Часть 13

Квартира Липских не была уютным семейным гнёздышком. В воздухе пахло ненавистью. Квартира была штабом, складом и сумасшедшим архивом одновременно. Воздух здесь всегда был несвежим, спёртым, пропитанным запахом старой пыли, металла и химикатов для чистки оружия. В гостиной, где когда-то стоял телевизор, теперь лежали аккуратные штабеля: китайские противотанковые гранаты (неисправные, но страшные самим фактом своего существования), ящики с патронами разного калибра, старые милицейские рации, мотки проволоки, наборы отмычек, несколько камуфляжных костюмов. Но главное — не оружие. Главное — стена. Всю стену от пола до потолка занимали листы ватмана, испещрённые связями, фотографиями, вырезками из газет. Это была карта их войны. В центре — не Мироновы. В центре был старый минский подъезд, а от него, как щупальца спрута, расходились линии к сорока лицам. Сорока «предателям», «сукам», «крысам», которые «довели» семью Липских. Анна и Мария Мироновы были лишь двумя из многих. Рядом с каждой фотографией — заметки: «Дочь работает в банке. Уязвима через ребёнка в саду № 44», «Сын — таксист. Маршрут повторяется по четвергам», «Живёт с любовницей. Жена не знает. Использовать». За столом, под этой стеной-памятником паранойе, сидел Саша Липский. Он не чистил обрез. Он изучал тетрадь. Толстый, потрёпанный блокнот в чёрной клеёнчатой обложке. На обложке — выведенная химическим карандашом аббревиатура «М.С.Б.» — «Мщение Справедливое и Беспощадное». Внутри — не эмоциональные тирады, а сухие, методичные записи, больше похожие на протоколы или отчёты о наблюдении. «Объект № 17 (Миронова А.В.). 12.12. Установлен факт регулярного посещения занятий в в университете. Дружит со старостой Котовым В. Контакт носит характер интеллектуального общения. Много времени проводит дома. Молодого человека нет. Два раза в неделю объект 17 ночует дома одна (объект 18 дежурит в больнице с 19.00 по 08.00) Критическая уязвимость, доступна к ликвидации. Саша обдумывал предстоящую операцию, постукивая дешёвой шариковой ручкой по зубам. Его лицо, обычно пустое, сейчас было сосредоточено. Он не был невменяемым в классическом смысле. Его безумие было системным, бюрократическим. Саша вышел из психушки не потому, что вылечился. Он вышел, потому что его мать, Раиса, нашла слабое звено — женщину-врача, у которой была четырёхлетняя дочь в том же саду, что и племянница Раисы. Разговор был коротким, в парке, мимо проезжали детские коляски. Раиса, улыбаясь, показала фото девочки врачихи и сказала: «Ой, какая прелесть. Жаль, если с ней что случится. От сквозняка, например, заболеть может. Или игрушка чужая в песочнице — зараза же. Кирпич, опять же, может на голову упасть такой крошке». Дрожащими руками врач подписала бумаги о «стойкой ремиссии» у Владимира и Александра Липских. Володя, отец, сидел в углу на табуретке и разбирал-собирал старый травматический пистолет. Его движения были точными, выверенными до автоматизма. Психиатрическая химия и месяцы изоляции стёрли в нём вспышки ярости, оставив лишь холодную, безэмоциональную решимость. Он был инструментом. Саша — мозгом и волей. — Пап, — не отрываясь от тетради, сказал Саша. — Нужно активизировать наблюдение за объектом 17. Квартира 20. Объект можно на днях убирать, препятствий не вижу. Володя щёлкнул затвором. Звук был сухим и чётким. — Метку поставил уже. У двери. Крестик в круге. «Объект под контролем, требует изучения». —Хорошо, — Саша сделал пометку в тетради. — Завтра я пройдусь по ее маршруту. Может слабина всплывёт. Быстрых решений Саша не любил. Ему нравилось давить медленно, чтобы жертва поняла всю глубину отчаяния. Но пистолет в ящике стола был напоминанием: если сопротивление объекта окажется слишком серьёзным, или надумает сбежать, скорость отмщения возрастёт до молниеносной. ——— В квартире 223 царила атмосфера счастья. Она пахла свежесваренным кофе, яблоками (Аня принесла еще горячий пирог) и лёгким, едва уловимым ароматом её шампуня — что-то с ноткой грейпфрута. Но главное — здесь пахло жизнью, а не архивацией смерти. Яков Штольман стоял под душем. Струи почти горячей воды били ему в плечи, спину, смывая не только пот, но и призрачную пыль недавних страхов. Это было не мытье, а ежеутренний ритуал пробуждения и победы. Штольман страстно полюбил этот момент. Любил ощущать, как мышцы, пусть и повреждённые, отзываются на тепло, как кожа розовеет и оживает. Он посмотрел на своё отражение в запотевшем стекле душевой кабины. Тело не было сильным и красивым в общепринятом смысле. Слишком худое, с выступающими рёбрами, со шрамом-деревом вдоль позвоночника — след последней, отчаянной операции. Левая рука висела чуть иначе, чем правая. Она неплохо слушалась его, но движению не хватало прежней ловкости и силы. Он за эту руку еще поборется. Пальцы левой руки могли держать книгу, кружку, трость, но мелкая моторика — застёгивание пуговиц, письмо — давалась с трудом, вызывая тихое, глухое раздражение. Эта рука была живым напоминанием о том, что он собрал себя по кускам, но не все куски подошли идеально. И всё же. Штольман отчетливо чувствовал свое тело. Впервые за семь лет оно не пело ему одну нескончаемую партию боли. Теперь в нём были и другие ноты. Лёгкость после растяжки. Приятная усталость в мышцах пресса после утреннего комплекса упражнений (он делал их два, а то и три раза в день — не из фанатизма, а из жажды продлить это состояние «тишины» и ремиссии). Глубокий, спокойный сон, после которого он просыпался не от прострела в пояснице, а от первого луча солнца или шума мусоровоза во дворе. Яков вытерся, и, обернув полотенце вокруг талии, вышел в спальню. Одеваясь, он поймал себя на мысли об Ане. Не на высокой, учительской мысли о её успехах в учёбе, что было бы уместно. А на низкой, плотской, мучительной. Анна была на кухне. Пришла на два часа раньше - видимо пару отменили. Проскользнула мышкой, пока он был в ванной. Теперь готовила обед. Напевала. Доносился стук ножа по доске, шипение масла на сковороде, плеск воды в раковине. И запахи — не только еды. Яков, стоя в спальне, обостренно чувствовал все. Не видел, а именно чувствовал, словно животным чутьём. В воздухе висели её феромоны — тёплый, чуть сладковатый, живой запах здоровой молодой женщины. Может ему с многолетней голодухи так казалось, он не знал. Штольман втягивал его носом, и всё внутри него сжималось и растекалось жаром одновременно. Это был запах, от которого кружилась голова и немели кончики пальцев. Он злился на себя за эту физиологическую откровенность, за эту животную ясность желания. Его мозг, привыкший к сложным абстракциям, теперь регулярно подсовывал ему одну и ту же навязчивую, похотливую картинку. Он представлял не просто её тело. Яков представлял её треугольник внизу живота. То сокровенное, скрытое. Он мучился этой мыслью, а она не отступала. Наоборот. Фантазии приходили в самые неподходящие моменты: когда Аня склонялась над тетрадью, и вырез платья обнажал ямочку у основания шеи; когда она смеялась, запрокидывая голову; когда, сняв носки, она сидела, поджав под себя босые ноги на его диване. Его разум, этот отточенный инструмент анализа, превращался в примитивный локатор, сканирующий её на предмет доступности, желания, отклика. «Какова она на вкус?» — этот вопрос жёг его изнутри, стыдил и возбуждал одновременно. Голова кружилась. И взгляд Ани. Это было самым сильным афродизиаком для мужчины. Когда она смотрела на него во время лекций — не как на инвалида, не как на эксцентричного профессора, а как на мужчину. В её глазах он читал восхищение, девичью влюблённость, готовность воспринимать его цельно — и острый ум, и израненное тело, и этот груз лет, который он нёс. Этот невинный, восхищенный взгляд был для него просто эликсиром бессмертия. Яков чувствовал себя мужчиной. Несмотря на трость, на слабую левую руку, на пачку медицинских карт в шкафу. Он чувствовал силу, ответственность, желание. Ночью, в одиночестве своей постели, его тело вспоминало давно забытые состояния. Сны были полны ею — не символически, а откровенно, до пота на простынях. Яков просыпался возбуждённым, с тяжёлым, стучащим в висках желанием, и ему было и ужасно стыдно перед невинной девушкой, и дико радостно от того, что эта часть его не умерла, а лишь ждала своего часа. Штольман подошёл к окну, своему наблюдательному пункту, взял бинокль - недавнее приобретение. Во дворе, на скамейке напротив подъезда, сидел старик. Незнакомый. С длинной, неряшливой бородой, в помятой кепке, с газетой. Но газету он не читал. Незнакомец просто сидел и смотрел. На подъезд. Методично, как часовой. Странно выглядел. Разве так сейчас одеваются? Кого он изучает в этой своей недепой буфатории? За кем следит? Или это городской сумасшедший? Холодок желания в жилах Якова мгновенно сменился ледяным потоком трезвости. Это не был сосед. Соседей он знал в лицо. Штольман затаил дыхание, прижавшись к боковой створке окна. Его пальцы судорожно сжали ручку трости. Аня, беззаботная, с холщовой сумкой через плечо, вышла из подъезда и легкой походкой направилась к арке, ведущей на улицу. И тогда «старик» на скамейке совершил ключевое движение. Он не просто проводил ее взглядом. Он отложил газету, медленно, с видимым усилием поднялся (играя свою роль) и, выдержав паузу, двинулся вслед за ней. Это не было случайностью. Это было преследование. В груди Якова всё сжалось в ледяной комок. Инстинкт кричал: «Беги, кричи, предупреди!». Но разум, уже научившийся читать логику этой новой, страшной игры, нашептывал: «Паника — их оружие. Если ты сейчас бросишься, раскричишься, возможный преследователь затаится». Он заметался по спальне, как раненый зверь в клетке. Боль в ноге, забытая, вернулась колющей иглой. «Позвонить. Просто позвонить. Проверить». Яков схватил телефон, дрожащими пальцами нашел номер Ани. Звонок для него самого прозвучал оглушительно. — Алло? Яков? — её голос был светлым, удивлённым. На фоне — уличный шум. —Аня… Ты где? — он попытался сделать голос ровным, но слышал собственную хрипоту. —Иду в магазин, за углом. Молоко, хлеб. Что-то случилось? —Нет… Нет. Просто… Ты одна? Оглянись, пожалуйста. Пауза. Он слышал её дыхание. Аня замедлилась. — Огляделась. Никого особенного. Бабушка с тележкой, мама с коляской… Всё как всегда. «Старик» был профессионалом... Если Яков, конечно, не сходил с ума. Исчез в толпе, растворился, стал «никем». —Мне… показалось. Извини, — Яков почувствовал, как горит лицо от собственной беспомощности и этой лжи. — Я отлично тебя понимаю. В Минске и первое время в Москве я даже на лестничную площадку не выходила, не убедившись, что в подъезде никого... Всё в порядке? Ты нормально себя чувствуешь? — в голосе Ани зазвучала знакомая нота заботы, та самая, что и сводила его с ума, и укрепляла в вере в эту девушку. —Нет. Всё в порядке. Я… Я встречу тебя внизу. У подъезда. —Да ладно, не надо! Я сама… —Я встречу тебя, — перебил Штольман, уже тверже. Это был не обсуждаемый пункт. Он бросил трубку, не слушая возражений. Встретить. Значит, выйти. Остаться на виду. Показать, что у девушки есть защитник. Пусть даже хромой и со тростью. Если что, он эту трость запросто разобьёт о чью-нибудь голову. Спуск на лифте показался вечностью. Яков вышел в парадную, распахнул тяжелую дверь и встал у порога, прислонившись к косяку, принимая всю тяжесть тела на трость и правую ногу. Он сканировал двор. Скамейка была пуста. «Старика» не было. Но это не успокаивало. Это означало, что угроза мобильна и умеет прятаться. Штольман ждал. Минуты тянулись, каждая — испытание на прочность для его ног и нервов. Он представлял себе всё: темный подъезд, внезапную тень, крик Ани… Рука на трости потела. И тогда он увидел их. И облегчение, хлынувшее было, мгновенно смешалось с новой, иного рода, паникой. Аня шла не одна. Рядом с ней, неся вторую сетку с продуктами, шагала Мария Тимофеевна, её мать. Женщина лет пятидесяти, с усталым, но добрым лицом, в практичном пальто. Они о чем-то спокойно беседовали. Аня, увидев его, широко улыбнулась и помахала рукой. Мария Тимофеевна посмотрела на него с открытым, внимательным интересом. «Мать. Её мать. Здесь. Сейчас». Его мозг, только что работавший в режиме защиты, отчаянно пытался перестроиться. Нужно было прятать тревогу, страх, ярость. Нужно было стать… цивилизованным человеком. Соседом. Почти незнакомым мужчиной, которого её дочь навещает из милосердия. Они подошли. Аня сияла солнышком. — Мама пришла с работы раньше, встретила меня у магазина. Мама, это Яков Платонович. Вы же знакомы? Яков сделал шаг вперед, освобождая руку от трости, чтобы пожать протянутую руку. Движение вышло немного скованным, но он справился. Ладонь у Марии Тимофеевны была тёплой, сильной, работящей. — Виделись довольно давно, — сказал он, и его голос, к собственному удивлению, звучал почти нормально, лишь чуть глуховато. — Яков Штольман. —Очень рада еще раз познакомиться, Яков Платонович, — отозвалась Мария Тимофеевна. Её голос был мягким, низковатым, полным искреннего уважения. Она смотрела ему прямо в глаза, без жалости, но с тем особым вниманием, какое оказывают человеку, прошедшему через тяжелые испытания. — Спасибо вам огромное за Анечку. Она так многому у вас научилась, просто не нарадуется. И пироги наши, говорит, вы одобряете. Для меня это большая радость. Мария Тимофеевна говорила просто, без заискивания, и это обезоруживало. Яков почувствовал жгучую неловкость. Этот человек, эта женщина, благодарила его. А он только что дрожал от страха за её дочь и недавно думал о том, как… Нет, об этом и вовсе думать нельзя. —Это я должен благодарить, — пробормотал Штольман, отводя взгляд. — Аня… Анна — очень способная ученица. И… очень добрая. Её помощь бесценна. Аня стояла немного в стороне, наблюдая за ними, и на её лице играла смесь нежности и лёгкого торжества. Она видела, как её суровый, колючий профессор пытается быть галантным с ее мамой, и это трогало её до глубины души. —Ну что вы стоите на холоде, — спохватилась Мария Тимофеевна. — Проходите, проходите. Аня, дай мне сумку, ты помоги Якову Платоновичу. — Да я сам… спасибо! — категорично ответил Яков. Они медленно прошли в парадную. Мария Тимофеевна шла чуть впереди, нажимая кнопку лифта. —Я Ане говорю, пусть чаще помогает, не стесняется, — продолжала она, обернувшись. — Вы человек самостоятельный, я понимаю, но иногда и сильному нужна рука помощи. Нам тоже после переезда долго требовалась помощь,— она чуть грустно улыбнулась. — Все связи, всё привычное — осталось там. Здесь, в Москве, каждый сам себе крепость. Эти слова, сказанные так просто, прозвучали для Якова зловеще пророчески. Каждый сам себе крепость. А что, если крепость может быть осаждена? —Вы правы, — сказал Яков, входя за ней в лифт. — Но крепость, знаете ли… иногда полезно иметь союзников. Хотя бы для того, чтобы купить молока. Мария Тимофеевна рассмеялась — лёгким, приятным смехом. Аня сжала его локоть чуть сильнее. Яков поймал её взгляд. В нём не было ни следа испуга от его звонка, только лёгкое недоумение и та самая, непереносимая нежность. Анечка ничего не видела. Она чувствовала себя в безопасности. Рядом с мамой. Рядом с ним. Он будет очень внимателен. Он не позволит ни напугать ее, ни вломиться в ее жизнь кому бы то ни было. Иначе он не сможет смотреть в её восхищённые глаза. Иначе он перестанет быть мужчиной.