Часть 4

Дверь в комнату Якова Платоновича мягко захлопнулась, оставив Аню одну в прихожей. Тишина, последовавшая за его уходом, была плотной, почти осязаемой. Аня перевела дух и, наконец, осмотрелась. Из прихожей она шагнула в гостиную. Комната была просторной, с высокими потолками, и от этого казалась еще более пустынной и мрачной. Полутьма: шторы были задернуты, пропуская лишь узкие полосы сумеречного света, в которых кружилась пыль. Воздух был специфическим — спиртовый запах салфеток и лекарств перебивался более глубокими нотами: застоявшейся пылью из книжных шкафов, на радиаторах и того самого, непередаваемого запаха одиночества. Он въелся в обои, в ткань дивана, в ковер. Это был запах времени, потраченного на ожидание не улучшения, а просто конца дня. Центром вселенной здесь явно был массивный письменный стол у окна. Он был завален хаотичными стопками бумаг, папок, открытых книг. Пустые кружки стояли тут и там, как памятники прерванным болезнью мыслям. Рядом с креслом лежала брошенная трость. Компьютер был выключен и тоже покрыт пылью. Весь этот кабинет, некогда, должно быть, кипевший интеллектуальной жизнью ученого, теперь походил на законсервированный архив собственной ненужности. «Убраться. Час. Сейчас эта девочка будет шуршать тряпками, грохотать посудой. Спрашивать ерунду. Нарушит тишину. Будет пахнуть химией. У меня голова заболит. Прекрасно. Просто великолепно. Лучше бы взял проклятый пакет и захлопнул дверь у нее перед носом», — думал Яков, лежа на кровати в спальне и уставившись в потолок. Телевизор он включил для вида, на минимальной громкости. Новости бубнили что-то о курсах валют. Яков не слушал. Он прислушивался. К звукам в его квартире. Аня, стараясь дышать и шагать как можно тише, словно в библиотеке, прошла на кухню. Картина там была чуть живее, но не менее удручающей. Дорогая встраиваемая техника, но плита покрыта застывшими брызгами чего-то, что готовили, вероятно, неделю назад. В раковине — не гора, но достаточно грязной посуды: тарелки, чашки, сковорода. Холодильник, открыв его, она осмотрела с почти профессиональным интересом сиделки. Там не было признаков голода. Была недешевая еда, купленная, видимо, с расчетом на долгое хранение или доставленная сервисом: сыры в вакуумной упаковке, хорошая ветчина, йогурты, овощи. Все почти нетронутое. «Просто нет аппетита», — поняла Аня. Еда как необходимость, а не удовольствие. Ее охватило странное, почти материнское чувство. Жажда навести порядок в этом запустении, внести хоть крупицу уюта, стала физической потребностью. Аня скинула джемпер, закатала рукава рубашки и бросилась в бой. Сначала — посуда. Горячая вода, пена. Звон тарелок, который она старалась сделать как можно тише. Потом — плита. Аня отдраивала ее с упорством, которого хватило бы на генеральную уборку всей квартиры. Смахнула пыль с полок, протерла стол. Кухня засверкала еще влажным, непривычным блеском. Это был оазис чистоты в царстве уныния. Пока Анна работала, ее мозг анализировал. Книги в гостиной — юридические, исторические, на нескольких языках, больше на немецком. Дорогая мебель, но старая, солидная. Человек жил до. Жил хорошо, умно, с достатком. А теперь… этот холодильник с нетронутыми продуктами. Этот запах. «Шуршит. Моет. Как мышка. Наверное, сейчас с ужасом разглядывает мои таблетки в шкафчике. Считает пустые упаковки. Жалеет. Обязательно пожалеет. И сварит свой благотворительный супчик, от которого будет пахнуть детством и навязчивой заботой. Я это ненавижу. Ненавижу эту сладкую, липкую доброту, которой пытаются замазать пропасть. Лучше бы оставила все как есть. Грязь и боль — они хоть честные», — метались в голове Якова циничные, измученные болью мысли. Он пытался сосредоточиться на голосе диктора, но ловил себя на том, что замер, услышав, как на кухне зашипел газ. Девчонка решила готовить. Конечно, решила. Аня, тем временем, нашла лапшу, морковь, картошку, лук, замороженную куриную ножку. Решила сварить простой, но наваристый суп. Ее движения были механическими, знакомыми до боли: нарезать, обжарить, залить водой. Но за этим стояла не просто обязанность. Это была попытка диалога. Немой, через еду, попытка сказать: «Смотри, я могу привнести сюда жизнь. Простую, горячую, питательную. Хочешь?» Аромат жареного лука и курицы начал медленно вытеснять аптечную стерильность и печаль. Это был самый человеческий запах из всех возможных. Аня поставила суп томиться на маленький огонь и, вытерев руки, на цыпочках вернулась в гостиную. Она не могла удержаться. Аня подошла к книжным шкафам. Книги по римскому праву, византийскому законодательству, средневековым кодексам. Тома на латыни, на немецком. И его собственные — «Штольман Я.П.». Она провела пальцем по корешку одной из них. «Он здесь. Живой. За той дверью». Из-за двери доносился все тот же приглушенный гул телевизора. Никаких других звуков. Ни шагов, ни кашля. Как будто там никого не было. Час истек. Суп был готов. Аня разлила его в небольшие контейнеры, которые нашла в шкафу, оставив остальное в кастрюльке на выключенной плите. На ярком желтом листочке для записей, лежавшем на столе, она вывела: «Суп на плите. Контейнеры для удобства. Разогреть. Аня». Поставила записку рядом в холодильник. Теперь нужно было уходить. Миссия выполнена. Но в груди было тяжело, будто она что-то не доделала. Что-то главное. Аня подошла к двери в комнату. Стучала еле слышно, костяшками пальцев. —Войдите, — раздался за дверью хриплый голос, но она не вошла. —Я все, — сказала она в щель. — Можно я… пойду? Послышались шаги, тяжелые, неуверенные. Дверь открылась. Яков Платонович стоял на пороге. Он выглядел не просто усталым; он казался выжатым, опустошенным. Час лежания, казалось, не принес отдыха, а лишь глубже вогнал в то состояние отрешенности, в котором она его застала. Его серо-голубые стальные глаза были тусклыми. — Хорошо, — просто сказал он и сделал шаг в сторону, давая ей пройти к выходу. Аня кивнула, прошла в прихожую, надела ботинки и куртку. Ее рука уже тянулась к ручке двери, когда внутри что-то перевернулось. Любопытство, трепет, накопленные за этот час, пересилили страх и неловкость. Она резко обернулась. Штольман все еще стоял в проеме гостиной, опираясь на косяк, наблюдая за ее уходом. — Извините… — ее голос дрогнул, звучал тоньше, чем хотелось. Аня видела, как его брови чуть поползли вверх. — Вы не тот Штольман, который написал учебник по римскому праву? «Институции»? Наступила тишина. Гул телевизора из комнаты вдруг стал очень громким. Яков смотрел на нее. Долго. Его взгляд, до этого пустой, стал фокусироваться. Он скользнул по ее лицу, по ее горящим щекам, по искреннему, почти детскому ожиданию в ее сине-голубых глазах. В глубине его собственных глаз что-то шевельнулось — вспышка, искра. Не радость. Скорее, призрак былой гордости, мгновенно узнанный и тут же задавленный на корню. Горечь, густая и черная, затопила это проблеск. «Так. Значит, не просто волонтер. Любопытствующая студентка. Нашла книжку. Прибежала посмотреть на диковинку — автора в скорлупе инвалидности. «Ах, это вы написали? Как мило! И как грустно, что вы теперь такой!» Сейчас начнет лепетать что-то о «глубоком восхищении». Прекрасно. Просто великолепный финал этого кошмарного дня». — Да, — прохрипел Яков наконец. Звук вышел сухим, как осенний лист под ногой. — Когда-то был им. Ответ был как разрешение. Аня, ободренная, сделала шаг навстречу, забыв о пороге. —Я вчера купила вашу книгу. «Институции». Она… — она искала слово, не «интересная», не «полезная». — Она очень хорошая. Но сложная. Я почти ничего не поняла с первого раза. Аня улыбнулась, смущенно, виновато, как будто признавалась в своей несостоятельности перед учителем. В этой улыбке была такая чистая, незамутненная искренность, что на секунду Яков потерял дар речи. Он увидел не жалость, не любопытство к паралитику, а настоящее, почтительное затруднение ученицы перед неподъемным материалом. Это было так непривычно, так далеко от всего, что он видел последние годы, что его циничная защита дала сбой. И от этого стало еще больнее. Потому что эта девушка с ее «сложной» книгой стояла в его прихожей, пахнущей лекарствами, а он был обломком того человека, который мог эти сложности объяснить. Пропасть между «когда-то был» и «есть сейчас» зияла холодом и отчаянием, как открытая могила. Штольман усмехнулся. Это было сухое, беззвучное движение губ, больше похожее на гримасу боли. — Она вам не по возрасту, — произнес он четко, отчеканивая каждое слово, вкладывая в них всю свою отчужденность, всю боль, все желание, чтобы она наконец ушла и оставила его гнить в покое. — Всего доброго. И, не дожидаясь ответа, Яков мягко, но с непререкаемой окончательностью прикрыл дверь в гостиную. Потом щелкнул замок в его комнате. Аня стояла одна в темной прихожей, оглушенная. В ушах звенело от его фразы. «Не по возрасту». Что это вообще значило? Книга не бывает «не по возрасту»! Она бывает сложной, глубокой, непонятной. Но не по возрасту? В ноздри ударил густой, противоречивый коктейль запахов: едкий дух лекарств, сладковатая пыль и — свежий, горячий, живой аромат куриного супа, который она оставила на кухне. В руках была пустота. Она выполнила поручение, даже перевыполнила. Но чувствовала себя так, будто ее вытолкали в спину. Жгучая неловкость, стыд («навязывалась, надо было просто уйти») смешивались с диким, всепоглощающим любопытством. Кто он на самом деле? Что за авария? Как человек, написавший такую ясную (пусть и сложную) мысль, может превратиться в эту горькую, затворившуюся в себе тень? И что Яков Платонович имел в виду под этими словами? Аня медленно, как во сне, вышла на лестничную клетку, прикрыла за собой входную дверь. Холодный воздух подъезда отрезвил. Она спускалась вниз, в свою квартиру, в свой привычный мир с запахом маминых духов и теплым светом ламп. Но он уже не казался таким уж привычным. Потому что прямо над ее головой, за бетонным перекрытием десятка этажей, жила загадка. Тень профессора. Автор книги, которую она не могла понять. И эта тень только что сказала ей «всего доброго» таким тоном, будто навсегда вычеркивал ее из своей реальности. Аня понимала, что это невозможно. Она уже была вписана в какую-то другую, новую реальность. И назад дороги не было.