X Прогулки по воде

— А ведь такой привлекательный мальчик был. Это уже слова после похорон, после 40 дней, даже после годовщины смерти. Родители ещё собирают остатки дальних родственников, чтобы почтить твою память. Они не хотят слышать грязные слухи об их семье, ужасные слова и причитания не к месту. Это так жестоко, но родители никогда не станут гнать гостей, которые всё равно пришли выпить за упокой их сына. «Сын священнослужителя — самоубийство, что за ирония.» «И оба ребёнка мертвы. Насколько сильна должна быть их скорбь, раз и сын, и дочь, скончались раньше них самих… Некому сейчас присмотреть за стариками-Любинами.» «Да тише ты, ещё услышат. Вроде дочка всё ещё в пропавших без вести считается. Хотя уже и так понятно, что с ней произошло.» «Дочь так и не выдали замуж, пусть и был один желающий. Не из нашего села, правда, но всё же. А сын даже гроша не оставил родителям! Всё барахло списал другу, а деньги на благотворительность отдал. Какая уж благотворительность, ежели семья голодать будет?» «Так они не общались долго. Может, он вообще думал, что старый пьяница уж коньки отбросил.» «Да, не общались они, дядь Толь. Только не Яков оборвал все связи. Он как из семинарии ушёл, так путь в отчий дом оказался закрыт.» «Во дела…а ты откуда знаешь больше нашего?» «Я с ним учился.» Тогда и солнце было ярче, и ощущения от жизни. Когда родная семинария, богословная мечта превратились в сплошной кошмар, который разве что привидеться может? Да, я знаю всю историю с самого начала. Не могу сказать, что мы с Яковом были так уж близки. Я, скорее, тянулся к его отцу, мой-то покинул мир ещё когда я даже не родился. Сердце не выдержало. Добрый, рослый священник в нашей церквушке — часть моей семьи, вот удача! Я оставался подолгу на лавочке у входа в святое место, ждал, пока отец Иерофант освободится от службы. Было как-то неловко отвлекать его во время работы. Он всегда был добр, всегда, честно. Поэтому я и удивился, впервые оказавшись в гостях у Любиных. Яшик с первых моих шагов внутрь их дома будто стал прислуживать мне. Подал мне тапочки, провёл в ванную, усадил за стол. Сам не садился. Отец смерил его грозным взглядом, отчего тот удалился в дальнюю часть дома, я сам как-то сжался. Но тот сразу поменял выражение лица и ласково сказал: «ешь». Хочу сказать, что именно с этого момента я решил пойти в семинарию. А у Якова выбора и не было. Сельская школа его помнит, как робкого худенького мальчишку. Но девочки его любили, как, впрочем, и учителя. Добрый малый, как-то раз принёс за пазухой грачонка. Никто не наругался, наоборот — теперь весь класс отвечал за этого птенчика. Стал неким талисманом нашего школьного духа. А в семинарии…поначалу он не выделялся среди коллектива. И даже это уже было странно. Сын священника не проявлял совершенно никакого интереса к богослужению! Настороженно относился к церковным таинствам и обрядам, даже молился как-то осторожно, отворачиваясь от других ребят. Все думали, что он боялся, но я так не думаю. Он просто тем ещё зазнайкой был! Думал, что помазанник Божий. Бред, сразу скажу. С самого первого дня он должен был зарубить на носу — все мы равны перед Богом, но он этого не понял. Поэтому и начали его «гнобить». А он огрызался и постоянно убегал. В итоге стал всех избегать окончательно. Я, честно, чувствовал к нему отвращение, как и все остальные. Но был один семинарист постарше, который решил научить его уму-разуму. Нет-нет, дядь Толь, никаких избиений, он никогда не был жертвой этой истории. Этот семинарист, Андрий, был очень ласков с ним. Находил время, чтобы поговорить с ним. Никто не знал, что именно вдалбливал Андрий Якову, но понемногу этот стесняша начал хотя бы сидеть с людьми за одним столом. А до этого занимал первым очередь в обеденке, съедал всё по-быстрому и убегал в неизвестном направлении. И улыбаться стал. Правду Вы сказали, Ольга, он красивым парнем был. Но это неуместное предложение, потом поймёте почему. Не затягивать историю? Ладно-ладно. В общем, пошли слухи по всей семинарии, что даже преподаватели заволновались, а особенно наш историк. Он был самым строгим и старым из преподавателей. Было их итак немного, всё-таки…религия не входит в идеологическую систему партии. Слухи рознились меж собой, в этой суматохе бухвостников было не разобрать. Сначала я думал, что Яков сильно обидел Андрия, а это означало, что он снова начнёт саботировать наше обучение и позорить отца. От того и разозлился, решил сам с ним поговорить, а тот — бежать. Я ему слово, а он — только пятки сверкают. Почему-то думал, что я его избить хочу или насквернословить. Вообще-то да, ведь у такого хорошего отца как Иерофант явно не мог расти такой отщепенец, как Яков, мне было обидно. Я знаю, что такое безотцовщина, и хотел бы, чтобы мой — с небес — гордился мною. Пидорас. Вы не ослышались, старшие семинаристы начали замечать…странные наклонности младшего Любина. Правда, я не знаю подробностей, да даже и не хотел знать. Но вывод один, вовсе неутешительный. Вот он и сбежал из семинарии, покоя ему больше не давали ни учащиеся, ни преподаватели. Ой, отец Иерофант, ну не надо так, правда. Я не знал, что Вы слушаете. Пожалуйста, не нужно бить так стол, эти рюмочки Вам моя мама подарила, помните?       Но старого отца уже не успокоить, со смерти сына он не брал ни капли в рот. Ясная, не затаённая злоба пробивалась через густые чёрные брови. — Мой сын… — Кажется, пора всем расходиться, гости дорогие. — мать выглядела такой хрупкой и незначительной по сравнению с всё ещё могучим телосложением мужа. Так и голос прозвучал слишком нерешительно, чтобы её кто-нибудь слушал. — Мой сын. Он никогда не был пидорасом. Голубым, грешником, называйте как хотите. Я не верю, что он мог бы отвернуться от Бога или…быть…такого рода извращенцем. Вы думаете, что я не знаю об этих слухах? Да побольше вашего. Мне самому первому сообщили. «Ваш сын позорит нашу семинарию. Ваш сын ведёт себя неподобающе. Ваш сын, Ваш сын». Лучше бы следили за своими детьми, ах да, нет их! Одинокие старики растили бедных заблудших детей. Да они даже не понимали на что шли. Что такое служение Богу? Хоть кто-нибудь может ответить на этот вопрос? А я могу.       Он встаёт, стол дрожит. — Служение Богу — это соблюдение всего лишь двух заповедей Божьих: «возлюби Бога больше всего» и «возлюби ближнего своего». Всё. Никаких особых знаний и закалки не нужно. Это чувство, слышите, как бьёт мой кулак о грудь? Слышите звон? Это сердце! Моё не окоченевшее сердце! И мой сын понял всё слишком поздно, а я, дурак, не удосужился даже попытаться ему объяснить. Думал, что жизнь научит. Но, видя пустые, растерянные лица других семинаристов, я лишь ужаснулся. Было слишком поздно, Яков… Яшик уже сбежал. — Все подумали, что он возлюбил Андрия. Так и было, я уверен. Но где, Господи помилуй, эта черта между вожделением и дружбой? Яков не мог любить женщину.       Молчание. Было слышно, как причмокнул отец Иерофант, смачивая губы. Усы его оставались неподвижным шатром. — Но и мужчину он возжелать также не мог. Иногда я сомневался, любил ли он нас с матерью? С самой большой нежностью он относился к животным и вещам. Я видел истинный порядок в его руках, из-под его пальцев выходили самые аккуратные дудочки, лодочки, записи и рисунки на песке. И он подолгу засматривался на собственные творения, а затем начинал молиться. Он, наверное, думал, что рядом боле никого нет, иначе бы он не стал так делать. Но я смотрел. Смотрел и недоумевал. А сейчас…это самые тёплые воспоминания в моей душе. Мой мальчик.       И он осел, опираясь на хрупкую жену. Она обхватила его седеющую, никак не лысеющую, голову и всхлипнула. Мало-помалу гости начали неловко прощаться с хозяевами. Кто-то особо сердобольной даже убрал со стола все объедки и битую посуду.       Каждый, переживший смерть близкого им человека, имеют надежду, что умершие наблюдают за ними. Думают о них, молятся в ответ. Хранят воспоминания и, быть может, молвят словечко там, на Небесах. Никто не хочет думать о месте, обратному Раю. «Об умерших говорят либо хорошо, либо никак». А что говорят умершие? Сильно ли поменяет человека осознание собственной смерти, вот что волнует наши души. Мы хотим взглянуть наверх, на беспечные облачка и увидеть знакомый взгляд. Такой лёгкий и прозрачный, что ощущается как свежий ветерок. Но надежда и вера превращают этот ветерок в крепкий щит, в ангела-хранителя. Это последнее, что остаётся. Ждать тебя во снах. Но Яков не придёт. Ведь его больше нет. И он никогда больше не вернётся.