Часть 14

Ночь перед визитом Ани Яков провёл не в тоске желания, а в белой, холодной ярости на самого себя. Он метался по квартире, полный сил, опираясь на трость, как на палку слепого, который вдруг прозрел и ужаснулся тому, что увидел. Он мысленно разговаривал с портретом отца — судьи в отставке, всегда смотревшего с фотографий суровым, непреклонным взглядом. —Что я делаю? — шипел Яков, мысленно обращаясь к фотографии. — Она вчерашний ребёнок. У неё вся жизнь впереди. А я… я что могу ей дать? Моральные терзания калеки? Право ухаживать за мной до гробовой доски? Это не благородно с моей стороны. Это — эгоизм. Подлость. Штольман строил в голове систему доказательств, железобетонную, как статьи его учебника. Довод первый: разница в возрасте и состоянии. Он — почти сорокалетний инвалид с неопределённым прогнозом к выздоровлению. Она — двадцатиоднолетняя девушка, цветущая, с блестящими академическими перспективами. Довод второй: дисбаланс власти. Он — преподаватель, авторитет. Она — ученица. Даже их бартер был построен на этой неравной основе. Воспользоваться этим — преступно. Довод третий: его мотивы. Они грязны. Он жутко хотел Анну, так что кровь кипела. Не как личность, а как тело, как подтверждение своей угасающей мужественности. Её восхищённые взгляды были не любовью, а инфантильным обожанием кумира, которое он, развращённый одиночеством, принял за нечто большее. Яков злобно напился кофе до дрожи в пальцах, намеренно не приняв обезболивающее — пусть физическая боль напомнит ему о реальности. Но боль не возвращалась. Он облачился в свою самую строгую, почти траурную одежду — тёмно-серый свитер, чёрные брюки. Это была защита. Он должен был быть неприступен, холоден, далёк. Штольман решил: сегодня он прекратит это. Он объявит Анне, что курс пройден, что он больше ничему не может её научить. Она вернёт ему ключ. Он станет для неё просто угрюмым соседом этажом выше. Это будет больно, как ампутация, но это будет правильно и честно по отношению к Анне. Это будет по-мужски. Но когда на следующий день он услышал поворот ключа в замке, его сердце упало куда-то в ледяную бездну под ребрами. Штольман глубоко вдохнул, выпрямил плечи и открыл. Анна вошла. И все его железобетонные доводы дали трещину с первого взгляда. Аня никогда не соблазняла. В этом не было нужды. Она была соблазном в своей естественности. На ней были простые тёмно-синие джинсы, чуть потертые на коленях, и свободный серый свитер с высоким воротом, почти такой же, как у него, только мягкий и поношенный. Её густые волосы были собраны в небрежный пучок, с которого выбивались мелкие тёмные завитки. Ни капли косметики, кроме лёгкого блеска на губах от гигиенической помады. Она пахла морозным воздухом, мылом и чем-то безоговорочно чистым — свежестью, юностью, непорочностью. — Здравствуй, — улыбнулась она, снимая куртку, и в её глазах вспыхнул тот самый, привычный теперь огонь — радость от встречи, предвкушение занятия. Штольман молча кивнул, не доверяя своему голосу, и отвернулся, чтобы устроить ее куртку на плечики. Его пальцы скользнули по ткани, и Яков почувствовал остаточное тепло её тела. Электрический разряд прошёл по его руке до самого плеча. Сегодня они сразу прошли в кабинет. Аня сразу же достала свою исписанную тетрадь, села в своё кресло, готовая работать. Она была воплощением ученической почтительности и искреннего интереса. И от этого внутренний стыд Якова достиг палящей температуры. Он, выдохнув, начал лекцию. Тема была сложная — «Понятие dolus eventualis в римском праве и его рецепция в современном уголовном законодательстве» — умысел, когда лицо допускало наступление последствий, не желая их прямо, но принимая как возможные. Яков уткнулся в текст, в свои конспекты, говорил быстро, сухо, технично, строя между ними стену из латинских терминов и казуистики. Он больше не смотрел на неё. Он боялся. Но тело его предавало. Левая рука Якова, лежавшая на столе, слегка дрожала — то ли от переизбытка кофеина, то ли от подавленного напряжения. Он чувствовал, как под свитером по спине ползёт тонкая струйка пота. И самое ужасное — он прекрасно чувствовал её. Её запах, лёгкий и чистый, проникал сквозь буквы и параграфы. Яков ловил движение ресниц Анны периферией зрения, когда она смотрела то на него, то в тетрадь. Видел, как кончик её карандаша в задумчивости касался нижней губы. Это было пыткой. Штольман говорил о том, как римские юристы разграничивали прямой умысел и косвенное допущение, а сам думал о том, что его умысел в отношении неё становится всё прямее и невыносимее с каждой минутой. Он допускал возможность её отторжения? Да. Но допускал ли он возможность отступить? Нет. И это было уже не dolus eventualis, а прямой, неприкрытый dolus directus. — ...таким образом, — голос его сорвался, он откашлялся, — вина заключается не только в действии, но и в принятии возможного зла... в смирении с ним как с допустимой платой... Штольман поднял глаза и наконец посмотрел на неё. Аня внимательно слушала, слегка наклонив голову. Её взгляд был ясным, полным сосредоточенного понимания. В нём не было и тени того плотского греха, который кипел в нём. Аня видела в нём Учителя. А он в эту секунду видел в ней только Женщину. Её шею, тонкую и хрупкую, выбившуюся прядь волос, очертания груди под мягкой тканью свитера. Его мысли стали настолько похабными, столь физиологически откровенными, что Якову стало дурно. Он со злостью замолчал. Внезапно и громко. Карандаш Ани замер над строкой. —Яков? Тебе плохо? Его тишина повисла в комнате тяжёлой, густой тучей. Штольман видел, как лицо Ани стало выражать лёгкую тревогу. Её забота, её чистое, неподдельное участие добили его. Это был последний гвоздь в гроб его самообмана. Яков отложил книгу. Закрыл её ладонью, словно хотел похоронить под ней все цитаты, все параграфы, всю свою мнимую мудрость. —Нет, — сказал Штольман глухо. — Мне не плохо. Мне стыдно. Аня замерла, широко раскрыв глаза. Она ничего не понимала. — Я не могу, — продолжил Яков, глядя не на неё, а куда-то в пространство между ними, где витал призрак их возможного будущего, такое прекрасное и такое невозможное. — Я не могу быть твоим учителем. Я не думаю о праве, когда ты здесь. Я думаю о тебе. О том, какая ты... живая. Какая ты красивая. Я думаю о вещах, о которых мужчина в моём положении думать о тебе не имеет права. Он выпалил это. Без прикрас. Без латинских терминов. Голос его дрожал от стыда и отчаяния. —Ты молода. У тебя вся жизнь, карьера, любовь... нормальная любовь, с кем-то, кто сможет... — он махнул рукой в сторону своей трости, — кто сможет дать тебе всё. А я — вот он. С тростью. С болью, которая может вернуться в любой момент. Со сломанным прошлым и никаким будущим. Мои мысли... они недостойны тебя и твоей чистоты. Они похотливы и эгоистичны. Я использую твоё доверие, твоё восхищение... и это подло. Это кончено, Аня. Ты сегодня вернешь мне ключ. Яков умолк, ожидая. Ожидал, что Анна вспыхнет от обиды, что слёзы брызнут из её синих глаз, что она вскочит и выбежит, хлопнув дверью, избавив его от муки видеть её. Он приготовился к этому. Он заслужил это. Но тишина затянулась. Яков рискнул взглянуть на неё. Аня не плакала. Она не была в ярости. Она сидела, слегка откинувшись на спинку кресла, и смотрела на него. Её лицо было бледным, а в огромных тёмных глазах с расширенными зрачками бушевала буря удивления — шок, растерянность, боль, а потом... понимание. Глубокое, бездонное понимание. Он выложил перед ней свою нагую, неприглядную правду, а она... рассматривала её. Не с отвращением. С вниманием. Аня медленно встала. Не для того чтобы уйти. Она сделала шаг к окну, повернулась к нему спиной, давая ему и себе несколько секунд передышки. Штольман ясно видел, как напряглись её плечи под свитером, как Аня сжала кулаки. Потом она обернулась. Её лицо было серьёзным, почти строгим. Но в глазах горел тот самый огонь, который сводил его с ума — только теперь в нём была не ученическая восторженность, а решимость взрослой женщины. — Значит, ты думаешь обо мне, — сказала Аня тихо, чётко выговаривая каждое слово. — И я... я тоже думаю о тебе. Не как ученик о профессоре. Мама будет завтра в ночную смену в больнице. С девятнадцати до восьми. Штольман смотрел на неё, не в силах пошевелиться, не в силах понять. —Я приду, — продолжила Аня. Её голос окреп. — Не на лекцию. Я приду. И останусь. На всю ночь. Штольман покачал головой, механически, как автомат. —Нет. Я не... Я не приму этого от тебя. Не сделаю тебя сиделкой. Не превращу в... в милосердие плоти. Я не приму. Тогда Аня сделала шаг к двери. На её лице появилось что-то вроде печальной, невероятно нежной улыбки. —А ты попробуй не принимать, — сказала она так тихо, что он едва расслышал. — А отдавать. Штольман остолбенел. — Что отдавать? — вырвался у него хриплый шёпот. Аня уже открывала дверь. Она обернулась, и в её взгляде была вся непостижимая женская вселенная — и бесстрашие, и страх, и обещание, и вызов. — Себя, — прошептала она. — Нежность. Любовь. Если она у тебя ещё осталась. Отдай мне. Я сильнее, чем ты думаешь. И ты сильнее. Я приду завтра. И вышла, тихо прикрыв дверь. Яков остался сидеть за столом, перед открытой книгой о преступном умысле, который только что был разбит вдребезги одним прямым, чистым, бесстрашным взглядом. Его оборона пала. Не под натиском соблазна, а под тихим штурмом милосердия и мужества, которого он в ней не чаял. Осада была снята. Крепость капитулировала без единого выстрела. И в этой капитуляции была страшная, ослепительная свобода.