V Быт

      Шкаф, как цепочка разнообразных блоков, тянущийся вдоль всей стены, стол, обитый зелёной плотной тканью, округлое старое кресло с проплешинами, обломки деревянного витиеватого стула, деревянные панели у входной двери, которые служат дополнительными импровизированными полками для шкафа, когда Глеб заносит свои рукописи на хранение. Табуретка смотрелась безумно одиноко в окружении всего антиквариата в комнате. Ещё немного — и что-то произойдёт. — Я дома! — мороз впустили в квартиру. Стены задрожали от холода и шумно выдохнули. Левитан заволновался и слегка покачнулся на гвозде.       Яков устало прошествовал к столу, взял из стопки книг самую верхнюю, с оранжевой обложкой. Заголовок прочитать оказалось невозможным, буквы из смеси бронзовой пудры полностью облетели. Одинокая буква «Л» тускло высвечивалась на оранжевом фоне. Очередная загадка для Якова: почему лишь один символ сохранился? Кто-то, быть может, проверял надёжность лака? Была ли это случайная капля консерватора? Кто именно причастен к сохранению буквы: изначальный редактор или же неудачник-реставратор? Интересно. Отец изначально уважал его увлечение стариной, ведь считал, что на этом можно и карьеру построить. Стоило ему узнать, что денег сын не получает, а лишь тратит, чтобы приобрести редкие издания и материалы для реставрации, как отец моментально поменял свою риторику. В детстве порывы Якова ещё возможно было сдержать. Мальчик жил по расписанию, учился, молился, всё равно находил время для игр на улице. но стӧило ему п́окинуть семинарию Неожиданно для себя молодой мужчина разжал руку, и книжонка глухо стукнулась об ребро табуретки. — Я не хочу думать об этом. — прямолинейно сказал Яков Иисусу. — мне это не нужно. Разве смогу я дальше творить, если постоянно буду думать и мыслить? Это дело учёных и пьяниц. Думать и разговаривать.       Икона осуждающе ничего не делала. Яков успокоился и поднял книгу. Получилось неаккуратно, так ещё и некоторые оторванные страницы полетели на пол. Собрать их не составила труда, но усталые колени Якова были явно против очередных приседаний. Металлургия забирает большую часть времени, завод пожирает ещё и здоровье. Но Якову более некуда податься. Премий почти не выдавали из-за чужих косяков, а пересмены ночью почти не давали дополнительного заработка. Продажа отреставрированных вещей — неплохо, но ещё лучше — обмены антиквариата по дружбе. Именно так Яков и познакомился с Глебом на аукционе-обменнике. Оценив состояние книги (как оказалось, справочник по биологии на испанском), Яков заодно прикинул цену самого издания, так и стоимость восстановления. Кожа и бронзовое покрытие — раз, металлические скобы на стыках — два, подробные, прорисованные от руки иллюстрации — три. «Неплохо», — пробормотал молодой коллекционер, опускаясь на табуретку. Бронзовую пудру возможно заменить на алюминиевую, но кто знает, как она ляжет на такую шершавую поверхность. Металл менять нет смысла, лишь прочистить мелкие детали и стык, где есть скрепные механизмы. Со скобами будет тяжеловато: отогнуть каждую, выбрать целые страницы и убрать их на время, порванные или потерянные заменить, подменить, подклеить. Иллюстрации всё ещё в идеальном состоянии. Сколько ж лет прошло? Сотня? Два века? Иногда это тяжело установить. По подобным научным книгам легко отследить развитие человечества. Особо примечателен XIX век с пререканиями теорий Ламарка и Дарвина. — Стоит взять словарик испанского. Расширение кругозора никогда не повредит. Также можно сравнить этот справочник с современными источниками и найти цепочку развития биологии как науки с теоретической стороны… — Якова вновь понесло в устный монолог, который постепенно перешёл в мысленный. Молодой человек поджал ноги к туловищу, табуретка неодобрительно скрипнула, но легко вместила чужие стопы.       Якову никогда не нравилось, как на него смотрит сестра. Такой маленький и беспомощный, мало что знающий мальчик, на него взирают сверху вниз. Сидит на громадном деревянном стуле, ноги до пола не достают даже в тринадцать лет. Его сестра — грузная, высокая и хмурая. С крепким объятием встречает его с утра, ероша светлые волосы. Молчаливая. Никогда Яков не угадывал, что сейчас в мыслях у сестры. Даже когда задавал вопросы напрямую, она не удосуживалась придумать ответ, солгать. Лишь молча смотрит на брата с умилительно-печальным взглядом. «Яша…» — тихо произнесёт и отвернётся.       Как человек может с таким понимаем смотреть на другого человека? Нет, сестра, в голове «Яши» вовсе не детские увлечения, он не гнусно беспомощен. Пожалуйста… только Бог мог бы так смотреть на Якова. Только Ему он доверится полностью. Семью, друзей невозможно любить также. Сестра, умоляю, не становись рядом со мной на утренней молитве. Ты не можешь прочувствовать всю подноготную веры. Ты смотришь на вещи своим прямым, несклоняемым взором, взвешиваешь на собственных весах морали то, что не имеешь права судить. Вы воспринимаете веру как должное, как что-то, прилагаемое с рождением в религиозной семье. Яков осознавал, что желал бы не рождаться в семье священника. Он желал бы самостоятельно прийти к Богу. Чтобы Иисус явился к нему хотя бы во снах с улыбкой. «Я ждал». Он ведь знает о внутренних муках сомнения. Вернуться к религии тоже похвально. Значит, бес попутал, но ты справился с испытанием. Вспомнил об учениях Господа. Это путь, который должен пройти каждый верующий. — Ах да, книга. — молодой реставратор очнулся от своих размышлений лишь когда прозвучали старые дедушкины часы. На рынок идти слишком поздно, для реставрации уже настроение не то. Остаётся лишь сон. ***       Вернулся с ночной смены Яков уже ранним утром. Всё это время дома было ужасно тихо, лишь часы по расписанию отзванивали свой час. Дверь открывается, паутинка колышется, картины вздыхают от впущенного холода. — Я дома. — буднично-устало произносит Яков.       Поставил авоську с продуктами у проёма кухни, сам даже не дошёл до кресла — сил нет расправлять его, чтобы лечь. А сидеть на кресле просто так он не любил, ибо, растягиваясь на нём, вытягивая ноги, мог видеть спинку кресла. Она неприятно возвышалась над его головой, забирая пространство потолка. «Вот бы всегда, задрав голову, можно было увидеть полуденное солнце». Последнее, что почувствовал Яков, опустившись на пол, это плоская деревянная поверхность табуретки под его головой. Прошло лишь несколько минут, после чего табуретка засияла. Приятно, наверное, спустя столько лет почувствовать человеческое тепло, а не холод чужой обуви.