Часть 5

Было шесть утра, еще темно. В квартире Якова горел лишь один светильник в прихожей. Мужчина был уже одет — в темные, свободные штаны и толстый свитер, из которого болтался рукав с левой слабой и малоподвижной рукой. Сегодня был день процедуры. Штольман ненавидел эти поездки. Но ненавидел чуть меньше, чем жить в постоянном аду без них. Раз в две недели — блокада. Укол в эпидуральное пространство, коктейль из гормонов и анестетиков прямо к корешкам воспаленных нервов. Не панацея, но на пять-семь дней дававший призрачное, драгоценное облегчение. Он соглашался на это только в частной клинике, где не было очередей из страждущих и можно было сохранить остатки достоинства. Ключевое слово — «можно было». Чтобы добраться до этой клиники, нужно было пройти личный ад — спуск с двадцать второго этажа и выход по ступенькам первого этажа. Яков посмотрел на часы. Сейчас должен подъехать Андрей. Единственный человек из прошлой жизни, который не сломался под грузом его беды и не растворился в неловкости. Товарищ по срочной службе, теперь — владелец автосервиса. Грубый, прямой, как таран, и абсолютно надежный. Он приезжал в шесть, помогал спуститься, отвозил, ждал, привозил обратно. Яков платил ему только за бензин. Андрей злился, если он пытался предложить больше. Ровно в шесть ноль-ноль в домофон тихо бухнул сигнал — условный знак. Яков, уже стоявший у двери с тростью, нажал кнопку открывания подъезда, взял небольшую сумку с документами и таблетками «на всякий случай» и потихоньку вышел на площадку. Лифт был внизу. Нужно было ждать. Он стоял, прислонившись к стене, стараясь дышать ровно, экономя силы. Шаги на лестнице — быстрые, тяжелые, с этажа ниже. Из-за поворота появился Андрей — крупный, лысеющий, в рабочей куртке с запахом машинного масла и морозного утра. — Этажом ошибся. Ну что, командир, двинули? — буркнул он вместо приветствия, одним взглядом оценивая состояние Якова. — На вид еще ничего, не валишься. — Не валюсь, — хрипло согласился Яков. Лифт приехал. Андрей зашел первым, подставил плечо. Яков, стиснув зубы, переступил порог, оперся на него и на стену. Двери закрылись. Медленное, тягучее движение вниз. Молчание. Потом Андрей, не глядя на него, сказал: — Опять в своей берлоге сидел все две недели? Ни черта не меняется. Затворником стал, Яшка. Это хуже, чем твои переломы. — Не учи, — отрезал Яков, но без злости. Это был их ритуал. — Учу. Потому что вижу. Человек без социума и без дела — не человек. Это зверь раненый. Тебе бы хоть на балкон выйти, воздухом подышать. Или по телеку посмотреть что-то веселое. А ты в четырех стенах киснешь. — У меня свой воздух. И своя программа, — усмехнулся Яков беззвучно. Лифт достиг первого этажа. Самое сложное. От лифта до улицы — несколько метров по холлу, три невысокие ступеньки у выхода и скользкое, высокое, уже подернутое утренним инеем крыльцо. Андрей шел рядом, не помогая, пока помощь не требовалась, но готовый в любой момент подхватить. Яков двигался медленно, концентрируясь на каждом шаге, его лицо побледнело от боли и напряжения. Они миновали ряды первых почтовых ящиков. И тут Яков замер. У почтовых ящиков первых этажей стояла женщина. Немолодая, в длинном, не по сезону очень тяжелом пальто и платке. Она что-то быстро, воровскими движениями, засовывала в щель ящика. Не письмо, а какую-то бумажку. Или, может, доставала? Ее движения были нервными, лихорадочными. Яков, отвлеченный от собственной боли, нахмурился. Его юридическое, аналитическое прошлое на мгновение вырвалось на поверхность сквозь туман ежедневного страдания. Вскрытие чужих почтовых ящиков — статья. Мелкая, но статья. — Эй, гражданка! — его голос, хриплый и негромкий, прозвучал в тишине холла как выстрел. Женщина вздрогнула и резко обернулась. У нее было некрасивое, осунувшееся лицо с мелкими, злыми глазками. Раиса. Но Яков, конечно, этого не знал. Он видел просто подозрительную личность. — Вы что там делаете? Это чужие ящики, — сказал он, делая шаг вперед, опираясь на трость. Стоящий рядом Андрей насторожился. — А вам какое дело? — сипло огрызнулась женщина, загораживая ящик телом. — Я… возвращаю. Мальчишки тут почту раскидали, вот кладу обратно, чтобы люди не потеряли. Ее объяснение было нарочито слабым. Взгляд бегал, не задерживаясь на них, скользил по лицу Якова, по его трости, и во взгляде мелькнуло что-то тяжелое, запоминающее. Не страх, а скорее… оценивающая злоба. — Бумаги, опущенные в почтовый ящик, являются объектом тайны связи, — автоматически, сухим тоном лектора произнес Яков. Он не мог удержаться. Это был островок его прежней компетенции в море беспомощности. — Их изъятие — правонарушение. На вас уже смотрит камера, — он кивнул на потолок, где и вправду висел маленький купол. Камера была сломана полгода, но она этого не знала. Лицо женщины исказилось. Она поджала губы. — Вы бы за собой смотрели, инвалид, — прошипела она с неожиданной, личной ненавистью. — А не за чужими ящиками. Мало вам своих проблем? Эта фраза, брошенная в спину его немощи, обожгла. Но прежде чем Штольман успел что-то ответить, вперед шагнул Андрей. Его мощная фигура нависла между ними. — Извините, женщина, — сказал он громко, жестко, глядя прямо на Раису. Его тон не оставлял сомнений: разговор окончен. — Человек нездоров, переживает. Идите своей дорогой. И больше не лезьте в чужие ящики, а то правоохранительные органы позовем, разберемся. Раиса бросила на них последний, полный ненависти взгляд, сунула что-то в карман и, шмыгнув, выскользнула в дверь подъезда, растворяясь в предрассветной мгле. Яков стоял, тяжело дыша. Не от физической нагрузки, а от вспышки адреналина и горечи. —Ну и характер, — проворчал Андрей, беря его под локоть. — Пошли, командир, заждались уже нас. И брось ты, право… Как будто своих дел мало. Пусть себе ворует квитанции, не велика потеря. — Принцип, — сквозь зубы процедил Яков, позволяя другу вести себя к выходу. Но внутри все клокотало. «Инвалид. Посмотрела на трость и выстрелила в самое больное. Кто она такая? Просто нервная соседка? Или…» Но боль, необходимость сосредоточиться на ступеньках, заглушила этот тревожный звонок. Он отогнал мысль. У него и так полно реальных проблем. Какая-то психованная бабка у почтовых ящиков была последним, о чем он хотел думать. Штольман не знал, что только что вступил в словесную перепалку с Раисой Липской. Не знал, что ее «мальчишки» — это она сама, вскрывавшая ящики вчера. И уж точно не мог предположить, что ее ненависть к нему была не случайной, а меткой и целенаправленной. Она увидела того, кто живет в одном доме с объектами. Увидела слабое, уязвимое звено. И отметила его про себя. ——— Два дня после первого визита Аня прожила в странном, нервном ожидании. Слова Якова Платоновича о книге «она вам не по возрасту» звенели в ушах навязчивой, неразрешимой мелодией. Она пыталась вернуться к обычной жизни: лекции, библиотека, вечерние разговоры с мамой. Но привычный быт дал трещину. Очередным тревожным звонком стала почта. Вернувшись домой в один из этих дней, Аня обнаружила, что их почтовый ящик внизу был вскрыт. Не взломан грубо, а аккуратно вскрыт. Ничего не пропало — лежали квитанции за коммуналку, письмо из налоговой, рекламные листовки. Но конверты были вскрыты, а затем их содержимое сложено обратно с небрежной, почти демонстративной неаккуратностью. Мама, увидев это, лишь махнула рукой: «Ох, опять эти хулиганы с верхних этажей, наверное. Или почтальон любопытный. Ничего страшного». Но Ане стало не по себе. Это чувство вторжения, легкое и необъяснимое, совпало с ощущением от визита к Якову. Мир перестал быть предсказуемым. И все же мысль о недавнем знакомстве не отпускала. Аня видела изможденное лицо Якова Платоновича, слышала хриплый голос, чувствовала запах одиночества в его квартире. И видела книгу на своем столе. Автор и тень — они не сходились в одну точку. И это диссонанс требовал разрешения. Совесть требовала вмешаться и покончить с несправедливостью. Утром третьего дня она подошла к маме, которая собиралась на работу. —Мам, насчет того подшефного… Штольмана. Ты говорила, у вас не хватает людей? —Да, золотко, беда полная, — вздохнула Мария Тимофеевна, завязывая шарф. — Волонтер его, кажется, окончательно отказался — далеко ездить, сложный пациент. А заявка на уборку у него еженедельная. Опять висеть будет. —Я могу взять его, — быстро сказала Аня, стараясь, чтобы голос звучал деловито. — На постоянку. Как дежурство. Мне не сложно, я же рядом живу. Мама посмотрела на нее с удивлением и теплой благодарностью. —Ты уверена, Анечка? Он же… непростой человек. Впрочем, кто в нашем деле простой. — Я справлюсь, — кивнула Аня, больше убеждая себя. Это был не просто порыв милосердия. Это была миссия. Попытка расшифровать загадку. Через час она уже стояла на знакомой лестничной площадке. В руках — не праздничный набор, а просто квадратный пакет с парой новых губок и своим фартуком. Она глубоко вдохнула и нажала звонок. Ждать пришлось дольше, чем в прошлый раз. Потом за дверью послышалось шарканье, недовольное бормотание. Дверь открылась на цепочку, затем — полностью. Яков Платонович выглядел еще более раздраженным, чем тогда. Лицо было бледным, с сероватым оттенком, глаза ввалились. Он явно ждал кого-то другого. Массажистку — единственную, чьи руки, грубые и знающие, хоть как-то умели пробиться сквозь броню его спазмов и на пару часов дать передышку. Но эта стерва снова взвинтила цену, а сегодня, скорее всего, и вовсе не приедет — далеко, лень. Его мир сузился до ожидания этого визита, и теперь это ожидание превращалось в горькую уверенность в очередном равнодушии. Блокада в этот раз прошла неудачно. Не подействовала. И вместо массажистки — она. Девчонка с этажа ниже. Яков знал, что она живет здесь. Видел из окна. Стоит теперь, с тем же ясным, ненужным ему взглядом. Он даже не поздоровался. Его взгляд, острый и усталый, пронзил ее. —Зачем пришла? — спросил он прямо и раздраженно, без предисловий, будто отрезая себе все возможные пути к отступлению. Сейчас она развернется и уйдет. Аня сглотнула. Она была готова к грубости, но не к такому ледяному, почти враждебному прямому вопросу. —Я… я живу на четвертом этаже. В этом же подъезде, — начала она, чувствуя, как глупо это звучит. — Я хочу… помогать. Работать на постоянной основе, если можно. —Зачем тебе это? — Штольман не отводил взгляда. Его вопрос висел в воздухе, требуя не формального, а истинного ответа. Он ждал лжи про «доброе сердце» или долг перед фондом или обществом. И Аня, пойманная этим прожигающим взглядом, не посмела и смогла солгать. Она опустила глаза, потом снова подняла их. — Потому что я могу, — выдохнула Аня. И в ее голосе прозвучала неуверенность, признание собственной странности даже для себя самой. — Я взяла вас… то есть, ваше направление. У мамы на работе. Как дежурство. Она ждала очередной колкости, хлопнувшей двери. Но Яков не двинулся. Он смотрел на нее, эту настырную, неотвязную девочку, которая два дня назад сбежала, оглушенная его словами, а теперь вернулась. Не с коробкой благотворительной помощи, а с тряпками в пакете. С выражением упрямой решимости на лице, смешанной с детской неуверенностью. В ней не было профессионального равнодушия массажистки или усталой жалости соцработника. Была какая-то дурацкая, искренняя настойчивость. «Черт возьми. Новая знакомая. И какая настырная. “Потому что могу”. Идиотская мотивация. Но… честная. У фондовских таких не бывает», — промелькнуло у него в голове. А главное — у него физически не было сил спорить. Боль, которую сегодня должна была усмирить массажистка, уже начинала раскачивать маятник в сторону очередного приступа. Мысли путались. И эта девочка… она хотя бы сварила тот суп. Он его разогревал. Суп был довольно съедобным. Штольман тяжело вздохнул, звук вышел сдавленным, полным капитуляции. — Проходи, раз на подработку, — буркнул он и, развернувшись, заковылял в сторону кухни, оставив дверь открытой. Аня, едва веря своему успеху, переступила порог. Запах было знаком — лекарства, пыль, но теперь и слабый, едва уловимый отзвук жизни. Яков, добравшись до кухни, ткнул пальцем в сторону стола. —Деньги. В верхнем ящике. За работу. И на продукты, если нужно будет что-то купить. Бери, что положено, без стеснения. Я не нищий. Его тон был по-прежнему отстраненным, деловым. Штольман как будто заключал сделку: ты работаешь, я плачу, никаких сантиментов. Это, как ни странно, успокоило Аню. Так было понятнее. Потом он двинулся к своей комнате, но на полпути остановился, не оборачиваясь. — Если придет массажистка… откроешь. Хотя она, — он язвительно хмыкнул, — вряд ли придет. И скрылся за дверью, закрыв ее не до конца. Аня осталась одна в тихой квартире. На этот раз без ощущения, что она ворвалась в чужую крепость. На этот раз ее впустили. Пусть нехотя, пусть с условиями, но впустили. Она подошла к кухонному столу, осторожно открыла ящик. Там лежала аккуратная пачка купюр, не огромная, но вполне приличная. Рядом — список с номерами телефонов (врач, аптека, управляющая компания) и несколько визиток, в том числе с именем «Людмила Семеновна» и пометкой «лечебный массаж». Аня нехотя взяла деньги, отложив ровно ту сумму, которую мама называла как ставку для соцработника на час. Купит что-то из продуктов. Остальное оставила на месте. Потом сняла кофточку, надела на футболку фартук и огляделась. Кухня все еще сияла чистотой после ее прошлого набега. Грязной посуды немного, но она была. Значит, Яков Платонович хоть как-то этим всем добром пользовался. «Массажистка, — подумала Аня. — Значит, проблема именно в мышцах, в спазмах». Она вспомнила, как напряжено и неестественно он держал плечо, как скованно двигался. Аня вновь принялась не за уборку, а за разведку. Аккуратно, стараясь не шуметь, она проверила запасы: чай, кофе, крупы. Записала в блокнот, что нужно купить молока, яиц, свежих фруктов, хлеб. Ее действия обретали смысл. Она была здесь не случайным гостем, а почти что… сотрудником. Со своей задачей. А из-за приоткрытой двери в комнату доносилось не гул телевизора, а тишина. Напряженная, полная ожидания. Ожидания призрачной массажистки. Или, возможно, уже чего-то другого.