Часть 1

Аня всегда знала: Вадик Фомин – лучший аспирант на кафедре Новейшей истории. Он запросто общался со студентами, жаждущими знаний. Не свысока, а по-доброму, как старший брат, мог объяснить любую заморочку, посоветовать. Вадим был веселым, с искоркой в карих глазах, и умным так, что это не било по самолюбию, а наоборот, зажигало в амбициозных студентах желание учиться еще лучше. Анне нравилось болтать с ним о науке. Нравилось, как Вадим, увлекшись, жестикулировал, забывая про свой мокко в большом бумажном стакане. Но когда он невзначай касался ее руки, обсуждая строчку в конспекте, Аня ловила себя на том, что внутри не вспыхивает ничего, кроме дружеской теплоты. Как будто ключ не подходил к замку. Она чувствовала легкую вину за это, но поделать с собой ничего не могла. Романтический вихрь, о котором шептались одногруппницы, обходил ее стороной, оставляя в душе тихий, почти библиотечный покой. И сейчас, стоя в коридоре у окна, за которым моросил типичный московский октябрь, она слушала его, заинтересованно кивая. На подоконнике лежала ее папка с распечатками для курсовой. — Понимаешь, Ань, — Вадик постукивал пальцем по листам, — с источниками ты работаешь старательно, это видно. Но вот эта теоретическая база… Она пока воздушная. У историков глубокого курса по истории права нет, это хлеб юристов первых курсов. Ранние источники, рецепция, заимствования… Ты это мельком проходила, а тут копнуть надо. Если хочешь со знанием дела писать работу. Аня смотрела на его пальцы, на аккуратно подстриженные мальчишеские ногти. Вадим всегда был такой… собранный. Она почувствовала знакомый укол самолюбия: ей казалось, она уже столько прочла, а оказывалось, все только начинается. — Время есть, — сказала Аня, стараясь, чтобы в голосе звучала уверенность. — Буду подбирать литературу, разбираться. — Начни с основ, — посоветовал Вадик, и его взгляд стал особенно внимательным, почти заботливым. — «Теория государства и права» для общего фундамента. И обязательно «Римское право» — классика, без него никуда. По другому будешь смотреть на все русские судебники и прочие кодексы и уложения. Пополнить тебе знания надо, а там видно будет. — Спасибо, Вадь, — искренне улыбнулась Аня. — Ты прямо спасатель... спаситель. — Да куда уж мне! Вадим улыбнулся в ответ, чуть задержав взгляд на ее лице. «Красивая у него улыбка, — думала Аня с привычной долей отстраненности, ловя этот взгляд. — И хороший. Просто не мой человек. Или не сейчас». Дорога в переполненном вагоне метро была временем для тихих, меланхоличных размышлений. Аня устроилась у двери, уперев лоб в прохладное стекло. Мысли, как водится, пошли по привычному кругу: от Вадика и курсовой — к отцу. Папа был блестящим юристом. Если бы он был здесь, он бы не просто посоветовал литературу. Папа бы сел с ней за стол, взял бы ее папку, и самые сложные понятия стали бы ясными, как солнечный день. Он обладал даром объяснять — без снисхождения, с уважением к уму собеседника, даже если это была его десятилетняя дочь, спрашивавшая о справедливости. Грусть накатывала тяжелой, теплой волной, подступая к горлу. Аня закрыла глаза, глотая комок. Она научилась. Научилась не давать слезам вырваться наружу в публичном месте. Научилась жить с этой тихой ноющей пустотой внутри, которая особенно сильно давала о себе знать в такие моменты растерянности. ——— Владимир Липский стоял в узком проходе между стеллажами «Философия» и «Эзотерика», прикрытый раскрытым томом Ницше. Книга была лишь ширмой, за которую прятался его абсолютно трезвый, ледяной взгляд. Он смотрел на девушку в разделе «Юриспруденция». Она была живым воплощением всего, что он ненавидел. Миронова. Дочь того самого Виктора Ивановича, юриста, из-за которого у Саши начались первые серьезные проблемы. Тот бордюр, тот удар… они считали, что все кончилось судом и «лечением». Наивные. Это было только начало. Они с Раисой искали их несколько лет. Мать и дочь Мироновы просто растворились. Никаких соцсетей, ни намека на цифровой след. Как будто в землю провалились. Но он, Владимир, бывший буровик, привыкший к методичному, упрямому поиску, нашел их. В Москве. Благодаря случайности, глупой оплошности тети, которая выложала на сайт фонда фото с какого-то мероприятия. На заднем плане, смутно, но узнаваемо, была Мария Тимофеевна. Дальнейшие поиски были делом техники. И вот теперь он видел дочь. Девчонка выросла. Средний рост, стройная. Темно-русые волосы, такие длинные, что их невозможно забыть, были убраны в тяжелый узел. Он мысленно снял этот узел, распустил волосы, сравнил с той девочкой-подростком, чье фото он скопировал из соцсетей ее одноклассников и распечатал. Да, это она. Черты лица стали четче, но сине-голубые глаза, такие же ясные и, как ему казалось, наивно-высокомерные, остались теми же. Глаза благополучной девочки из хорошей семьи, которая думает, что справедливость — это что-то данное от рождения. Он ненавидел этот ясный взгляд. Ненавидел ее спокойные, уверенные движения, с которыми она выбирала книгу. Она была здесь, в дорогом книжном, покупала умные книги, пока его Саша… Нет, об этом думать было нельзя. Сейчас нужно работать. Он составлял портрет. Анна Миронова, 20 лет. Студентка-историк или юрист (видно по стопке книг в ее корзине). Посещает книжный магазин «Арбат-букс». Предпочтения: юридическая литература, фундаментальные издания. Одежда: скромная, но качественная — темно-синее шерстяное пальто, джинсы, коричневые замшевые ботинки. Сумка — кожаная, потертая, явно не новая, возможно, отцовская. Поведение: сосредоточеная, целеустремленная. Не оглядывается по сторонам, не чувствует угрозы. Идеальная цель. Липский видел, как девчонка взяла с полки толстый том в синем переплете, полистала, и на ее лице появилось выражение серьезной заинтересованности. «Институции римского права…» — мысленно прочел он название, когда она повернула книгу корешком. Ирония судьбы. Дочь юриста, сломавшего жизнь его сыну, берет книгу по праву. Горячая волна злости подкатила к горлу. Он представил, как эта книга ударяется о тупой гранит бордюра. Встряхнул головой. Эмоции — враг. Нужны факты, наблюдение, план. Аня, тем временем, положила книгу в корзину и направилась к кассе. Она не знала, почему вдруг почувствовала легкий, холодный озноб, будто кто-то провел льдинкой по задней стороне шеи. Она остановилась, оглянулась. За ее спиной был лишь полутемный коридор между стеллажами, где зачитывался бородатый мужчина в очках. Ничего. «Наверное, от кондиционера», — подумала она, пожимая плечами, но тревожный осадок где-то глубоко внутри остался. Это было похоже на то чувство, когда ты один дома и тебе кажется, что кто-то стоит за закрытой дверью. Никаких логических причин, просто животный, подспудный страх. Она поспешила к кассе, торопливо расплатилась, сунула тяжелую книгу в просторную сумку и, почти не глядя по сторонам, вышла на улицу, шагнув в промозглый осенний воздух. Как только дверь закрылась за ней, Владимир Липский отложил Ницше на место и ровными, неспешными шагами подошел к освободившейся кассе. Девушка-консультант с разноцветными прядями в волосах убирала деньги. —Девушка, извините, — его голос был тихим, вежливым, с легким, неопределимым акцентом. — Та молодая особа, что только что купила книгу… Не подскажете, что именно она приобрела? Очень уж красивое издание, я заинтересовался. Консультант,ничуть не удивившись (любители книг — народ странный), взглянула в чек. —«Институции римского права: от архаики до классики». Автор Штольман, кажется. —Благодарю вас, — кивнул Владимир. Он не стал ничего покупать. Он получил нужную информацию. Он сделал еще одну пометку в маленький потрепанный блокнот, который всегда носил с собой. «Куплена книга Штольман Я.П. «Институции…». 17.10.2023, «Арбат-букс». Затем добавил, старательным, бисерным почерком: «Проявляет академический интерес к праву. Возможно, продолжает «дело» отца.» Это было важно. Это характеризовало цель. Умная, упорная. Таких сложнее сломать, но и падение их — зрелищнее. Выйдя на улицу, он не стал идти за Аней. У него уже был ее адрес, распорядок дня, маршрут до университета. Сегодняшняя задача — понять ее привычки, круг интересов. Книжный магазин дал богатую пищу для размышлений. Он медленно зашагал в противоположную сторону, его лицо с аккуратными седыми усами и липовой бородкой было абсолютно бесстрастно. В голове уже складывался план. Сначала длительное, тотальное наблюдение. Потом — легкое давление, проверка реакции. И только потом… Он думал о Раисе и Саше, ждущих его сигнала в съемной квартире на окраине. Они жаждали действий. Но он знал: спешка губит. Они ждали несколько лет, можно подождать еще немного, чтобы все прошло идеально. Чтобы ни одна их цель не ушла от возмездия. Аня вышла на своей станции и, закутавшись в шарф, пошла к знакомому двору. Четыре года. Уже четыре года они здесь, в Москве, в уютной, но чужой квартире тети Липы, маминой сестры. Переехали после того, как папа… Погиб. Слово всегда обжигало, даже мысленно. Он погиб очень глупо, нелепо, так, что до сих пор было трудно поверить. Из-за ссоры в домовом чате. Из-за парковки. На него напал не совсем здоровый сынок соседей по подъезду, тот самый, про которого все шептались, но боялись сказать вслух. Папа не удержался на ногах, ударился виском о гранитный бордюр… и все. Тихо, быстро, бесповоротно. Нападавшего, конечно, отправили на принудительное лечение. А у них с мамой осталась разбитая жизнь и надежды на переезд в чужой город. Хотя, по сути, это было бегство. В квартире было тепло, сухо, чисто. Они жили здесь с мамой вдвоем — тетя Липа проживала на другом конце Москвы в доме своего жениха. Аня повесила пальто, скинула тяжелые ботинки и в одних носках прошлепала на кухню. Она поставила разогреваться мамин суп, а сама принялась изучать рецепт пиццы. Ничего сложного. Аня нашла муку, соль, дрожжи. Пока она ела суп, дрожжи набухали. Затем Аня быстрыми, уверенными движениями замесила тесто. Немного. Всего на одну пиццу 30 сантиметров. Куда им больше. Спустя полчаса Аня раскатала тесто тонким-тонким кругом, как учила мама. Смазала его сливочно-сырным соусом, который сама же и приготовила. Разложила ломтики груши — ровными рядами, как солдатиков. Щедро, почти расточительно посыпала голубым сыром, моцареллойн и орехами пекан. Потом отправила свое творение в разогретую духовку, выставив таймер. Ритуал приготовления пищи всегда успокаивал ее, возвращал к реальности, к простым тактильным ощущениям: упругое тесто, холодная груша, крошащийся сыр. Пока пицца пеклась и по кухне поплыл божественный аромат, она устроилась в гостиной с новой книгой. Села в свое любимое кресло у торшера, поджав под себя ноги, и открыла тяжелый том. Первые же строки введения повергли ее в легкий шок. Аня читала медленно, вслух, шепотом: «…систематизация преторского эдикта в классический период предполагала не просто кодификацию, но глубокую рецепцию архаичных actiones in factum…» Аня остановилась. Перечитала. И поняла, что, несмотря на то, что она тоже носитель русского языка, отличница, прочитав страницу, она не уловила ни единой связной мысли. Сухие, сложные, как каменные глыбы, предложения, нагромождения терминов, отсылки к другим работам, которые она не читала. Аня разочарованно полистала книгу. Толстая. Солидная. Написана очень, очень научно. Это был не учебник, а монография, рассчитанная на коллег-правоведов. Но Аня не привыкла сдаваться. «Ладно, — сказала она себе. — Москва не сразу строилась». Она встала, взяла с полки толстую тетрадь в клетку, новую, пахнущую бумагой, и гелиевую ручку с фиолетовыми чернилами. Вернулась в кресло и решительно открыла тетрадь на первой странице. Сверху вывела: «Штольман. Институции. Термины и понятия». Она снова углубилась в текст и начала выписывать. «Преторский эдикт», «actiones in factum», «рецепция», «formula»… Она выписывала все незнакомые слова, даже если в каждом предложении их было по два или три. Это будет ее ближайшая цель. Через полчаса ее взгляд упал на оборот титульного листа. Там было черно-белое фото автора. Молодой мужчина, лет тридцати. Красивый, с резкими, интеллигентными чертами лица, высоким лбом и строгим, внимательным взглядом, устремленным куда-то мимо объектива. Он смотрел так, будто видел не фотографа, а сложную логическую цепочку, разворачивающуюся в пространстве. Под фото: «Штольман Яков Платонович, доктор юридических наук, профессор. Москва». «Господи, — с почтительным восхищением подумала Аня. — Какие бывают умные люди». И тут же, как ножом по нерву, резко и больно, пришла мысль об отце. Он тоже был очень умным. Блестящим. Благородным. Добрым. Он был юристом-практиком, защищал людей. Он бы ей мигом растолковал каждое из этих непонятных слов. Он бы уселся рядом, взял бы ее тетрадку, и его ровный, спокойный голос превратил бы эти каменные глыбы предложений в ровную дорогу понимания. Да не это важно… Важно то, что он был защитником. Самым благородным и умным человеком, которого она знала. Он учил ее, как вести себя в этом мире. Учил не просто правилам, а справедливости. Он говорил, что сила — в знании, а не в крике. И теперь его не было. Его не было, когда она получала пятерки по истории. Его не было, когда она впервые влюбилась (кажется) в одноклассника. Его не было здесь, в этой чужой московской квартире. От этой мысли в горле встал горячий, тугой ком, а на глаза, предательски, навернулись слезы. Они текли тихо, не рыданиями, а просто двумя ровными струйками, оставляя соленые дорожки на щеках. Она не пыталась их сдержать. Иногда нужно было поплакать. Просто чтобы не сойти с ума. И тут в кухне весело, настойчиво, почти издевательски зазвенел таймер духовки. Пицца была готова. Звонок был таким жизнеутверждающим, таким бытовым и настоящим, что он вырвал Аню из пучины горя. Она резко вытерла глаза рукавом свитера, смахнула последние слезы. «Хватит. Нельзя, — строго сказала она себе вслух. — Не сейчас». Аня встала, потянулась, чувствуя, как тяжелые волосы тянут голову назад. Распустила узел, на секунду дав шее отдохнуть, и быстрыми шагами пошла на кухню. Там пахло раем. Она надела пеструю прихватку-варежку, открыла дверцу духовки. Оттуда пышнуло жаром и ароматом расплавленного сыра, карамелизированной груши и хрустящего теста. Пицца была идеальна — золотистая, пузырящаяся. Аня вынула ее, поставила на решетку, дала минуту постоять. Потом большим ножом разрезала на аккуратные треугольники. «Все правильно, — подумала Аня, глядя на дымящуюся пиццу. — Мама придет замерзшая, уставшая. А я тут с горяченькой пиццей «груша и сыр», ее любимой. Надо маму поддерживать, заботиться». Это была ее маленькая победа над хаосом и болью. Создание уюта здесь и сейчас. Единственное, что она могла сделать. Аня посмотрела на свои руки — обычные, с коротко подстриженными ногтями без лака. Потом на свое отражение в темном окне. Среднего роста, стройная, но не худышка. Лицо… Нормальное лицо. Мама говорила — милое. Сине-голубые глаза, которые в пасмурную погоду казались просто серыми, а на солнце вспыхивали цветом летнего неба. И волосы. Ее главная, хоть и обременительная иногда, гордость. Темно-русые, от природы волнистые, они были такой длины, что, если их не заплетать в тугую косу, доставали почти до колен. Отличница с косой до попы — вот ее нехитрая роль в университетской жизни. И ее это, в общем-то, устраивало. Раздался звонок в дверь. Аня вздрогнула, потом спохватилась — мама никогда не звонила, у нее был ключ. Осторожно подойдя к двери, она взглянула в глазок. На площадке никого не было. Видимо, кто-то ошибся этажом. Она вернулась на кухню, и тут ее взгляд упал на висевшее в прихожей старое фото. Папа, молодой, улыбающийся, обнимал ее, десятилетнюю, с двумя такими же длинными, как сейчас, косичками. Он учил ее справедливости. Говорил, что закон — это не сухие буквы, а инструмент для защиты слабого. Что благородство — в силе, обузданной разумом. И в этот момент на лестничной клетке щелкнул замок, заскрипела дверь. Аня замерла, слушая знакомые звуки: стук каблуков, шуршание снимаемого пальто, вздох облегчения. Все тревоги и печали дня заслонила простая, теплая реальность домашнего вечера. Как и у всех детей, больших и маленьких, ожидающих возвращения родителей с работы, сердце Ани забилось быстро и радостно. Мама вернулась.