Часть 9. Мороз посередине лета

Марлен уехала в отпуск к своим родителям, в старый деревянный дом на окраине маленького городка, где магия была редким гостем, а не повседневной реальностью. Первые дни она просто лежала на скрипучей кровати в своей девичьей комнате, слушая, как мыши возятся за стеной, и смотрела в потолок с трещинами, напоминавшими карту незнакомого материка. Она не думала. Мысли были роем ос, и малейшее движение внутри черепа вызывало адскую боль. Она приходила в себя, как после тяжелой болезни, где лихорадкой была ярость, а бредом — его прикосновения. Потом началось бегство в лес. Она выходила на рассвете, пока родители-филологи ещё спали, укрытые тишиной и пыльными томами. Она шла по самым глухим, заброшенным тропам, без цели, без маршрута. Она искала тот самый «бурелом», о котором говорила ему ночью на кухне. И находила. Валежник, прохлада сырой земли, запах гниющих листьев и дикого чеснока. Она пробиралась сквозь заросли крапивы, царапала руки о колючки малины, спотыкалась о скользкие корни. Физическая боль от ушибов, содранных колен, уколов шипов была благословенной конкретикой. Она заглушала ту, другую боль — размытую, всепроникающую, от которой не спрятаться. А потом, вечером, отмытая, с синяками, пышущая жаром от долгой ходьбы, она сидела на кухне и пила чай. Мать ставила перед ней тарелку с пирогом и смотрела на неё тем молчаливым, всё понимающим и от этого ещё более невыносимым взглядом, который бывает только у родителей, знающих тебя с пелёнок. Они не спрашивали. Они видели трещину. И своим молчанием лишь подчёркивали её глубину. В эти часы, глядя в окно на темнеющий огород, она и позволяла себе думать. Не сразу, не о самом главном. Сначала — о деталях. Она вспоминала не его объятия в саду и не его ледяной голос после. Она вспоминала бытовые мелочи. Как он поправлял очки средним пальцем, глядя на особенно идиотский пункт в отчёте Минмага. Как его длинные пальцы перебирали страницы старинного фолианта, не оставляя на пожелтевшей бумаге ни отпечатка, ни залома. Как он однажды, совершенно машинально, подхватил падающую с её стопки бумаг папку, даже не прерывая разговора по магическому коммуникатору с каким-то разгневанным водяным. Как пах его кабинет — не тленом, а старой кожей переплётов, сухими травами и холодным камнем, прогретым солнцем. Как он произносил её имя — «Марлен» — сначала строго, отчеканивая каждый слог, а потом, в ту ночь на кухне, просто, с той самой трещиной в голосе, которая значила больше, чем любое признание. Она думала о том, как он, вечный циник, ревновал её к призраку. Как его ледяное спокойствие дало трещину из-за её смеха под призрачной люстрой. В этом было что-то чудовищно лестное и одновременно безумно грустное. Он, видевший падение царств, был выведен из равновесия ей, Марлен, в старом платье и растрёпанными волосами. Потом, уже в темноте, когда родители уходили спать, а на кухне оставался только свет от старой лампы над столом, к ней пробирались другие воспоминания. Телесные. То, как его рука легла на её талию во время танца — не как у призрака, а твердо, властно, обозначая границы захвата. Ощущение всей его силы. Запах его кожи в дождь — дождь, холодный металл и что-то древнее, тёмное, как корни тысячелетнего дуба. Вкус его губ — горьковатый, как крепкий чай, и агрессивный. И звук его голоса, хриплого, когда он сказал: «Вот чего я хочу. Тебя». И сразу за этим — смертельный холод отката. Его отведённый взгляд. Его спину, уходящую в темноту сада. Его «ошибка». Его «будьте готовы предоставить отчёт». От этих контрастов её тошнило. Она понимала его страх. Понимала чудовищную математику его вечности. Как можно привязаться к чему-то, что исчезнет, как утренняя роса? Она бы, на его месте, наверное, тоже испугалась. Но понимание не лечило. Оно лишь делало боль умной, осознанной, а потому — ещё более невыносимой. Она злилась не на его трусость, а на собственное бессилие. Она не могла доказать ему, что её миг может стоить его вечности. Не могла, потому что сама в этом не была до конца уверена. А что, если он прав? Что если их связь — всего лишь вспышка, болезненная и яркая, но не меняющая фундаментальных законов бытия? Однажды, вернувшись особенно измотанной из леса, она прошла мимо зеркала в прихожей и замерла. В отражении на неё смотрела не ухоженная, безупречная завуч Школы для Царевен. Смотрела женщина с землистым лицом, всклокоченными волосами, в грязных джинсах и старой футболке. В её глазах не было ни интеллигентной вежливости, ни творческого огонька. Была только усталость и тихое, бездонное отчаяние. «Вот она, твоя дикость, — подумала она, встречая собственный взгляд. — Ты хотела бурелома. Ты его получила. Он внутри». Прошла неделя. Две. Три. Месяц. Лето клонилось к закату, и в воздухе уже витало предчувствие осени, того самого «следующего акта», о котором они говорили с Кощеем. Марлен поняла, что не может сбежать. Лес, краски, родительский дом — всё это было лишь паузой. Музыка должна была играть дальше. Ей предстояло вернуться в школу. Встать перед ним на еженедельном планёрке. Слышать его голос. Ловить его взгляд, который, она знала, будет таким же ледяным и отстранённым. И носить в себе эту взрывную смесь из любви, ярости, унижения и тоски, делая вид, что с ней всё в порядке.

***

Она села на поезд. За окном проплывали леса, поля, станции. Она смотрела на своё отражение в стекле, уже снова одетая в свой желтый пиджак, волосы убранные в строгую, безупречную ракушку. В глазах по-прежнему была пустота, но теперь в ней появилась твёрдая, отчаянная решимость. Если нельзя забыть, нельзя вылечить, то придётся нести. Нести этот груз через каждый день, через каждое их вынужденное взаимодействие. Спрятать бурю так глубоко, чтобы никто, даже он, особенно он, не догадался. Она думала о школе, которая скоро наполнится звонкими голосами царевен, грохотом магических экспериментов и суетой начала учебного года. И о том, что в самом сердце этой возрождающейся жизни будут два молчаливых острова вечной зимы, разделённые океаном всего сказанного и несделанного. И её остров будет обречен помнить тепло его рук, а его — будет вечно мерзнуть в своём добровольном, «безопасном» одиночестве. Поезд набирал скорость, увозя её обратно — к месту, которое перестало быть просто работой, а стало полем тихой, бесплодной битвы, где самым страшным оружием была память, а самым ненадежным щитом — профессиональная вежливость.