IX Уробороса съели

      Ему снова десять. Он на речке с семьёй. Сквозь далёкие деревья брезжит свет только вставшего солнца. Беззаботная текучая вода обступает подбородок и намеривает залезть в ушные раковины. Он не особо засматривался на пейзаж, но они в сосновом бору, где пол из шишек и хвойных иголок медленно перетекает на забитый пляж. Песок вперемешку с небольшими камнями. Всё равно идут босиком. Сестра ойкает и опирается на отца, чтобы облегчить шаг. А Яков уже давно в воде и строит рожи. Настолько, насколько позволяет его плохо выражающее эмоции лицо. Будто паутинка стянула кожу, и брови не опускаются, губы слишком тонкие для широкой улыбки, ещё чуть-чуть — и они порвутся от усилия. Одни глаза широкие и круглые, очень светлые, однотонного цвета. Внешностью пошёл в родственников мамы. Сама мама брюнетка, глубокие карие глаза почти всегда изображали какую-то странную печаль. Умные, но всегда слезящиеся. Волнистые волосы всегда строго вычесывались, собраны в совершенно разные причёски. Такие же причёски носила и сестра, с ней было чуть труднее. Каштановые кудрявенькие волосы были ужасно непослушными. Мама уже устала пытаться их выпрямить, поэтому из-под косы или косынки всегда торчали волоски. Якову это казалось очень милым дополнением к совсем немилому характеру сестры. Она выглядела очень нежно и печально, совсем как мама. Особенно, когда молчит. А это бывает очень редко. Отец — статный мужчина с, как положено священнику, внушительной бородой. Каштановые волосы стриг сам, отсекая понемногу волосы, что начинали закрывать лоб или уши. Неаккуратно, но мужественно и сурово. От такого человека хочется получить самую тёплую улыбку, и прихожанам очень повезло иметь такого чуткого и доброго батюшку с такой истинно мужской внешностью. Слишком узкие для славянского лица глаза были тёмно-синими, но плоскими. Будто в них совсем нет запала или огонька. Зачастую Якову казалось, будто он говорит совсем не с человеком, если подолгу смотрел в эти странные глаза.       Смотришь на берег — а там семья. Такая разнообразная, по своему сбалансированная, близкая. Отец омывает ноги, мама колупает шишки, а сестра плавает вдоль берега. Обернёшься — вода. Говорят, очень красивое море находится на юге. Где? Какое именно? Он просто знает, что оно красивое, хоть и не видел никогда. А здесь — пф, речка. До другого берега доплыть…возможно? Яков призадумался, но отбросил эту идею. Мама итак в последнее время тревожно себя ведёт, не хочется лишний раз подвергать её переживаниям.       Ноги не чувствуют дна, только потоки песка, которые колыхаются, поднимаясь со дна, от усердной работы стоп под водой. Хочется найти опору, чтобы снова опуститься в воду по уши. Яков нырять не любил. И рисковать лишний раз — тоже. Очень осторожный и медлительный мальчик. — С дороги!       Плюх! Рядом проплывает сестра, задевая плечом плечо. — Здесь ещё полно речки! — возмущается Яков. — зачем тебе нужно было толкать меня? — Потому что я хотела проплыть именно здесь. — отвечает так, будто Яков совсем дурачок и не понимает очевидных вещей. Но на лице красуется хитрая улыбка, совсем не злая, но вредная.       Яков закатывает глаза, но тоже улыбается. Ему всегда нравилось дурачиться, а особенно с сестрой. Мальчишки не всегда понимали, когда нужно остановить игру, а крики «стоп, стоп!» обычно воспринимают как слабость. Кулаки сестры будут потяжелее, а удары поточнее, но она всегда умела вовремя останавливаться. Ну, хотя бы потом дула на синяки. А потом, забывая про них, снова била в то же место. Подумаешь.       И вот, они уже оба плывут куда-то вперёд, не думая останавливаться. Вода всё брезжит, солнце течёт. А почему тут шишка на поверхности? Она с ними плывёт? Вроде, деревья далеко, а тут…шишка. Или вот — оса. Он тихо дрейфует, наверное, никогда больше не встретит берег. Волн-то нет. Вода тёплая, чистая. Речка мелкая, рыбёшки в ней тоже. Начинается из-под земли, а затем снова уходит в землю. Как человек? Нет. Человек начинается от человека. Или от Бога? Яков запутался. Вроде как родила его мама, верно? Но создал его Бог? Или отец? Многие говорят, что «отец» и есть «бог». Первородная фигура. Но раз родила мать, то почему она не «богиня»? Яков не знает, являются ли его размышления богохульством, но ничем из его головы он делиться не собирается. Вот мальчик из соседнего дома говорит, что люди слеплены из глины. Какая глупость. Тогда бы люди либо были очень мягкими и послушными, либо очень хрупкими. Зависит от степени выпекания. И-       Макушка сестры теряется среди едва колышущейся воды. Просто секунда — и её полностью накрывает. Ничего даже не успело произойти, в этом никто не виноват, всё случилось так неожиданно. Кто бы не растерялся? «"то игра. Я подожду ещё минутку-две, и она выплывет. Или она хочет схватить мою ногу под водой? Не-е-ет, я в этот раз не испугаюсь». И мальчик стремится прочь от того места, где скрылась голова сестры, где ещё шли неспешные пузырики воздуха. А затем испуганный взгляд матери и рывок отца в сторону реки. Плеск и тяжёлое дыхание. Яков не хотел вспоминать.       Он просто не хотел вспоминать, что тонул он, а не она.       Настолько сильны были обида и страх смерти, что мысли сами старались обернуть ситуацию так, будто сестра не была виновата в случившемся. Это случайность, детская забава. Яков мог представить себя на чужом месте, на её месте. Ожидание того, что это — лишь игра, надежда наконец увидеть светлую голову, выплывающую из-под воды, окончательный страх и нежелание брать ответственность. «Уж лучше утонет, чем отец будет меня бить».       Так страшно. Это такая страшная мысль. И, оказавшись на месте сестры в своих снах, Яков точно понял: эта мысль явно промелькнула в её голове.

***

      Мы совсем забыли про одинокий кругляш квадратик стоящий уже не в центре комнаты. Он стоял, потихоньку пылившийся под кухонным столом. Никто не хотел выносить его убогость в спальне, а на кухне никогда и не готовили, теперь уж и не едят. Изредка включался свет, открывался холодильник, закрывался холодильник, гас свет. И ничего нового не происходило. Табуретке было неведомо о сомнениях Якова. Но о душевных муках всё было сказано и без слов. Как помочь? Что сделать? Но, скорее всего, хочется помочь лишь самому себе.       Квартира стала пустой и скучной. Неубранной и одинокой. Присутствие больше не чувствовалось, как и желания делать хоть что-либо в общем. Трость деда так и не закончена, откреплённый набалдашник в идеальном состоянии, оставалось лишь прикрутить на место — но нет. Минутная работа в уме превращалась в часы, а то и дни. Легко сказать, нужно лишь начать. А если начинать и вовсе не хочется? За началом следует конец, а страшно представить, какой конец придёт, если все дела будут окончены. В голове список. С каждым годом он становился всё короче. Мимолётные желания, превращённые в увлечение. Коллекция всегда конечна, в один момент ты придёшь к финалу, нужно будет искать что-то новое. А что, если кончилось совсем всё? Ты жил ради одного момента, оттягивая финишную черту. Но впереди нет ленты победителя, нет даже самой дороги. Только сплошной обрыв, и зацепиться уже не за что.       Манипуляции продолжились неожиданно. Яков начинал осознавать, что в этот раз он не вернётся. Красный угол покрылся красным полотенцем, а дверцы шкафа заклеились скотчем. Уже было написано завещание, в котором всё накопленное отходило к Глебу, квартира — продавщице, что жила в однушке с тремя детьми, все худо-бедно скопленные деньги — на благотворительность. Не важно на какую, главное, чтобы душа была спокойна и чиста. А на самом-то деле ничего спокойно и чисто не было! Не хотелось вот так проводить эти дни, так плохо и несуразно. Но выхода не оставалось. Только ждать. — Твою мать.       Остановился в тревоге и стал разглядывать кухню, залитую жёлтым светом. За окном скучал апрель, но в этот раз возрождения ждать не стоит. — Зачем ты снова двигаешься?       Табуретка молчала. Одинокая и оставленная. Что-то их объединяло. Попытки приблизиться лишь отдаляли. Зато кухонный стол больше не накрывал своей тенью. Центр вселенной — не Земля. И даже не Солнце. Так почему ты думаешь, что центр кухни тебе самое место? Молчаливое осуждение прорывалось изнутри, хотелось лишь показать своё присутствие, чтобы о тебе не забывали даже так.       Всё накопленное уходит Глебу. А я? Кто возьмёт меня? Обрекая себя на забвение, не оставляй меня на произвол судьбы. А-а-а, ты ведь всё осознавал… Шкафы уже сослужили службу, на креслах уже не спят, а обшитый зелёный стол нужен был лишь тебе. Есть вещи, которые нужно лишь узкому кругу лиц, есть вещи, которые нужны всем, а есть что-то, что не нужно даже тебе. Даже тебе, а ты тот ещё Плюшкин.       Яков промолчал. И задвинул табуретку обратно под стол. Закрыл дверь на кухню и больше никак не мог забыться во все. Казалось, даже подушка ворчала под ухо неразборчиво. Спать под одеялом больше невозможно, ещё март встретил тепло и радостно, а ноги всё равно укрывать нужно. Носки взопрели, руки оставались сухими и неприглядными. Он продолжал ходить на работу призраком, молодой фрезеровщик стал объектом слухов. Даже насмешки перестали сходить с чужих уст, только опасения и грубости.       В голове билась мысль о непростительности самоубийства. Какое грубое слово. Убиение самого себя. Иногда даже не своими руками. Само желание собственной смерти — уже грех. Мы не имеем права так думать о себе. Мы неидеальны, но именно такими нас задумал Господь. Он рассчитал всё, увидел всё, мы должны быть благодарны Ему за то, кем являемся. Уничтожить Его творение — грех, даже если это творение — ты. Насколько же уничижительно относится человек к себе и другим. Яков никогда не думал в глобальных масштабах. Ни о каких убийствах или коррупции, лесных пожарах или жёлтой прессе. В его памяти оставались лишь оплеухи от сестры, косые взгляды коллег, мятая буханка хлеба в булочной, ребёнок, окативший его водой, друг из семинарии. — Я никогда не хотел использовать слово «оправдывать», когда говорю о Боге.       Оказывается, это всё — его мысли. И слова, вновь нарушившие недельную тишину застоя. — Почему дети болеют раком? Если бы человек был неприкосновенен для болезни, не как кошки или киты, то стал бы ещё более эгоцентричен. Почему котята болеют раком? Естественный отбор. Никто бы не хотел, чтобы абсолютно все животные так или иначе выживали. Просто подумайте. На многие вопросы можно ответить простым «подумайте». Всегда можно поставить себя на место того или иного человека, но Бога? Мы пытаемся найти объяснение, потому что нам беспокойно. Наша вера угасает со временем, нужно лишь найти в себе нечто, подкрепляющее её. Это бесценное чувство полнейшего доверия и благоговенья. Оно оставило меня. — Почему мы так несчастны? Почему? Почему? Почему? Ответ может быть один: первородный грех. Тогда почему мы не сажаем детей убийц? Они ведь по такой логике должны нести грех своих родителей, даже дальше — своих самых первых предков. Легко сказать, что мы не понимаем истинных намерений Божьих. Одно — это одно, другое — это другое. Мы судим себе подобных, но Бог выше нас. Лишь Он один может понимать и создавать истину. Но я больше так не могу. Я также эгоистичен как Иуда. Я хочу знать, почему. Собирая корешки книг, вгрызаясь в каждое слово и проглатывая каждую букву, я никак не продвинулся. Знание не приближает к истине, лишь задаёт больше вопросов. Это такое огромное разветвление разных мыслей и, прости Господи, гипотез. Теология, как по мне, тоже грех. Мы пытаемся изучать религию как объект. Цитировать слова святых и старцев, разжёвывать мораль и давиться собственными предрассудками. Вера — беспрекословна и немыслима. Ты просто веришь и точка. Разве Люцифер не от слова «свет»? Разве не он пытался подарить то самое «знание» первым людям, за которым так отчаянно гонятся нынешние? Первородный грех и есть знание. И я умру грешником.       Но, чтобы покончить с собой, нужно покончить и со всеми связями, удерживающие тебя в этом мире. Яков уведёт с собой всех, кого сможет. Сначала коллег. Они этого не поймут, но с собственным увольнением, Яков забирает их к себе на греховный островок своего сознания. Он запоминает до мелочей каждое лицо, своё рабочее место, запах и цвета, всю боль в пальцах и пульсирующих висках. — Да и хуй с тобой. — говорит он размеренно, смакуя каждое слово. Его глаза не выражают ничего, кроме молчаливой торжественности, поэтому прячет их, отводя взгляд в пол. Его цель — вывести из себя Глеба. И он очень хорошо справляется.       Из-за чего они поссорились? Чёрт знает. Но аккуратный хаос гнёздышка из книг, статуэток и нераскрытых запечатанных картин начинает волноваться. Ряды хлама и груза, от которых теперь пытался избавиться Яков, рушились на глазах. Нога — удар — бам — стук — смятение — нога — шаг — хрясь — звон — нога — шаг — рука — удар — падение. А следом и летящие дорогие чаи, которые никто никогда не пил, коробки с марками, не познавшие человеческого языка, бирюльки и самоцветы. Яков, сдерживающий истерический смех и огромный, колоссальный гнев Глеба. Яков уже разрушает чужие устои, некогда принадлежавшие ему самому. И он ликует, хоть и понимает, что Глеб никогда не узнает его истинных мотивов.       Он забрал с собой своего единственного друга зрелости. Его голос будет храниться в самой крепкой грудной клетке. Его радости и горести вечно будут разделены Яковом. Просто не здесь, но сейчас и навсегда. — И ты тоже пойдёшь со мной. — спокойно выдохнул он. В первый, и теперь в последний раз, он что-либо объяснял. С распростёртыми объятиями табуретка попадёт в его руки и разум. Нечто, раскрепощающее его нутро. Лучший слушатель. Спасибо.       Он не вернул топор Глебу. Но он вернётся к хозяину уже после раздела имущества. Всё равно получатель один, верно? Зачем же спешить? Не волнуйся, на тебя тоже всегда были планы. Никто не оставит тебя пылится в забытье. Тебя будут помнить, хотя бы один человек.       Рукоятка ложится в ладонь мягко. Яков следит за вещами, даже за такими орудиями. Он готов, как никогда. Последний шанс, иначе всё снова пойдёт по кругу. Разомкнуть цикл, уйти с пути. Хотелось свободы, но ты её не получишь даже после конца. Фатализм накалился и вырывается наружу.       Последний взмах топора — и всё кончится. Слышится лишь тихий треск и выдох. Яков всё ещё держал весь затаившийся воздух при себе. Треск, всё.       Табуретка была разломана ровно пополам. Нет, правда. Два идеальных параллелепипеда. Такой хороший баланс, она даже не падает. Никаких следов насилия или разлома. Только срез как на производстве. Всё так и было задумано? Это воодушевило Якова лишь сильнее. Он прав! И всегда был! Гнойные мысли перестали душить, когда ты изменил своё отношение к ним. Облегчённый смех наконец-то вырвался из груди. Падает на руки, в одной всё ещё находится топор, а затем замирает от страха.       На основании большого пальца синеет овал укуса. Вот — ещё один, уже в ямочке на ладони, третий уместился на плече, а четвёртый не виден, но жжётся. И жжётся так, что пришлось закусить собственную губу и отступить подальше. От локтя до пальцев зияют глубокие царапины, такие тонкие, будто иголочки, щепочки прошлись по коже. Все руки в следах, таких, что не сотрёшь. И сами ладони горят, горят… Топор отлетел в противоположный конец комнаты, а Яков опустился на колени. Изгрызанные руки сложились в молельном жесте, всё как на рефлексах. Насильственные следы совсем не собирались исчезать, сколько бы Яков их не тёр ладонями. Очисть голову, посмотри на потолок и глубоко вдохни. Глазные яблоки закатились к самому затылку от напряжения, ресницы уродливо дрожали, редкие слёзы смачивали их. Больно, Господи, как же больно.       Как ребёнок, забывшийся на руках матери, он самозабвенно засунул большой палец в рот. Тонкие, потрескавшиеся губы почувствовали лёгкий вкус железа. «Молюсь Тебе: помилуй меня, прости меня, прегрешения мои, вольные и невольные… Нет-нет, это лишнее, я бегу, бегу далеко отсюда и от Тебя… я словом и делом, ведением и неведением причащаюсь во оставление грехов… Как я могу вернутся к Тебе после отречения? Не снова, Господи, не снова. Этот цикл должен кончится, понимаешь ли Ты? Мучений было достаточно, я не хочу жить после того, что перенёс. В сознании ли, в действительности ли… Аминь.»       Милый мальчик Яков должен вернуться домой. Он уже слишком долго играл в лесу, теперь он должен бежать быстро-быстро, чтобы вернуться засветло, как и обещал матери. Но он потерялся и не знает, как вернуться. А хочет ли он? Вокруг так много гнёзд грачей, он никогда такого не видел. Кучки ветвей на голых, ещё не позеленевших кронах похожи на паучьи коконы. Интересно, там тепло? Насколько грачатам там уютно? Добра ли мама грач, сколько мошек она успела наловить своим деткам? Желание забраться наверх дерева и посмотреть так сильно, что Яков забывает о собственной матери. Вечно волнующейся и тревожной. Ни разу не расслабившейся с того самого дня, как пропала сестра. Вечно печальная и осунувшаяся. Яков не хочет возвращаться, он будет плакать от слабости. Он ничего не может сделать, только смотреть, как медленно чахнет его семья. Получать побои от отца, выслушивать нелестные слова от матери. И грустить. Он не хочет возвращаться, но и на дерево не лезет, ведь если упадёт — то мама точно больше никогда не улыбнётся.       Он появляется на пороге, когда уже слишком поздно, чтобы не получить взбучку. Он стоит в серой кофточке, в которой обычно ходит в семинарию, чёрных брюках, коленки протёрлись. Милый мальчик без страха заходит в дом, но в глаза не смотрит. Взгляд прикован к деревянному полу, весь в щербинках, а в них забившаяся пыль. Вот, смотри — печка, настоящая, ещё тёплая, хотя ужин был приготовлен давно. Можно ещё рассмотреть деревянную дощечку, на ней гвоздики, а на гвоздиках висят полотенца, одежда и старый подрясник. К стене приложились лопата и топор. Чем пахнет? Скорее всего картошкой, но Яков слишком сосредоточен на том, что видит. Поэтому он не слышал, как к нему сбоку подошёл отец и обнял его. Крепко, что весь бок будто стал одной сплошной вмятиной. Тяжёлое дыхание отдавало спиртом, Яков попытался спрятать лицо, но сильные руки не отпускали его до тех пор, пока вновь не открылась входная дверь. В этот раз вошла мать. Яков не видел, но чувствовал всплеск рук и немой возглас. Отец наконец его отпустил, потупился и… Ничего. Яков осмелел и поднял глаза. Мать стояла в дверях с опустошенным взглядом. Как только она сняла с головы платок, её сын тут же прислонился к стене и вытянулся, как струнка. Что было дальше? Почему родители были так спокойны и…напряжены одновременно? Яков был напуган, но он даже не осознавал, насколько были напуганы его же родители. Отец напился ещё до того, как Яков ушёл, мать же начала искать сына по всем окрестностям сразу после наступления темноты. Насколько поздно он вернулся? Чем он вообще занимался на улице так поздно, кроме разглядывания птичьих гнёзд?       Лицо горело, но не от пощёчины, а от чужих тёплых слёз. Молчаливая сцена бы открылась тому, кто вошёл бы в дом Любиных в тот момент. Оба родителя укрыли сына в объятиях, четыре широких рукава — крылья. Яков никогда не забудет, как он, маленький мальчик, пытался избежать мокрого любвеобилия, а затем посмотрел наверх. Одинокая лампочка освещала коридор первого этажа, её свет обрамлял аккуратный, нерушимый купол из тел его родителей. «Я в безопасности.»       Он больше не пытался вырваться или закрыть лицо ладонями. Теперь он рыдал вместе со своей семьёй, совсем не понимая, от чего на самом деле плачет. «Изолента, где, чёрт возьми, изолента.»       Руки всё ещё дрожали, но медлить больше было нельзя. Разум лихорадочно подгонял тело. Скр-р-р, рвётся липкая лента, мужчина отрывает большой кусок прямо зубами. Скр-р-р, он пытается натянуть её так, чтобы не оставалось складок, пузырей или заломов. Чёрная изолента ложится на ровную древесину. Скр-р-р, этого оказалось недостаточно, два куска никак не хотят соединяться так, чтобы не дрожали. Два, три, четыре слоя. Яков только сейчас заметил насколько уменьшилась табуретка с того момента, как он превратил круг в квадрат. Он обхватил её руками, ладони встретили его же локти. Такая маленькая. Всё ещё дрожит. Голова опускается на деревянную поверхность. Теперь она похожа на флаг Тринидада и Тобаго. Слёзы не идут, Яков всё ещё не чувствует сожаления. Только осознание, как табуретка может послужить ему в последний раз. Он сидит, и кажется, будто проходит вечность. Раскачивается влево-вправо, вперёд-назад, оставалось лишь колыбельную спеть в этом убаюкивании.       И вот, он встаёт на ноги, никакой обуви или носков. Пол встретил босые пятки, все в трещинах. Вальгусные деформации у больших пальцев и мутные ногтевые пластины. Всё истоптано, мясные колтуны превратились в вечные мозоли. Яков встаёт на цыпочки и обматывает конец верёвки на люстру. А она в форме цветочка, знаете такие люстры? По старому морскому руководству он завязал сваечный узел, правда без свайки. «Идеальная высота.» — облегчённо выдохнул и тряхнул плечами.       О чём обычно думают суицидники? Яков, например, сперва озаботился о своём внешнем виде. Водолазка оказалась единственной чистой вещью с длинными рукавами. Синий к лицу голубоглазым, верно? Перед смертью как-то нездорово осматриваешь себя, будто впервые самого себя видишь. Сжимаешь и разжимаешь кулак. Как удивительно работает человеческое тело, мозг ведь просто думает о том, как сжимается рука, работают нейроны, сокращаются мышцы — и вот, происходит действие. «Боже, какое же у меня уставшее лицо. Неудивительно, что меня так сторонились в последние дни. Непонятно, где начинаются мои радужки и заканчиваются синяки под глазами». Зубы странно пожелтели, стали почти одного цвета с волосами. Чем дольше он смотрел в зеркало, тем сильнее изменялась его внешность. Лицо вытягивалось и втягивалось, будто бес попутал его зрение. Протерев глаза, Яков наконец вышел из ванной комнаты, почувствовав помутнение. Одно дело — думать над смертью, считать дни и деньги, распоряжаться тем, что скоро навсегда потеряешь. Совсем другое — умирать. На самом деле прощаться с жизнью.       Впервые за долгое время он открыл свой красный угол, его несколько недель скрывало такое же красное банное полотенце. Ничего нового. Он столько раз смотрел туда, что уже закрыв глаза, мог прекрасно воспроизвести в воображении все образа. Никаких зрительных галлюцинаций, никто не ухмыляется или смеётся над ним. Никаких эмоций он не мог прочитать на этих плоских лицах. А может ему хотелось увидеть хоть что-либо, почувствовать хотя бы толику того, что чувствовал до этого. Но нет, сплошное разочарование. Яков уже привык к этому.       Обратно накрывать иконы он не стал, только отбросил полотенце на кресло. — Пора. — так тихо он это сказал, не самому себе, но табуретке. Нужно было как-то ознаменовать свою решительность.       Босые ноги становятся на неустойчивую табуретку. Холодно, чертовски холодно даже в водолазке. Как не вовремя пошли мурашки по всему телу. Прошла волна дрожи, и Яков чуть не упал со своего невысокого эшафота. «Какие же у меня длинные руки». Почти что грустно. Но это уже неважно.       Мандраж такой, будто он на велосипеде без тормозов, а впереди только обрыв. Широкий и крутой, тот, который он каждый раз обходил, когда шёл в семинарию. И путь лишь один — прямо вниз.       Сдавленный хрип слышат только стены. Картины на них зашевелились от постоянных волнообразных движений чужого тела. Тень — трепещущая рыба, вывалившаяся на песок. Хвост влево, голова вправо. Хлюп-хлюп-хлюп. Слюна не сглатывается. Но это был лишь тестовый пробег.       Яков вновь становится на ноги, руки нащупывают красные отёки от жёсткой верёвки на шее. Дышать не получается, отчего прийти в себя куда сложнее, чем кажется. Всё будет хорошо, ему нужно просто успокоиться. Он теперь знает, как всё работает. Только теперь нужно сбить табуретку ногой, чтобы уже точно не было пути назад. Да, всего лишь. Он посмотрел вниз — пропасть, дна не видна. Он точно в своей комнате? «Может, это всё обман умирающего сознания, я уже мёртв, но…» Треск.       Большинство повешенных умирали не от удушья, а от перелома шейных позвонков, ведь у них буквально уходил пол из-под ног. Падая с высоты примерно 6 футов, человек даже не понимал, когда именно наступает момент его смерти.       Высоты табуретки не хватило, чтобы умереть моментально. Но пути назад действительно больше не было — деревянный квадрат отринул перевязку в виде чёрной изоленты. А его хозяин медленно задыхался в таком ужасе и страхе, что он был готов пожить хотя бы ещё немного, но лишь бы не чувствовать такое отвращение к боли и панике. Сама верёвка неимоверно жёсткая, даже если провести ею сквозь пальцы, сразу ощутишь боль, похожую на ожог. А её волокна при раздирании ногтями впиваются как сотня щепок. При долгом трении боль притупляется, остаётся только постепенное потемнение в глазах. Когда кислород перестаёт поступать в мозг, то он не сможет давать достаточно импульсов, чтобы двигались конечности. И руки опускаются, как у тряпичной куклы. Ноги ещё дёргаются, но скорее из-за мышечных спазмов. Вы когда-нибудь видели лицо задушенного?

Возможно, Вы увидите его отражение в зеркале.