IV Дома

      Ужасно смазано заскользила рука по замочной скважине. Неловкие пальцы нащупали её, а уж потом вторая попыталась протиснуть ключ в щель, неудачно. Яков случайно выронил связку, но тянуться за ней на пол не спешил — конечности отмёрзли. Поднёс руки ко рту и дыхнул пару раз, пальцы мигом пропитались запахом спирта и мясных закусок. Уж потом нагнулся, стукнулся головой о дверной косяк, но ключи вернул. Вот и заветный скрип открывающейся двери, навстречу врывается домашний запах дерева и духоты. — Мы дома. — весело прозвенел голос Якова. Открыв дверь нараспашку, он приподнял оставленную у входа табуретку и внёс её в квартиру.       Подумав, поставил её прямо перед столом. Как раз последний стул разломался под весом книг и измерительных инструментов. А двигать кресло — ужас! Ведь пол поцарапать легко. И пусть спинки нет, она и не нужна. Может, поможет держать осанку хотя бы на инстинктивном уровне. Распорядок дня сон-еда-завод-изучение нехорошо влияет на здоровье.       Табуретка сильно выделялась на фоне других вещей в комнате. Она — минималистичная, простая и незаурядная. Мебель в квартире Яши — громоздкая, витиеватая, аутентичная. Казалось, будто шкаф, тянущийся вдоль стены, озабоченно наклонился над табуреткой и высматривает в ней что-то. «Что за чепуху ты принёс, хозяин?» — удивлялся шкаф. Стол поддакивал: «был приятный старый стул подо мной, куда ж ты его разломал? Зачем здесь эта нелепая вещь?». Лишь потрёпанное раскладное кресло молчало, их с табуреткой связывала округлая форма.       Якову не терпелось вновь приступить к работе, ведь прошлые несколько дней он отсиживался в библиотеке, ибо стула не было (а двигать кресло к столу — кощунство, бедный лакированный пол…). Но опьянённое состояние не давало ему возможности. Поэтому Яков торопливо разделся и стал раскладывать кресло, которое в разложенном виде служило ему постелью. Перед сном он любил разглядывать свою комнату. Квартира досталась ему от деда, мебель обновлять не стал, лишь переместил стол к другой стене, чтобы сразу, зайдя из подъезда, можно было увидеть рабочее место. Шкаф тянулся от одного угла комнаты в другой, Яков так и не понял, состоял ли он ещё из других сервантов и одинаковых шкафов, но если и так, то эти элементы идеально стыковались друг с другом. Содержимое радовало его ещё больше. В серванте у стола находились разнообразные части мозаики, старые витражи и дедушкина посуда. Яков объединил их в одном месте, ибо все они были из стекла. Под ним, за запертыми дверцами бумажные и металлические элементы его коллекций, некоторые из купюр, бумаг и монет хранились у его знакомых как залог. Некоторые монеты выходили из эрроризма, то есть были с мелкими дефектами. «Прям как я» — рассуждал Яков, ощупывая свои тонкие, болезненные конечности. В самом обширной части шкафа, которая делилась на секции кучей полок, находились любимые книги Якова. По большей части английские классики и немного религиозных собраний. Житие Бориса и Глеба было зачитано до дыр, от него пошло увлечение и историей, в том числе. Яков ненавидел мелкие издания, за которыми гонятся другие любители, он хотел больше и больше. Поэтому одна из полок дополнительно поддерживалась импровизированной балкой, чтобы вся эта громада не обрушилась на Конан Дойла. В комнате всегда пахло либо чем-то химическим, либо пряным, ведь ровно посередине длинного шкафа находился отдел со свечами, мылом и ароматическими маслами. Этикетки гласили: «Индия», «Италия», «Норвегия», «Бельгия», «США» и даже «Бразилия». Ни в одной из стран Яков побывать не успел, да и не хотел, да и не смог бы. Прямо у входа хранились иконы, рукописи, кресты, шкатулки с мощами, кольца, железная дребедень, краски. На шкафу, в ряд стояли более массивные иконы, некоторые из них обтянутые кожей, другие же закованные в металл. Другая стена обвешана картинами. «Мало» — думал Яков, видя просветы, будь его воля, повесил бы и в ванной, и на кухне, но чужеродные запахи и влажность останавливали. Левитан, Крамской, Репин, Серов, Пукирев — эти фамилии говорили ему о многом. Увы, но зарубежные художники не могли занять место в его сердце. О писателях и их работах он вовсе не любил говорить. «Нужно читать, а не рассказывать, не объяснять. Как можно пересказать «Войну и мир» или поведать смысл «Мартина Идена», если человек не читал?».       Яков уснул, когда в пятый раз прошёлся взглядом по нарисованному лику Иисуса. Иисус смотрел в ответ, но не спал.