Часть 2

Боль вернулась к Якову на рассвете, как и всегда, когда казалось, что эта ночь будет милостивой. Она подкралась не внезапно, а медленно, нарастая из глубины таза и сросшегося с металлом позвоночника. Сначала — тупое, давящее нытье, будто кто-то тяжелый и горячий, словно домовой, сел ему на поясницу. Потом жжение, как будто по ногам, которые в такие моменты почти не чувствовали прикосновений, пропустили ток. Левая рука с парезом, прижатая к груди, не болела сама по себе, но отзывалась на спазм в спине жутким, сводящим судорогой напряжением неловких пальцев. Яков лежал неподвижно, глядя в потолок. Шевелиться было нельзя. Любое движение — микроповорот головы, попытка перевести дыхание глубже — было катализатором, подливающим масла в этот внутренний огонь. Он ждал. Отсчитывал время. Достаточно ли часов прошло с последней таблетки? Нет, еще двадцать минут. Двадцать минут ада. Холодильник на кухне был не для еды. Там, за дверцей с запотевшим стеклом, лежало спасение. Коробки, блистеры, флаконы. Дорогие швейцарские противовоспалительные, часть из которых доставал благотворительный фонд. Сильные ненаркотические анальгетики, на которые он подписывал кипу бумаг. Миорелаксанты, от которых тупел не только спазм, но и его некогда выдающийся мозг. Он их ненавидел. Ненавидел эту химическую зависимость, эту ежедневную слабость перед собственным телом. Яков избегал опиатов, как черт ладана. Видел, во что они превращают людей в клинике. Полную капитуляцию, распад личности. Он предпочитал боль. Предпочитал вот это вот лежание в неподвижности, пока волны страдания накатывали одна за другой. По крайней мере, так он оставался собой. Мужчиной. Пусть сломанным, но собой. Хотя иногда, как сейчас, и эта гордость казалась идиотским, совершенно бессмысленным упрямством. Мысли, чтобы отвлечься, пошли по опасному пути — к Нине. К бывшей жене. Красивой, живой, обожавшей вечеринки, путешествия, энергию большого города. Она продержалась год после аварии. Полгода на больницы и реабилитацию, полная надежды. Еще полгода на попытки создать «новую нормальность» — чтение книг вслух, просмотр сериалов, разговоры вполголоса в его полутемной комнате. А потом… Потом был тот разговор. Она сидела на краю его кровати, где сейчас лежала лишь кошка, и смотрела не на него, а куда-то мимо. —Я больше не могу, Якоб, — сказала она тихо, без истерики. — Прошел уже год. Год, понимаешь? Я не могу без… без близости. Без жизни. Я задыхаюсь. Штольман молчал.Что он мог сказать? Предложить свою скрюченную, негодную плоть, которая причиняла боль даже ему самому? Унизиться? —Есть варианты, — продолжила Нина, все так же ровно, будто обсуждала ремонт. — Я могу найти кого-то. На стороне. Без эмоций, чисто физически. Или… или мы расстаемся. Делим имущество. Штольман помнил, как в его голове, затуманенной тогда постоянной болью, пронеслась холодная, ясная мысль: «Это милостыня». Не злоба, не предательство, а отчаянная попытка женщины выжить в атмосфере его личного ада. Яков не стал спорить, умолять, устраивать сцен. Он просто кивнул. —Давай развод, — сказал Штольман. Голос был хриплым, как сейчас. — Не мучай себя. И не унижай меня любовниками. Уходи. Он ни разу не пожалел. Потому что жалел ее. Потому что понимал. Его мир сузился до размеров боли, и тащить в эту тюрьму живого, жаждущего солнца человека было бы куда большей жестокостью. Развод стал последним волевым, почти рыцарским поступком, на который Яков тогда был способен. После него он окончательно захлопнул дверь. Не только для Нины. Для всех. Нина не навестила ни разу. Она даже не позвонила. Наконец, таймер в голове отсчитал двадцать минут. Штольман, преодолевая волну тошноты от предстоящего движения, медленно, по миллиметру, стал поворачиваться на бок. Каждый позвонок скрипел и жаловался. Он спустил ноги с кровати, уперся здоровой правой рукой в матрас, нащупал трость. Подъем был маленьким подвигом. Когда Яков, наконец, стоял, опираясь на трость, с мокрым от пота лбом, мир на секунду поплыл перед глазами. Боль, разбуженная движением, заурчала внутри с новой силой. Он заковылял на кухню. Открыл холодильник. Холодный воздух пахнул лекарствами и пустотой. Он достал таблетку, запил ее прямо у раковины водой из-под крана, глотнув стоя, чтобы лишний раз не садиться. Потом остался там, прислонившись к столешнице, и смотрел в окно на просыпающийся двор. Его крепость, его наблюдательный пост. Жизнь, если боль отступала, была вполне сносной. Особенно если чертова массажистка не прогуливала. Пенсия по инвалидности, доход от родительской «двушки» в спальном районе, которую он сдавал через агентство, старые гонорары за учебники — этих денег хватало на оплату коммуналки, еду (в основном доставку), лекарства и даже на книги, которые он теперь почти не читал. Яков не был нищим. Он был затворником, добровольным узником собственного тела. Он мог бы, наверное, нанять сиделку. Но не хотел. Не хотел чужих глаз, полных либо отвращения, либо профессионального равнодушия. Он стоял у окна, ожидая, когда химия сделает свое дело. Снаружи была поздняя осень. Оставшиеся редкие желтые листья, серое небо, женщины с детьми, спешащие в садик. Чужая, кипящая жизнью планета. Он отслеживал привычные паттерны: почтальон появится через сорок минут, соседка с таксой выйдет в семь тридцать. Это давало иллюзию жизни. Иллюзию того, что он все еще аналитик, все еще ученый, наблюдающий за миром, а не заживо погребенный в ней осколок. Боль начала отступать. Не уходить, нет. Она отползала в дальний угол сознания, превращаясь из неистового зверя в сонного, но бдительного сторожа. Сейчас можно будет дойти до кресла. Может быть, даже включить телевизор, чтобы заполнить тишину чужими голосами. Сегодня был один из плохих дней. Но день только начинался. А впереди была вечность таких же дней. ——— Вечером в квартире пахло свежеиспеченной пиццей и домашним уютом, который Аня с матерью научились создавать вопреки всему. Мария Тимофеевна вернулась с работы поздно, но не усталой, а скорее — вымотанной и одновременно одухотворенной. Она сбросила пальто, небрежно повесив его на стул, и тут же начала рассказывать, даже не присев. — Представляешь, Анечка, сегодня победа! — Ее глаза, такие же сине-голубые, как у дочери, но с сеточкой усталых морщинок, светились. — Мальчик, четырнадцать лет, ДЦП, тяжелый случай. Мы два месяца бились, собирали документы, выбивали квоты, искали производителя… И сегодня пришла его коляска! Активная, с электроприводом, на которой он сам сможет ездить. Ты бы видела его лицо… Аня слушала, расставляя на столе тарелки. Она видела это выражение у матери все чаще. Это была та же энергия, что когда-то жила в отце, когда он возвращался с удачного заседания — не гордость, а глубокое, теплое удовлетворение от правильно сделанного дела. От восстановленной, пусть и в малом, справедливости. Это чувство стало для матери воздухом, позволившим выжить после потери. За ужином мама, наконец, присела и с аппетитом принялась за свой кусочек пиццы с грушей и дорблю. Рассказ плавно перетек в будничные дела фонда: недостаток волонтеров, бесконечные отчеты, глупая бюрократия. Аня кивала, подливая маме чай. И тут, будто между делом, Мария Тимофеевна поставила чашку и потянулась к своей рабочей сумке, стоявшей у ножки стула. — Кстати, Ань, ты же завтра днем свободна? Пара с утра и все? — Ну, да, — насторожилась Аня. — Хотела в библиотеку съездить, книгу одну сложную начать читать… — Библиотека подождет, — мягко, но уверенно перебила мать. Она достала из сумки аккуратный, празднично упакованный подарочный набор в крафтовой бумаге с логотипом фонда. Поставила его на стол. — Мне очень нужна помощь. Завтра у меня выезд в детский приют в области, я вернусь только к ночи. Она не произнесла имени. Просто повернула посылку к дочери этикеткой вверх. Аня машинально скользнула по ней взглядом: адресом был их же дом, квартира на пятнадцать этажей выше. Имя задержалось в сознании на долю секунды, но не прочиталось — помешала мамина речь. — Это наш подшефный. Мужчина, инвалид. Очень сложная ситуация. Нужно просто отнести, позвонить, вручить от фонда. Конфеты там, хороший чай и его заказанные лекарства. Из-за санкций два месяца ждали. Пусть порадуется хоть немного. — Мам, я… — Аня начала отнекиваться, мысленно представляя неловкий разговор с незнакомым, вероятно, угрюмым человеком. — Я не очень умею… — Анечка, послушай, — голос Марии Тимофеевна стал серьезным, но не строгим — устало-просящим. — Людей в фонде не хватает катастрофически. Он, кстати, через нас заказывал социальную уборку на этой неделе. Волонтер, который должен был ехать, заболел. Ты можешь не просто сунуть пакет в дверь. Позвони, объясни, что от фонда. Зайди, помоги по дому хотя бы минимально. Час времени. Протри пыль, помой посуду, если есть. Ему это реально нужно. Просто сил нет ни у кого доехать. Аня видела, как мама с надеждой смотрит на нее. Видела ту самую, неподдельную усталость в уголках ее глаз, которую не скрыть. Отказать, сославшись на книгу, было бы мелко и эгоистично. — Ладно, — вздохнула Аня. — Отнесу и… помогу, если пустит. — Спасибо, родная, — лицо матери смягчилось. — Только будь готова, характер у него… непростой. Не принимай близко к сердцу, если что-то резко скажет. Он много пережил. Тяжелая авария, долгое лечение. Говорят, раньше был очень известным в своей сфере. А сейчас… просто несчастный, измученный человек. Ему важна не столько уборка, сколько хоть какое-то человеческое присутствие. Чтобы не забыл, что он не один. Аня кивнула, уже мысленно готовясь к неловкой миссии. Она отнесла посылку к себе в комнату, поставила на письменный стол, рядом с той самой, еще не начатой толстой книгой в синем переплете. Прошел час. Аня помыла посуду, мама ушла досматривать сериал, в квартире воцарилась тихая, вечерняя благодать. Аня села за стол, собираясь наконец-то открыть «Институции». Рука потянулась к книге, но взгляд упал на лежащую рядом посылку. Белая этикетка, распечатанный крупно адрес и имя: «Штольман Яков Платонович». Мозг прочитал фамилию, и что-то внутри дрогнуло, замерло. Штольман. Яков. Яков Платонович. Она медленно перевела взгляд на корешок книги.«Штольман Я.П.» Совпадение?В одном городе, в одном доме? Сердце вдруг забилось с необъяснимой силой, не от страха, а от щекочущего нервы предвкушения. Оно замерло, пропустив удар, а потом застучало чаще. Она взяла книгу в руки, затем посылку. Сравнивала фамилии. «Штольман». Это была не такая уж распространенная фамилия. Имя «Яков» тоже. «Не может быть, — думала она. — Профессор, автор учебников… живет здесь, на десяток этажей выше? В статусе подшефного фонда? Инвалид?» Она вспомнила фото — молодой, строгий, красивый мужчина с пронзительным взглядом. Вспомнила слова мамы: «…раньше был очень известным в своей сфере». Трепет смешался с жгучим любопытством. Кто он теперь? Что с ним случилось? Почему он… здесь? Аня аккуратно поставила посылку на место, как будто это был не набор с чаем, а артефакт. Завтра она увидит его. Не фотографию, а живого человека. Автора этой непонятной, величественной книги. Мысль была одновременно пугающей и невероятно волнующей. Она попыталась вернуться к своим записям, к плану на завтра, но мысли упрямо крутились вокруг загадки по имени Яков Штольман. Она ловила себя на том, что представляет, как постучит в его дверь. Каким он окажется? Сумеречным, злым стариком? Или в нем все еще будет виден тот самый профессор? Тревога от встречи с незнакомцем трансформировалась в нечто иное — в азарт исследователя, нашедшего неожиданную связь. Она шла не просто выполнять поручение мамы. Она шла на встречу с Историей. С историей, которая написала книгу, лежащую на ее столе, и которая теперь, возможно, была сломана и жила практически за стенкой. Перед сном она еще раз открыла «Институции», на первую страницу. Сложные фразы уже не казались ей просто набором терминов. Теперь за ними стоял человек. Возможно, тот самый, чью посылку она завтра отнесет. И от этого слова на странице будто наполнялись новым, скрытым смыслом. Она гадала, понимал ли Яков Платонович, когда писал это, что однажды его книга попадет в руки девушки, живущей этажом ниже, и приведет ее к его порогу. С этой странной, почти мистической мыслью она выключила свет. Завтрашний день из рутинного превратился в маленькое, личное приключение. И она, сама того не зная, уже переступила невидимую черту, которая отделяла ее прежнюю, размеренную жизнь от чего-то совершенно иного.