Часть 8. Марлен. День после

Стены её маленького кабинета в учительском флигеле давили на неё. Солнечный луч, падавший на аккуратный стол с разложенными эскизами осеннего бала, казался назойливым, почти оскорбительным. Как он смеет светить так ярко, когда внутри неё — ночь, разорванная в клочья? Утренняя встреча в его кабинете отозвалась в её теле фантомной дрожью. Каждое его слово — «оставьте», «изучу», «будьте готовы» — било по одному и тому же внутреннему синяку, свежему и огромному. Она исполнила свою роль безупречно. Ледяная вежливость стала её второй кожей, панцирем, который не давал ей рассыпаться на части прямо там, на пороге. Но теперь, в одиночестве, панцирь трещал. Ошибкой. Он назвал это ошибкой. Слабостью. Она сжала кулаки так, что коротко подстриженные ногти впились в ладони. Боль была острой, ясной, желанной. Она концентрировалась на ней, чтобы не думать о другом — о памяти его рук на её бёдрах, о его губах на её шее, о том диком, всепоглощающем освобождении, когда мир сузился до него. А потом — на его отступлении. На его ледяном «так нельзя». На его спине, отвернувшейся от неё, пока она дрожала на холодной земле. Грусть поднималась по горлу, горькая и удушающая. Она ненавидела его в этот момент. Ненавидела его вечность, эту тюрьму из предрассудков и страха, в которую он добровольно заточил себя и в которую попытался затянуть её. Ненавидела его контроль, этот безупречный, бесчеловечный механизм, который он поставил выше живого, дышащего чувства. Она хотела вломиться к нему в кабинет, швырнуть в лицо его бессмертные книги, кричать, пока не сорвётся голос: «Ты трус! Ты предпочёл свою вечную скуку одной-единственной живой ночи!» Но под этой яростью, как раскалённая лава под тонкой коркой камня, пульсировала любовь. От этого было ещё больнее. Потому что она не могла вырвать её из себя. Она любила не миф, не директора. Она любила того, кто стоял за маской. Того, кто вёл её в танце под призрачную музыку. Того, чьи глаза на миг теряли ледяную скорлупу и становились просто усталыми и бесконечно одинокими. Того, кто хотел, но не смог позволить себе. И эта невозможность разорвать любовь ножом ярости сводила её с ума. Она металлась между двумя полюсами: жгучим желанием никогда больше не видеть его и физической, почти тошнотворной тоской по звуку его шагов в коридоре, по его голосу, даже если он отдаёт приказы. Что ей было делать с этими чувствами? Куда их девать? Она подошла к мольберту, на котором стоял незаконченный этюд — осенний парк школы. Её рука потянулась к тюбику с краской, к жжёной умбре, цвету осенней листвы и… старой, выцветшей крови на бархате. Цвету его камзола из костюмерной. Она выжала тюбик слишком резко, и густая краска выплеснулась на палитру, как запёкшаяся рана. Она взяла кисть, самую тонкую, и, не смешивая краски, нанесла на холст один резкий, тёмный мазок. Потом ещё один. Она не рисовала пейзаж. Под её кистью, почти против её воли, из хаоса мазков начал проступать абрис. Длинная линия спины. Изгиб плеча. Шея, повёрнутая вполоборота. Она писала его. Не по памяти, а по внутренней боли, которая искала выход. Слёзы текли по её лицу беззвучно, оставляя солёные дорожки на щеках. Она не вытирала их. Она писала, вкладывая в каждый мазок и ярость, и любовь, и унижение, и то безумное счастье, которое она испытала, прежде чем всё рухнуло. Получалось не портрет, а крик. Крик, застывший в форме человека. Когда она закончила, она отшатнулась от мольберта. С холста на неё смотрел не Кощей. Смотрел призрак их возможности. Тот, кем он мог быть с ней. И кем никогда не станет. Она накрыла картину тканью, как покрывалом на гроб. Руки дрожали. Единственный выход, который она видела, — это уехать. Заполнить каждую минуту в отпуске, чтобы не оставалось ни секунды на мысли. На чувства. Может быть, тогда эта адская двойственность внутри неё — любовь-ненависть, тоска-отвращение — наконец онемеет. Она вышла из кабинета, направляясь в оранжерею проверить саженцы. По пути она увидела его еще один портрет в коридоре. Она остановилась, вжавшись в стену, закрыв глаза. «Я ненавижу тебя. Я люблю тебя. Уйди. Не уходи. Прикоснись ко мне. Никогда не касайся меня снова». Она глубоко вдохнула, выпрямила плечи, поправила несуществующую прядь волос. Надев маску профессиональной собранности, она пошла дальше. Внутри же бушевала гражданская война без надежды на перемирие. Она несла в себе бурю, которую не могла ни выпустить наружу, ни усмирить. Единственное, что ей оставалось, — это нести её дальше, день за днём, пока либо она, либо это чувство не сломается окончательно. А сердце её, разрываясь на части, продолжало биться одним и тем же, предательским ритмом: Кощей. Кощей. Кощей.