Часть 9

Ждал ли Штольман следующей субботы? Сначала да, а потом уже нет, потому что суббота для него так и не наступила. Между вторником и днём «х» пролегла пропасть трех дней. Хорошие дни, как оказалось, были не линейным прогрессом, а коварной уступкой боли. Она отступала, чтобы собраться с силами и ударить снова, с утроенной яростью, помня каждый час облегчения как личное оскорбление. Началось в среду вечером — знакомое, глубокое нытьё в костях таза, на которое уже не действовали обычные таблетки. К четвергу боль эволюционировала. Она перестала быть просто ощущением; она стала средой, в которой Яков существовал. Густой, тяжёлый, раскалённый свинец, залитый в позвоночник и растекающийся спазматическими волнами в ноги, в рёбра, в основание черепа. Каждое движение, каждый вдох отзывались электрическим разрядом агонии. Он провалялся всю пятницу в полубреду, уставившись в потолок, где трещина складывалась в знакомый, насмешливый узор. Штольман ненавидел эту трещину. Ненавидел потолок. Ненавидел своё тело, которое раз за разом предавало его. Мысли были вязкими и ядовитыми: «Вот он, твой прогресс. Ложь. Всё — ложь. Чай, печенье, лекции. Глупые девичьи фантазии о том, что что-то может измениться. Изменится только в сторону худшего. Всегда в сторону худшего». Массажистка, Людмила Семёновна, была его единственной, отчаянной надеждой в такие дни. Её грубые, сильные руки, не знающие жалости, могли вскрыть этот мышечный панцирь, как консервную банку. Но она была практичной женщиной. У неё была запись, другие клиенты по всему городу. И, как Яков подозревал, она тихо ненавидела эти вызовы к «тяжёлому Штольману», где работа была самой сложной, а оплата — не самой высокой. Она оставляла тут много сил. Он звонил ей утром в четверг, голосом, едва отличимым от хрипа. —Людмила Семёновна… сегодня… очень плохо. —Яков Платонович, милый, я же езжу по графику! — в трубке звучали голоса, гул машин. — У меня сегодня клиенты в Бутово, потом в Митино. Я физически не успею к вам. Завтра, может быть… —Завтра, — перебил Штольман, уже чувствуя, как надежда, тонкая как паутина, рвётся, — мне может быть уже всё равно. Массажистка вздохнула — устало, профессионально. — Потерпите. Попробуйте тёплую грелку. Я заеду, как только смогу. — И положила трубку. Яков отшвырнул телефон. Он лежал. Он ждал. Часы текли как расплавленная смола. Боль была настолько всепоглощающей, что стыд, гордость, желание умереть — всё это становилось абстракциями, замутнёнными единственной реальностью страдания. --- Аня шла к Якову Платоновичу в ту субботу с лёгким сердцем и подготовленным вопросом об устной форме stipulatio. В руке она сжимала новый блокнот и маленький бумажный пакет с ещё тёплыми булочками с корицей. В кармане — ключ. Она уже не думала, использовать ли его; это было частью ритуала. Она вставила ключ, повернула. Замок щёлкнул с привычным, глухим звуком. Тишина в квартире ударила её, как физическая пощёчина. Она замерла в прихожей. Нет телевизора. Нет скрипа кресла. Ничего. Только густое, давящее молчание и тот самый, знакомый, но теперь в разы усиленный запах — лекарств, пота и отчаяния. —Яков Платонович? — тихо позвала Аня. Ответа не было. Сердце упало, превратившись в холодный, тяжёлый камень. Она бросила сумку и блокнот на пол и шагнула в гостиную. Пусто. Дверь в его спальню, всегда прикрытая, сейчас была распахнута настежь. Как приглашение в ад. Или как крик о помощи. Аня подошла к порогу и застыла. Яков Платонович лежал на боку, лицом к стене, поджав колени. Тело было скрючено в неестественной, жуткой позе, будто его сломали и не собрали заново. Он был в одних тёмно-серых трусах. Больше ничего. Его спина, обычно скрытая одеждой, была обнажена, и Аня впервые увидела не человека, а ландшафт боли. Длинный, багровый шрам вдоль позвоночника, похожий на корни дерева. Рельеф мышц, не красивый атлетизм, а бугристая, каменная крепость спазма. Лопатка неестественно выпирала, будто пыталась вырваться из кожи. Каждая мышца была напряжена до дрожи, видной даже на расстоянии. Он был покрыт холодной, липкой испариной, которая блестела в тусклом свете из окна. Яков Платонович не спал. Он существовал где-то на грани сознания, захлёбываясь болью. Стыд? Смущение? У Ани не осталось места для этих чувств. Их вытеснил первобытный, животный ужас и острая, режущая жалость. Не та жалость, которую он ненавидел, а простая человеческая реакция на чужое невыносимое страдание. —Яков Платонович? — её голос сорвался на шёпот. Он не ответил. Только слабо, почти неразборчиво, простонал. Аня подошла к кровати, опустилась на колени на ковёр, чтобы быть с ним на одном уровне. —Что делать? — спросила она, и её голос дрожал. — Чем помочь? Скажите, пожалуйста! Штольман медленно, с титаническим усилием, приоткрыл один глаз. Радужка была мутной, стеклянной от боли. Он смотрел сквозь неё, не видя. —Ни…чем, — выдавил он хрипло, и каждое слово стоило ему пытки. — У…бирайся. Занятие… отменяется. Только… Людмила… Массажистка. Но у неё… много дел. Последняя фраза прозвучала как горчайшая, окончательная констатация предательства всего мира. Аня вскочила. Людмила. Визитка в кухонном ящике. Она побежала, спотыкаясь, сердце колотилось где-то в горле. Руки тряслись, когда она набирала номер. Трубку взяли на пятый гудок. —Алло? — женский голос, деловитый, на фоне дорожного шума. —Людмила Семёновна? Это Аня, я… я помогаю Якову Платоновичу Штольману. Ему очень плохо. Он говорит, только вы можете помочь. Вы не могли бы приехать? —Девочка, я на другом конце Москвы! — в голосе послышалось раздражение. — Я же ему говорила вчера утром... Или позавчера. У меня график. Я не телепортируюсь. —Но Яков Платонович … он не может так! — в голосе Ани прозвучали слёзы. — Он просто лежит… он… —Слушай, — женщина вздохнула, и в её тоне появилась тень усталого сочувствия. — Тёплую грелку ему под поясницу. Только не горячую, тёплую! И… если есть какая мазь разогревающая, с капсаицином или пчелиным ядом. Найди в его аптечке. Если решишься — разотри ему спину. Только не дави на позвонки, боже упаси! По мышцам, вдоль, круговыми движениями. Сними хоть часть спазма. Сам он тебе не даст, ты его уговори. Больше я по телефону ничего не скажу, это не консультация. —Но я не умею! — воскликнула Аня. —А я с первого раза умела? Либо пробуй, либо жди, пока он в обморок не уйдёт от болевого шока. Всё, удачи. Связь прервалась. Аня стояла посреди кухни, давясь паникой. «Либо пробуй». Она нашла в холодильнике пластиковую бутылку, наполнила её тёплой водой, обернула полотенцем. Потом открыла аптечку. Целая полка мазей: «Диклофенак», «Вольтарен», «Капсикам». Она взяла последнюю — «разогревающую». Прочла инструкцию: «Вызывает сильное жжение, гиперемию». Похоже на описание ада. Подходит. С этим арсеналом — бутылкой-грелкой и тюбиком — она вернулась в спальню. Вид Якова Платоновича не изменился. Он даже не пошевелился. —Яков Платонович, — сказала Аня твёрже. — Людмила Семёновна не приедет. Ни сегодня, ни завтра. Она… она сказала, как можно помочь. Можно я попробую? Штольман не ответил. Потом его тело содрогнулось от нового спазма, и он издал звук, среднее между стоном и рычанием. Он повернул голову, и его взгляд, полный бездонной муки и полного самоуничижения, упал на неё. —Если я… умру… сегодня — прохрипел Яков, и в этих словах была не метафора, а реальное желание, — от твоих рук… или от этой боли… так… даже лучше. Делай… что хочешь. Это была не просьба. Это была капитуляция. Разрешение, вырванное у самого дна отчаяния. Аня кивнула, словно приняв приказ. Она аккуратно подложила завёрнутую бутылку под его поясницу, в область, где, как ей казалось, был эпицентр бури. Яков Платонович вздрогнул, но не оттолкнул. Потом Аня вскрыла тюбик. Резкий, химический запах камфоры и перца ударил в нос. Она выдавила немного на ладонь, растерла, согревая. Ладони загорелись. И вот она коснулась его кожи. Это было непохоже ни на что. Кожа была горячей от воспаления и в то же время влажной и холодной от пота. Под пальцами Аня чувствовала не тело, а броню — твёрдые, как сталь, валики спазмированных мышц. Она прикоснулась чуть выше поясницы, и Яков Платонович дёрнулся, застонав. —Простите, — выдохнула Аня испуганно. —Говорил же… делай, что хочешь, — прошипел он сквозь зубы. И Аня начала. Сначала едва касаясь, круговыми движениями, как сказала массажистка. «Вдоль позвоночника. По мышцам». Она не думала о том, что это мужчина. Что Яков Платонович почти обнажён. Что это недопустимо. Аня думала о карте боли, которую ощущала кончиками пальцев. О каменных глыбах, которые нужно сдвинуть. О тигре, которого нужно усыпить, гладя по загривку. Её движения стали увереннее, настойчивее. Она втирала мазь, и жгучее тепло проникало внутрь, смешиваясь с внутренним огнём его боли. Яков Платонович сначала замирал, задерживая дыхание на каждом нажатии, потом начинал дышать часто и поверхностно. Аня чувствовала, как под её ладонями что-то меняется. Не расслабляется — нет. Но каменная монолитность начинала давать трещины. Аня находила особенно твёрдый узел возле лопатки и, затаив дыхание, упорно, с бесконечным терпением, разминала его круговыми движениями большого пальца. Это было похоже на попытку развязать тугой морской узел одной рукой. Аня вся ушла в это. Вся её вселенная сузилась до квадрата его спины, до рельефа под её пальцами, до звуков его дыхания. Пот с нее лил градом. Она ловила малейшие изменения: где дыхание сбивалось — там было особенно больно, где выравнивалось — там её работа давала плоды. Она сама вошла в странный, медитативный транс. Не было ни времени, ни стыда, ни страха. Была только задача. Спасти. Вытащить. И Яков, захлёбывавшийся в агонии, начал чувствовать не только боль. Он чувствовал её руки. Сначала они были просто новым источником мучений. Потом — точкой отсчёта, якорем в бушующем море страдания. А потом… потом они стали источником тепла. Не только от мази. Другого тепла. Живого, мягкого, упорного. Штольман слышал её сконцентрованное дыхание за своей спиной, чувствовал, как тонкие, но сильные пальцы вгрызаются в броню его мышц, не сдаваясь. Это была не жалость наивной девочки. Это была воля жрицы. Чистая, несгибаемая воля помочь. И против этой воли его собственная боль, его отчаяние начали отступать. Не потому что ушли, а потому что появилось что-то сильнее. Постепенно, миллиметр за миллиметром, его тело начало сдаваться. Каменная скорлупа трескалась, и мышцы, измученные многочасовым напряжением, начали уступать её настойчивости. Спазм не ушёл, но его тиски ослабли. Яков смог сделать первый за много часов глубокий, дрожащий вдох, не закричав. Потом второй. Спина, всё ещё жгучая от боли и мази, больше не напоминала свод пыточной камеры. Неожиданно для себя Яков почувствовал… облегчение. Не физическое ещё до конца, а психологическое. Он не был один. Кто-то сражался за него. Здесь и сейчас. Его дыхание стало глубже, ровнее. Сознание, замутнённое болью, начало проясняться, и вместе с ним пришло осознание ситуации. Он лежал почти голый перед девушкой, которая втирала ему в спину мазь. Девушкой, которую он знал всего несколько недель. Должен был захлестнуть стыд, ужас, унижение. Но их не было. Была только чудовищная, всепоглощающая усталость и… благодарность. Голая, животная благодарность за то, что боль отпускает. Веки Якова стали невыносимо тяжёлыми. Борьба закончилась. Тело, истощённое битвой, требовало отключки. Тепло от рук Ани и грелки расползалось по пояснице, укачивая. Штольман больше не мог сопротивляться. Темнота, которая звала его уже которые сутки, наконец накрыла не как враг, а как спаситель. Он погрузился не в забытье, а в глубокий, беспробудный, исцеляющий сон. Аня почувствовала, как тело Якова Платоновича окончательно обмякло под её руками. Напряжение ушло, сменившись тяжелой, безвольной, полумертвой расслабленностью. Его дыхание стало медленным и ровным. Аня остановилась, пальцы замерли на спине Якова Платоновича. Она огляделась, как будто впервые замечая комнату, себя, его. Руки горели огнём — и от мази, и от работы. Всё тело дрожало от выброса адреналина и нечеловеческой концентрации. Аня осторожно убрала руки, встала. Ноги затекли. Она посмотрела на Якова Платоновича. Он спал. Лицо, искажённое гримасой боли всего полчаса назад, теперь было спокойным. Морщины на лбу разгладились. Яков Платонович выглядел не просто спящим, а мирно спящим. Впервые за всё время их знакомства. Что-то огромное и хрупкое подкатило к её горлу. Аня сделала шаг назад, потом ещё один, не в силах оторвать взгляд от этого чуда — от того, что её руки, её упрямство сделали это. Вытащили его из ада. И тогда, переполненная этой немыслимой смесью усталости, победы, нежности и благоговения, она сделала то, чего никогда не позволила бы себе в здравом уме. Она наклонилась. Её губы, сухие от напряжения, мягко, едва касаясь, прикоснулись к его коже там, в самом центре его боли, между лопатками, где теперь под её поцелуем лежала только усталая, тёплая плоть. — Живи, Яша, — прошептала она, и шёпот этот был таким тихим, что растворился в воздухе, не долетев до его сновидений. — Поправляйся. Аня выпрямилась, вытерла ладонью непрошенную слезу, подкрадавшуюся к уголку глаза. Затем она укрыла Якова Платоновича и на цыпочках вышла из спальни, прикрыла дверь. Взяла свою сумку, блокнот, оставив на столе только нераспакованные булочки с корицей. Выйдя в подъезд, Аня прислонилась к холодной стене, закрыла глаза и просто дышала, чувствуя, как трясётся всё её тело — от плеч до колен. Она не знала, что только что пересекла не одну, а множество границ. Границу его доверия. Границу его боли. И свою собственную — границу между простой человеческой симпатией и чем-то бездонным, глубоким и страшным, что только что пустило корень в её сердце. А в спальне Яков Штольман спал. И впервые ему не снилась боль.