Часть 10

Яков проснулся не от боли, а от её отсутствия. От того, что его тело еще вчера испытывавшее страдание, превратившее своего хозяина почти в животное, сейчас испытывало столь же примитивное, на самом глубинном уровне облегчение и радость. Это было так непривычно, что первым делом Штольман решил – ещё сплю. Или уже умер. Он лежал, не открывая глаз, слушая своё тело. Если это рай, то где дивный сад, роскошный пир и девственницы? Хотя, это, кажется, в другой религии. Он не заслужил. Семь лет каждое утро начиналось с внутренней разведки, не открывая глаз: где сегодня жжёт, где ноет, где сведено судорогой. Сегодня тишина. Не абсолютная – старая, привычная ломота в тазобедренных суставах, тугоподвижность в плече, но всё это было фоновым шумом, белым шумом дискомфорта. Адского, выворачивающего наизнанку огня не было. Яков сделал осторожный вдох, ожидая знакомого удара под рёбра. Ничего. Он медленно, по миллиметру, разгибал скрюченную за ночь спину. Мышцы отзывались тупой, глубокой усталостью от многочасовой перегрузки, но не пронзительной болью. Это было чудо. И, как всякое чудо, пугало своей ненадёжностью. «Это ненадолго. Боль вернётся. Всегда возвращается. Просто затаилась. Вот сейчас пошевелюсь хорошенечко и все», – подумал Штольман, с трудом поднимаясь с кровати. Но даже скепсис не мог заглушить робкое, предательское чувство – облегчение. Яков постоял, опираясь на тумбочку, прислушиваясь. Тело было тяжёлым, неповоротливым, но… послушным. Он дошёл до кухни, не скрипя зубами на каждом шагу. Поставил чайник. Рука, держащая чашку, дрожала от слабости, но не от боли. Яков смотрел в окно на серое утро и чувствовал себя чужаком в собственной жизни. Человеком, случайно попавшим в тело, где не болит. Резкий, настойчивый звонок в дверь вырвал его из оцепенения. Сердце ёкнуло. «Аня. Волнуется, наверное». Мысль о девушке вызвала прилив тёплой, сложной волны – благодарность, стыд, смущение. Он, не глядя в глазок, открыл дверь, уже приготовившись к её тревожным глазам. На пороге стояла Людмила Семёновна. Яков от неожиданности отступил на шаг. Его бывшая массажистка, женщина лет пятидесяти с телом борца сумо и лицом усталой, но доброй прачки, стояла в спортивном костюме и пуховике, с огромной сумкой-холодильником в руке. Лицо её было озабоченным. – Ну, вы даёте, Яков Платоныч! – ворвалась она в прихожую, не дожидаясь приглашения, и поставила сумку на пол. От неё пахло морозом, дешёвым парфюмом и автомобилем. – Девчонка ваша вчера так на меня набросилась по телефону, плакала, голос дрожал, что я пол-Москвы ночью проскочила с мыслью, что вас на «скорой» уже в морг повезли! Разрешите? И, не дожидаясь ответа, она прошлёпала в гостиную, скинула пуховик и устроилась на диване, как у себя дома. – Ну-ка, показывайте, где у вас тут было плохо. На кровать. Раздевайтесь по пояс. Яков, покорный и слегка ошеломлённый этой бурей, молча повиновался. Это была знакомая процедура, но сегодня она вызывала не раздражение, а странное любопытство. Что увидит профессионал? Людмила Семёновна вымыла руки на кухне, вернулась, потерла ладони, разогревая их. – Ложитесь на живот. Расслабляйтесь, как можете. Её сильные, короткие пальцы с неженскими мозолями опустились на его спину. Яков замер, ожидая боли. Но боль не пришла. Пальцы массажистки двигались уверенно, прощупывая, оценивая, продавливая слои мышц вдоль позвоночника, особенно тщательно – область поясницы и пространство под лопаткой. – Гм… – произнесла она через минуту. И снова: – Гм-м-м… Людмила Семеновна цокала языком, но не с привычным осуждением «ой, какой вы запущенный», а с явным удивлением. – Ой, да вы что… – пробормотала она, увеличивая нажим. – Да у вас… Спазм-то снят! И недурно снят. Мышцы податливые, хоть и забитые, как старые верёвки. Но вчерашнего зажима – нет. Грелкой, говорила, пользовались? И мазью «Капсикам»? – Да… – хрипло отозвался Яков, уткнувшись лицом в подушку. – Анна… очень мне помогла. – Анна, Анна… – повторила Людмила Семёновна, продолжая мять его спину уже в чисто диагностическом режиме. – Ну, что ж вы тогда стонали-то, помирать собрались? Спина-то не дурна! Недурна! Конечно, зажато всё, годами, суставы скрипят, как несмазанные, но острого – нет. Вам, главное, теперь не запускать. Раз отпустило – надо закреплять. А потом можно на реабилитацию. Людмила Семеновна села на край кровати, вытирая руки о полотенце. Лицо её стало серьёзным. – Яков Платоныч. Давайте договоримся, как взрослые люди. Штольман перевернулся на бок, с трудом опираясь на локоть, и смотрел на неё. – Вот пусть вам ваша девочка и делает. Регулярно. – Людмила Семёновна ткнула пальцем в сторону, где, видимо, в её воображении стояла Аня. – Говорила мне «не умею», а вас намяла – любо дорого глядеть. Талант у неё, что ли, природное чутьё, или просто руки золотые, тёплые… Чёрт его знает. А мне, честно, в эту сторону сейчас неудобно. Объездная закрыта, тут эти вечные пробки… Да и характер у вас, простите великодушно, знатный… Нервы мои дороже. Мы с вами, считай, полюбовно расстаёмся. Да? Я вам последние рекомендации дам, и – свободны. Яков молча кивнул. Это не было обидой. Это было облегчением. Людмила Семеновна, профессионал, дала санкцию. Словно поставила печать одобрения на вчерашнем хаосе. Узаконила Анины руки. И, по сути, вручила ей свою «вакансию». – И делайте почаще, – строго сказала она на прощание, уже надевая пуховик. – Раз в неделю, как я ездила, – для вашего случая бесполезно. Раз в два-три дня, пока острота не пройдёт. Чтобы спазм не успевал нарастать, как снежный ком. Каждый день – тоже перебор, мышцы не успеют восстановиться. Два-три дня – оптимально. Поняли? Тёплые ванны, вот эту мазь купите, она лучше, и осторожно растягиваться. Всё распишу. Скину вам упражнения. Она оставила на столе листок с корявыми каракулями, кивнула и вышла, громко хлопнув дверью. Яков остался лежать, прислушиваясь к эху её голоса и к тишине в своей спине. «Раз в два-три дня». Мир обрёл новые, непривычные очертания. После ухода массажистки тишина в квартире стала иной. Она не была пустой или угрожающей. Мир Якова был… наполнен. Наполнен планом. Назначением. Конкретным указанием: «раз в два-три дня». Эти слова висели в воздухе, выстраивая ближайшее будущее в чёткую, пугающую своей определённостью перспективу. Яков медленно поднялся, сел на краю кровати. Его мысли, обычно вязкие и мутные по утрам, сегодня были на удивление ясными и неумолимыми. Они возвращались к вчерашнему. Не к боли – к ней он старался не прикасаться даже в памяти. Они возвращались к Анне. К её рукам. Сначала – неуверенным, дрожащим. Потом – набирающим силу и решимость. Яков чувствовал под пальцами каждый сантиметр своей спины, будто Аня читала по ней, как по шрифту Брайля. Он вспомнил её горячее дыхание за своей спиной – сконцентрированное, чуть сдавленное. Запах её шампуня, смешавшийся с едким запахом мази. А потом… потом было то, в чём он не был уверен. Прикосновение. Лёгкое, как падение лепестка, прикосновение губ к его коже между лопатками. Было ли это? Или это привиделось в бреду, на грани сна и забытья? Но память о нём была так ярка, так телесна, что стыд подкатил к горлу горячим комом. Стыд был старым, знакомым товарищем. Стыд за своё беспомощное, искалеченное тело, выставленное напоказ. За свои животные стоны. За то, что Анна, молодая, чистая девушка, видела его в таком унизительном, животном состоянии. Но сегодня к стыду примешивалось что-то другое. Что-то огромное и тихое, от чего сжималось сердце. Благодарность. Это была не та вежливая, формальная благодарность, которую он бросал соцработникам. Это была благодарность из самой глубины, из тех тёмных мест, где Яков уже давно перестал ждать спасения. Аня ворвалась туда со своими тёплыми ладонями и упрямым шепотом «живи». И вытащила. И с этой благодарностью пришло новое, острое осознание: он стал от неё зависим. Не эмоционально – с этим он ещё мог бы бороться. Физически. Её руки – вот этот конкретный, осязаемый фактор – стали ключом к нормальному существованию. К утру без боли. К возможности просто думать. Эта мысль одновременно унижала и возносила. Унижала – потому что Штольман, всегда ценивший самодостаточность, теперь нуждался в девушке, чтобы просто встать с кровати не инвалидом, а человеком. Возносила – потому что в этой зависимости вдруг открылся смысл, странная, извращённая надежда. Яков встал и, преодолевая привычную апатию, сделал то, чего не делал в «плохие» дни никогда. Принял долгий, тёплый душ. Осторожно, но тщательно выбрился. Надел не старый спортивный костюм, а чистую, почти новую футболку и мягкие тренировочные брюки. Прибрал на кухне: убрал в холодильник тюбик «Капсикама», брошенное полотенце, забытый Аней ключ, поставил на место сдвинутый стул. Поставил чайник на две чашки. Достал ароматную заварку с кусочками сушеной малины. И ждал. Не с привычным раздражением от вторжения в его пространство. А с тревожным, смущающим его самого нетерпением. Яков смотрел на часы. Прислушивался к шагам на лестнице. И понимал, что ждёт не просто помощницу или ученицу. Он ждёт того, кто держит ключ от его личного ада. И, возможно, единственного, кто может запереть туда дверь. Анна пришла не в свой обычный час, а еще до полудня. Звонок прозвучал тихо, неуверенно. Яков, уже сидевший в гостиной с книгой (которую он не читал, а просто держал в руках), вздрогнул. Сердце странно ёкнуло. Он медленно пошёл открывать, стараясь, чтобы шаги не выдавали ни спешки, ни слабости. Аня стояла на площадке, будто готовая в любой момент развернуться и сбежать. Лицо её было бледным, под глазами – тени бессонной ночи. Но сами глаза, эти сине-голубые, обычно ясные глаза, были огромными, полными немого вопроса и тревоги. Она была в той же простой куртке, волосы были небрежно собраны в хвост, несколько прядей выбились и прилипли ко лбу. Она выглядела очень молодой и очень серьёзной. – Здравствуйте, Яков Платонович… – её голос был тихим, хрипловатым от напряжения. – Как вы? Она не переступала порог, ожидая разрешения. Ждала вердикта. Яков отступил, давая ей войти. – Жив, Аня – буркнул Штольман, отворачиваясь и направляясь обратно в гостиную. Он не мог смотреть на неё прямо. Стыд и благодарность образовали в горле тугой ком, который сложно было проглотить. – Спасибо. За вчера. Яков сел в своё кресло, уставившись в стену. Аня молча сняла куртку, повесила её, и прошла, оставаясь стоять посередине комнаты, как школьница у доски. – Боль… – продолжил Штольман, с силой выдавливая слова, – отпустила. Уже шестнадцать часов прошло. Почти. Тишина повисла густая, неловкая, наполненная всем, что произошло вчера. Её прикосновениями. Его наготой. Её горячими слёзами, которые он слышал и чувствовал, даже не видя её лица. Запах мази, казалось, всё ещё витал в воздухе. Аня выдохнула. Звук этот был похож на тихий стон облегчения. – Я так рада, – прошептала она, и в её голосе дрогнуло. Она опустила глаза, нервно перебирая край свитера. Яков не выдержал молчания. Ему нужно было говорить. Действовать. Превратить этот невыносимый, интимный хаос между ними в что-то управляемое. В протокол. В сделку. – Тут была… Людмила Семёновна, – начал он, глядя в окно на голые ветки деревьев. – Массажистка утром нагрянула. Аня вздрогнула, подняла голову. – Осмотрела, – продолжил Яков, слова шли туго, как валуны. – Говорит… что ты… что вы хорошо справились. Он поправился, покусывая губу. Сказать «ты» вслух было невероятно сложно. – И что… это нужно делать регулярно. Чтобы предотвращать приступы. Яков замолчал, собираясь с духом для главного. В комнате было слышно, как тикают часы. Аня не дышала, замершая в ожидании. – Можно… повторить? – выпалил Яков наконец, быстро и отрывисто, будто признавался в преступлении. – Не как вчера. А… по плану. Чтобы не доводить до такого. Штольман набрался смелости, повернулся и посмотрел на неё. Прямо. Впервые с прихода Ани. Его серо-стальные глаза были напряжёнными, почти суровыми. – Я буду платить. Дополнительно. И за… частоту. Людмила Семеновна советовала – раз в два-три дня. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и конкретные. Аня слушала, широко раскрыв глаза. Она ожидала чего угодно – упрёков, холодности, оскорбленной гордости, просьбы больше не приходить. Но не этого. Не этой деловой прямоты, которая была одновременно и барьером, и приглашением. Внутри у неё всё сжалось от странного, щемящего счастья и огромной, давящей ответственности. Яков Платонович не оттолкнул. Он предлагал ей войти в его жизнь ещё глубже, но очерчивал чёткие границы: не милость, а серьезная работа. Не жалость, а необходимость. Это было именно то, что ей было нужно. Чёткость. Цель. Аня кивнула, стараясь, чтобы её голос звучал так же собранно и спокойно, как его. – Хорошо. – Она сделала шаг вперёд. – Я научусь. Я уже… я сегодня утром смотрела видео, читала про техники при хронических спазмах. Я куплю ту мазь, которую вам посоветовали. Я… я очень хочу, чтобы вам было лучше. Яков, кряхтя, поднялся с кресла, опираясь на стол. Он смотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то сложное – оценка, смущение, может быть, даже уважение. – Не «вам», – произнёс он с усилием. Голос был тише. – Можно… уже без отчества. В таких… обстоятельствах. Это была не просьба. Это была уступка. Огромная. Дверь в его крепость приоткрылась ещё на сантиметр. Аня почувствовала, как по её щекам разливается быстрое тепло. Она смущённо улыбнулась, опустив глаза. – Хорошо… Яков. Назвать его по имени вслух было невероятно. Это звучало как тайный пароль. – Так, – сказал Штольман, возвращаясь к деловому тону, словно защищаясь от этой новой близости. – График. Массажистка сказала – два-три дня. Значит… Вторник – лекция и… лёгкий, профилактический. Четверг – только массаж, можно интенсивнее. Суббота – лекция и закрепляющий. И… помощь по дому, как обычно. Устраивает? Они стояли друг напротив друга, как два полководца, делящие карту. Но картой было его тело. Их общее поле битвы с болью. – Устраивает, – твёрдо сказала Аня. – Я сегодня же зайду в аптеку и магазин. Нужно купить… – она заглянула в свой блокнот, – гель, грелку нормальную, может быть, специальный коврик… Она говорила уже увереннее, погружаясь в детали, в планы. Яков слушал, кивая. В этом было что-то невероятно успокаивающее. Хаос вчерашнего дня обрёл структуру. Стал системой. Протоколом лечения. – Хорошо, – сказал Яков, когда она закончила. – Деньги в ящике. Бери, сколько нужно. Я закажу тебе карту. Туда же буду переводить зарплату. Аня кивнула, уже мысленно составляя список покупок. Она была полна решимости. Она нашла своё место. Не просто помощницы, а союзника в самом важном для него деле. – Я тогда пойду, – сказала Аня, уже направляясь к двери. – Вернусь к обеду. Сварим… что-нибудь лёгкое. И белок. Для спины полезно. – Да, – просто сказал Яков. Аня вышла. Дверь закрылась. Яков подошёл к окну. Через пару минут он увидел, как она вышла из подъезда, подняла голову, посмотрела прямо на его окно – будто чувствовала его взгляд – и быстро, почти побежала, наполненная целью и энергией. В его груди, вместо привычной свинцовой тяжести, была непривычная, тревожная лёгкость. И ясное, холодное осознание: черта проведена. Отныне его путь к жизни – или просто к отсутствию агонии – лежал через руки этой девочки. Он был зависим. И впервые за семь лет эта зависимость не казалась ему проклятием. Она казалась шансом.