Часть 11

Утро вторника начиналось... хорошо. Ничего не болело, настроение было хорошим. Яков стоял у окна, опираясь на трость, и пил густой, горький кофе, который приготовил себе сам. В руках он держал свежий юридический журнал, но мысли его были не там. Он ждал. После обеда должна была прийти Аня, и это ожидание, это тихое, сладкое беспокойство было уже неотъемлемой частью его нового ритма жизни. Солнечный луч падал на стопку исписанной бумаги — конспект будущей лекции для неё. Плюс темы для возможных статей к студенческой конференции. Институции Гая. Понятие деликта… Всё казалось прочным, предсказуемым. Они отвоевали у боли и отчаяния это. Раздавшийся звонок мобильного телефона заставил его вздрогнуть. Это было странно. Телефон обычно молчал, как могила. Штольман отложил журнал и, хмурясь, поднял трубку. На экране — незнакомый номер. — Алло? —Яш… Это я, Виктор Зайцев. Голос был тихий, надтреснутый, простуженный, как будто человек говорил из сырого подвала. Яков ощутил холодный укол в груди. Виктор Зайцев. Последний раз они слышали друг друга… год назад? Больше. Время после аварии текло по-иному, распадаясь на «до» и «после», и люди из «до» постепенно стирались, как старая фотография. Они с Виктором не были друзьями. Они были связаны куда более прочной и страшной связью — железом, кровью и долгом, который никогда не будет выплачен. — Слушаю, — сухо сказал Яков, отходя от окна и опускаясь в кресло. Нога отозвалась тупой ломотой. Всегда отзывалась, когда речь заходила об этом. — Я… я тут немного перевёл. На карту. Там копейки, Яш, чёрт, прости. Сам знаешь… Но что могу. Бригада в этом месяце распалась, платили наличкой, а тут накрыли. — Не надо было, — автоматически ответил Яков. Он и правда не ждал этих денег. Не в них было дело. Виктор после суда был разорён в пух и прах. С него взыскали почти десять миллионов в пользу других пострадавших. Якову — на лечение, которого не хватало, и на инвалидность, и на уничтоженную машину. Вина участников аварии была разной степени, но судьба — одинаково чудовищной. Виктор сбежал в другой город, работал на чёрных стройках, жил в общагах, скрываясь от приставов и, возможно, от самого себя. Яков остался в своей разбитой скорлупе. — Надо. Это… последнее, что от меня зависит, — в голосе Виктора слышалась старая, изъеденная виной горечь. Прозвучала пауза, тягучая, неловкая. — Яш… У тебя, случаем, не появились… недоброжелатели? Враги? Яков усмехнулся, коротко и беззвучно. —Кому я нужен, Виктор? Затворник, калека. Мир забыл, где я живу. Врагов не водится. Разве что соседский пес, который лает по ночам, когда хозяева на смене. — Я серьёзно, — голос Виктора стал резче, в нём проступил страх. — Кто-то… ко мне приходил. Вчера. На стройке отыскал. Парень… скользкий такой. Вроде прилично одет, а глаза… больные. Пустые. Как у той рыбы, ледяной, на прилавке. Яков насторожился. Он прикрыл глаза, пытаясь отогнать накатившую вдруг усталость. — Следователь? Из страховой? Журналист какой-нибудь охотник за сенсациями? —Не-а. Не писака и не коп. Он… он про аварию спрашивал. Детально. Очень детально. Не как все — кто виноват, сколько заплатил. Он спрашивал, как это было. Метр за метром. Куда вывернул руль, что увидел, какая была скорость. Про каждую машину. Особенно… — Виктор замолчал, сглотнув. — Особенно про тебя. «А тот, Штольман, который больше всех пострадал… Он где теперь? Как живёт? Выплаты ему приходят? Адрес точно знаешь?» Где-то глубоко внутри Якова тронулся лед. Семь лет. Семь лет тишины, боли и медленного распада. Почему сейчас? Зачем? —И что ты сказал? —Что знал. Что связь потеряна. Что ничего не знаю. Врал, конечно. Он смотрел этими своими рыбими глазами и кивал. А сам… Яш, он не интересовался, он вынюхивал. Чувствуешь разницу? Будто охотился. Не на меня — я для него пустое место. На тебя. Яков сжал ручку трости. В висках застучало. —Может, квартиру хочет отжать? — продолжал Виктор, и в его голосе звучала почти детская, иррациональная надежда на простой, меркантильный мотив. — Ты же одинокий, квартира почти в центре… Могут подумать, лёгкая добыча. Разведчика прислали, чтобы слабину найти. Может, женушка бывшая? — Не смеши, — но в голосе Якова уже не было усмешки. Была усталая обречённость. — Спасибо, что предупредил. — Я не смеюсь! — Виктор почти крикнул в трубку, и Яков представил его — измождённого, седого в сорок пять лет, с трясущимися руками. — Я сказал, ты услышал. Не смейся. Ты там один. Будь осторожен, чёрт возьми. Дверь на цепь, с незнакомыми не разговаривай. — Разберёмся, — механически произнёс Яков. — Сам берегись. Если ещё раз придёт… — Уже не придёт. Я сегодня же съезжаю. Нашёл другую работу. Не впервой. На том и закончили. Яков опустил телефон на стол. Звонок длился не больше трёх минут, но оставил после себя вакуум, в который хлынули воспоминания. Он не хотел их, но они пришли — яркие, обжигающие, как осколки того дня. --- Было солнечное воскресенье, семь лет назад. Он возвращался с конференции за городом, за рулём своего старого, но верного «Мерседеса». Усталый, но довольный — выступление прошло хорошо, коллеги хвалили. Он думал о будущей монографии. Впереди, по встречной полосе, шёл поток машин. Справа — глухой забор, за ним пустырь. И вдруг — движение. Из-за кустов на проезжую часть выскочили они. Подростки, двое или трое, смеясь, гоняясь друг за другом, абсолютно не глядя на дорогу. Они выпрыгнули прямо перед «Тойотой» Виктора Зайцева, которая ехала в соседнем ряду. Яков до сих пор видел это в деталях, как замедленную съёмку. Испуганное лицо одного пацана, повёрнутое к несущемуся на него железу. Резкий, отчаянный поворот руля «Тойоты» влево. Виктор, спасая их, инстинктивно жертвовал собой и всеми, кто был на его пути. Его машину выбросило на встречку. Яков успел лишь вжать тормоз и отчаянно крутануть руль вправо, к обочине. Но «Тойота» была уже рядом. Удар. Страшный, глухой, разламывающий мир. Его «Мерседес» словно подбросило, вырвало с его полосы и швырнуло через разделительную полосу туда, где плотным потоком шёл встречный транспорт. Он не видел, что было дальше. Только ревущий свет фар, нестерпимый удар сбоку — его машину накрыло грузовиком, — и затем тишина. Точнее, не тишина, а вата в ушах, сквозь которую пробивались далёкие крики, вой сирен и его собственное прерывистое, хриплое дыхание. А потом — боль. Вселенская, белая, пожирающая боль в ногах, в спине, в груди. И холод. Осколки стекла на лице, похожие на снег. Потом — больница. Бесконечные операции. Приговор врачей: «Ходить будете, но с тростью. И никогда не как раньше. Парез. Хронический болевой синдром — ваш пожизненный спутник». Суд. Виктор Зайцев признан виновным в ДТП с тяжкими последствиями. Его гражданская ответственность покрыла лишь малую часть ущерба. Жизнь разломилась надвое. Карьера профессора, лекции, научные баталии — всё это осталось в том, прежнем мире. В этом новом был только он, четыре стены, неумолимая боль и тикающие на стене часы, отмеряющие время, которое больше не принадлежало ему. --- Яков открыл глаза. Он сидел в своём кресле, в своей квартире. Но стены её вдруг показались бумажными. Звонок Виктора был как дуновение ветра из той воронки, что засосала их обоих семь лет назад. Кто-то там, на другом конце, вдруг решил покопаться в старых руинах. Зачем? «Скользкий парень с больными глазами…» Яков отогнал мысль. Паранойя. Случайность. Яков вздохнул, поднялся с трудом и подошёл к окну. Внизу, во дворе, было пустынно. Солнце освещало детскую площадку. Мирный, обычный день. Но в воздухе, который он вдыхал, уже висела тень. И он знал, что через пять часов, когда она придёт — с лёгкой походкой, тетрадкой под мышкой и запахом приближающегося Нового Года в волосах, — он ей ничего не скажет. Не омрачит её свет. Но он сам будет смотреть на дверь, которую она закроет за собой, с новым, острым чувством. Не просто ожидания, а необходимости защиты. От чего — Яков пока не знал. ——— Реабилитолог в частной клинике смотрел на результаты новых снимков, потом на Якова, сидевшего напротив без трости (она стояла прислонённой к стулу), и улыбнулся. Искренне, почти по-отечески. —Прогресс есть, Яков Платонович. Существенный. Мышечный корсет укрепляется, смещений нет. Боль отступает? —Отступает, — кивнул Яков, и это была не ложь. Боль была теперь фоновым шумом, а не оглушительным рёвом. Иной раз ее не было вовсе. Отступление боли он связывал не только с упражнениями, но и с её руками. С её присутствием. —Значит, новый комплекс работает. И психологический фактор, — реабилитолог сделал многозначительную паузу, — очевидно, играет не последнюю роль. Вы выглядите… живее. Яков лишь хмыкнул, избегая комментариев. Но внутри что-то теплилось. Надежда, которую он давно похоронил, осторожно шевельнулась. Ему выдали новый список упражнений, расписали график на месяц. «Через месяц, если так пойдёт, сможете ходить с одной тростью на большие расстояния, а дома — и вовсе без опоры». Эти слова звучали как музыка. Яков пообещал себе, что будет очень стараться. Он вышел из клиники самостоятельно — это был маленький личный триумф. Обычно его подвозил Андрей, но сегодня Яков решил ехать сам на такси. Он хотел чувствовать себя обычным человеком, который просто сходил к врачу. Дорога назад пролетела незаметно. Он смотрел в окно на мелькающие улицы и думал о том, как расскажет Ане о прогрессе. Увидит ли она в его глазах эту слабую, но упрямую искру? Порадует ли её это? Таксист высадил его у подъезда. Яков, стараясь не хромать, прошёл через двор. Скорей бы уже присесть. Дорога вымотала. Войдя в прохладную, знакомо пахнущую парадную, он вздохнул с облегчением. Почти дома. Он достал связку ключей, нащупал привычный зубчатый ключ от железной двери, вставил его в замочную скважину. Ключ не повернулся. Совсем. Будто уткнулся в камень. Яков нахмурился. Слегка потряс дверь — заперта. Попробовал снова, с большим усилием. Ничего. Сердце ёкнуло с неприятной, холодной догадкой. Он наклонился, прищурившись. Замочная скважина была забита. Не просто засорена, а целенаправленно заполнена застывшей монтажной пеной, из которой торчал обломок какого-то толстого гвоздя или проволоки. Работа была сделана грубо, по-варварски, но на совесть. Войти было невозможно. Первой реакцией была слепая ярость. Кто? Зачем? Мысль о звонке Виктора пронеслась, как молния. «Будь осторожен». Потом пришла волна беспомощности. Он стоял на холодной лестничной площадке, ноги, только что прошедшие испытание в клинике, начинали ныть, требуя отдыха. А отдыхать было негде. Штольман отступил на шаг, оперся на трость и закрыл глаза, собираясь с мыслями. Паника не помощник. Нужно действовать. Он достал телефон, нашёл в поиске службу экстренного вскрытия замков. Через десять минут дозвонился, объяснил ситуацию. «Будем через сорок минут», — бодро сказал диспетчер. Сорок минут превратились в полтора часа агонии. Яков не мог позволить себе сесть на грязные, пыльные ступеньки — это было бы падением, капитуляцией перед хаосом, который кто-то принёс к его порогу. Он боец или тряпка? Яков стоял, прислонившись спиной к стене, перенося вес с одной ноги на другую. Боль, тихая и насмешливая, возвращалась, заполняя пустоту ожидания. Каждая минута тянулась резиновой петлёй. Он слушал звуки дома: хлопнувшую где-то выше дверь, лай собаки, включившуюся стиральную машину. Чужая, нормальная жизнь текла мимо, а он был заперт снаружи собственного убежища. Наконец, на лестнице послышались тяжёлые шаги. Мастер, бородатый мужчина в джинсах, с чемоданчиком инструментов. —Ого, — свистнул он, увидев замочную скважину. — Вам тут постарались от души. Конкурентов от бизнеса не завёлось? Соседям не гадите? — пошутил он, присаживаясь на корточки. Яков не ответил. Он молча наблюдал, как мастер ковыряется в пене, высверливает что-то, возится с отмычками. Процесс занял ещё двадцать мучительных минут. Яков чувствовал, как пот пропитывает рубашку на спине, как дрожь от усталости поднимается от поясницы. Он сжал трость так, что рукоять впилась в ладонь. — Готово, — наконец сказал мастер, щёлкнув новым, временным ключом. Дверь со скрипом открылась. Яков сунул мастеру в руку купюры, простив сдачу, лишь бы тот поскорее ушёл. Он шагнул через порог, захлопнул дверь за собой и, сделав несколько шагов вперёд, рухнул в своё кресло у окна, бросив трость на пол с глухим стуком. Он сидел, глядя в потолок, слушая стук собственного сердца. Эйфория от визита к реабилитологу испарилась без следа. Её место заняла тяжёлая, свинцовая реальность. Кто-то перешёл от вопросов к действиям. Кто-то, кто знал, где он живёт. Кто-то, кому было нужно, чтобы он оказался здесь, на этой лестнице, беспомощный и измученный. «Не смейся, — вспомнился голос Виктора. — Ты там один». Яков медленно повернул голову к окну. Во дворе было пусто. Но теперь эта пустота казалась зловещей. Он закрыл глаза. До прихода Ани оставался час. Надо собраться. Он не мог встретить её таким. Он - мужчина. Но впервые за долгие месяцы Штольман с ужасом осознал: стены его квартиры больше не защищали. В них была брешь. И у него был тайный враг. Подумав, Яков взял телефон, чтобы позвонить. Для начала, участковому.