни тени опухших глаз, ни намёка на дрожь в руках. Она была похожа на идеальную восковую копию самой себя. — Кощей Кощеевич, доброе утро. Готовы материалы по мероприятиям, — её голос был ровным, как дикторский, лишённым даже привычной тёплой звучности. Она положила папку на край его стола, не приближаясь. Кощей, сидевший за своим столом и делавший вид, что изучает какую-то ведомость, поднял голову. Он тоже был безупречен: черный костюм, бабочка, волосы уложены. Но если её холод был отполированным льдом, то его — потрескавшимся гранитом. В уголках его глаз залегли тени, а взгляд, скользнувший по ней, был тяжёлым и мгновенно отведённым. — Доброе утро, Марлен. Положите, пожалуйста, сюда, — он указал на специальный лоток для входящих документов, расположенный дальше от него. Приказ, завуалированный под просьбу. Держи дистанцию. Она без колебаний переложила папку, её движения были экономичными, как у робота. — Также требуется ваша подпись на заказе художественных материалов. Смета согласована с бухгалтерией. — Оставьте. Я изучу. Короткая, режущая пауза. Воздух в кабинете, обычно насыщенный тишиной, теперь был заряжен невысказанным. Она стояла, ожидая, глядя куда-то в пространство над его левым плечом. — Есть что-то ещё? — спросил он, не глядя на неё, беря в руки следующую бумагу. — Нет. Всё, — она повернулась к выходу. — Марлен. Она замерла у двери, не оборачиваясь, рука на бронзовой ручке. — В пятницу приезжает комиссия из Министерства. Будьте готовы предоставить отчёт по внеучебной деятельности за прошлый год. В деталях. Это была чистая работа. Проверка. Напоминание о том, кто здесь главный. Кто может отдавать приказы. — Будет сделано, но после этого я решила уехать в свой положенный летний отпуск — отозвалась она тем же безжизненным тоном и вышла, закрыв дверь так же тихо, как и вошла. Кощей ждал, пока звук её шагов затихнет в коридоре. Тогда он отшвырнул бумагу, которую держал. Лист взметнулся в воздух и плавно опустился на ковёр. Он вцепился пальцами в край стола, и полированное дерево под его хваткой с лёгким треском пошло трещинами. Ярость, которую он сдерживал, бушевала в нём, чёрная и самопожирающая. Он злился не на неё. Он злился на себя. На свою вечность — этот проклятый дар, который превращал любое человеческое чувство в муку. Он видел её холод, её обиду, спрятанную за безупречным фасадом. И он заслужил это. Он назвал их ночь ошибкой. Отказался от неё в самый пик. Потому что испугался. Испугался, что если он отпустит контроль, то уже не сможет вернуться в свою удобную, мёртвую скорлупу. Испугался, что желание быть с ней, чувствовать её, станет сильнее, чем инстинкт самосохранения вечного существа. Но понимание не приносило облегчения. Оно лишь подливало масла в огонь его ярости. Он ненавидел правила, которые не писал, но которым был вынужден следовать. Ненавидел ту пропасть, которая делала невозможным просто… быть рядом. Без страха, без последствий, без этой разрушающей всё осторожности. Он хотел закричать. Схватить её за плечи и встряхнуть. Сказать… что? Что он сожалеет? Что он трус? Что его вечность — проклятие, и он завидует каждому её смертному вздоху, потому что тот значит что-то? Но слова застревали в горле, отравленные ядом его собственного бессмертного достоинства и страха причинить ей ещё боль. И каждый теперь их взгляд, каждая деловая реплика будут отзываться в нём ледяной, ядовитой болью — напоминанием о том, что он мог иметь всё, но предпочёл безопасность своего вечного, безнадёжного одиночества. А её холод был для него наказанием куда более изощрённым, чем любая магическая кара. Это было зеркало, в котором он видел самого себя: правильного, расчётливого, мёртвого при жизни. И он ненавидел это отражение почти так же сильно, как ненавидел невозможность всё исправить.