Часть 18

В 20:01 в квартире Штольмана раздался осторожный, но точный звонок. Яков открыл дверь не сразу. Сделал паузу в три удара сердца, собирая в кулак всё своё мужество, всю ответственность, которая легла на него в эти сутки. Затем щёлкнул задвижкой. Аня стояла на пороге. Не улыбалась. Лицо было серьёзным, почти торжественным, глаза огромными и очень тёмными в слабом свете прихожей. В них читался тот же трепет, что стучал и в его висках. Никаких слов им не было нужно. — Входи, — сказал Штольман тихо, отступая, чтобы дать Анне пространство. Она переступила порог. Дверь закрылась, отрезая их от внешнего мира с его заботами и проблемами. Наступила полная, оглушительная тишина, где слышно было лишь их дыхание. Яков подошёл к ней. Движения его были медленными, осознанными, без тени прежней суетливости или скованности. Он осторожно встал за её спиной. Его пальцы нашли пуговицу её простого зимнего пальто. Расстёгивали её не спеша, чувствуя под подушечками шершавую ткань и тёплое тело под ней. Пальцы левой, слабой руки слушались сегодня почти идеально, будто и они понимали важность момента. Пальто сползло с плеч Анны. Штольман аккуратно повесил его, затем осторожно повернул Аню к себе. Она стояла, чуть задрав голову, глядя на него снизу вверх. В её взгляде была полная открытость и доверие, от которых сжалось его сердце. Яков не сказал ни слова. Просто обнял её. Сначала осторожно, давая ей время отстраниться. Но Аня не отстранилась. Она прижалась к нему всем телом, обвила руками его шею, вжалась в него так, будто хотела сквозь кожу и кости проникнуть в самую сердцевину. Яков замер, потрясённый. Он чувствовал её — гибкое, сильное, невероятно живое тело, каждый изгиб, каждую косточку. Тепло, исходившее от неё, согревало его до самых пят. И ещё он чувствовал доверие Ани — абсолютное, как падение. Его левая рука, обнимавшая её за талию, поднялась, скользнула по её спине к затылку. Пальцы нашли простую заколку, сдерживавшую её волосы. Лёгким движением Яков расстегнул заколку. Она отскочила, и тяжёлая, шелковистая волна тёмных волос рассыпалась у него по руке, упала на плечи Ани, окутала их обоих лёгким, пьянящим ароматом шампуня и её собственного, чистого тепла. Яков откинул прядь с её лица. Его пальцы коснулись щеки. Кожа была как шёлк, горячая от смущения и ожидания. Он наклонился. Медленно, давая ей каждую долю секунды, чтобы отвернуться. Аня не отвернулась. Она прикрыла глаза, и её губы сами приоткрылись в едва уловимом, трепетном вздохе. Их поцелуй был не взрывом страсти, а тихим, великим чудом между двумя людьми. Первое касание — неуверенное, пробное. Второе — уже увереннее, глубже. Мир за пределами их губ перестал существовать. Не было боли, страха, прошлого, будущего. Был только этот вкус — чай с мёдом, холодный воздух и что-то невыразимо её, чистое и сладкое. Это был восторг. Не тела, а души. Ослепительное узнавание: вот оно. Вот то, чего не хватало в его жизни всегда. В этом поцелуе была вся их влюбленность — чистая, лишённая похоти, сияющая, как первый снег по утру. Они разомкнули губы, но не отпустили друг друга. Лбы соприкоснулись. Дышали одним воздухом. —Я пойду… в ванную, — прошептала Аня, её голос звучал низко и смущённо. —Я приготовил чай, — так же тихо ответил Штольман, не отпуская её талию, а прижимая крепче. — Будешь? Вопрос был не о чае. Это был последний мостик к обыденности, который он ей протягивал. Возможность передумать, отступить, сказать «не сегодня». Аня посмотрела ему в глаза, и Яков увидел в них не страх, а смелость, зажжённую его же нежностью. — Буду, — кивнула она и снова потянулась к его губам. На этот раз поцелуй был другим — страстным, но по-юношески неумелым, полным той же сияющей радости открытия. Они целовались как подростки, запертые в лифте, — жадно, торопливо, забыв обо всём на свете. Штольман всё-таки отпустил её. Указал путь до ванной, который она и так знала. Сам направился на кухню, но не дошёл. Остановился у двери в ванную, прислонился к косяку. Он должен был быть здесь. Должен был охранять этот шаг её перехода из мира «гостьи» в мир «его женщины». Он слышал тихие звуки за дверью: шелест одежды, падение на пол джинсов, лёгкий стон удовольствия, когда она, наверное, ступила босыми ногами на тёплый пол с подогревом, который он включил специально. Потом — тишина. И долгий, глубокий вдох. Дверь открылась. Аня вышла. Она была закутана в его тёмно-синий хлопковый халат, который висел на крючке. Халат был на ней огромен, рукава свисали ниже кистей, пояс обвивал её талию дважды. Она выглядела одновременно невероятно трогательной и бесконечно соблазнительной. Её волосы, слегка влажные у висков, были распущены. Лицо сияло чистотой и смущением, но в глазах, которые она подняла на него, горели доброта и та самая, всё решающая смелость. Яков не сказал ни слова. Просто протянул руку. Она вложила свою изящную ладонь в его большую, и он повёл её на кухню. На столе ждал не просто чай. Это была настоящая мужская сервировка. Яков постарался. Стеклянный чайник, в котором плавали лепестки гибискуса, кусочки имбиря и палочка корицы, окрашивая воду в рубиновый цвет. Рядом — две тонкие фарфоровые чашки. На маленькой тарелочке — несколько изысканных шоколадных конфет с хрустящей карамелью внутри, горсть промытых малины и голубики, нарезанное яблоко. Он готовился. Он думал о том, чтобы Ане было не только страстно, но и уютно, тепло, вкусно. Аня села, её губы дрогнули. Она была тронута до глубины души. —Это так красиво, — выдохнула она. —Голодна? — спросил Штольман, наливая себе и ей чай. —Нет. Да. Не знаю, — честно призналась она, и они оба тихо рассмеялись, снимая остатки напряжения. Они пили чай. Говорили о пустяках. О вкусе имбиря, о том, как пахнет гибискус, о том, какая малина сладкая зимой. Но под этими словами текло другое, густое и чувственное, понимание. Их ноги под столом касались друг друга. Их взгляды постоянно находились и цеплялись. — Я ждал, — тихо признался Штольман, отставляя чашку. — И сам не верил, что ты придёшь. Почти не спал. —Я хотела прийти, — так же просто ответила Аня. — Больше, чем хотела чего-либо ещё. Когда они допили чай, он взял её за руку, погладил тыльную сторону ладони большим пальцем. —Пойдём. Я покажу тебе спальню. Анна кивнула, доверчиво позволив ему вести себя. В дверях спальни она замерла. Комната преобразилась. На кровати, вместо привычного серого белья, лежало то самое, цвета ночного индиго. Сатин блестел в свете нескольких высоких свечей, расставленных на тумбах и комоде, отбрасывая на стены пляшущие, тёплые тени. Воздух пах воском, чистотой и лёгким, мужским одеколоном. Это был алтарь. Храм для их ночи. Яков не заходил. Он стоял сзади, наблюдая за её реакцией, сердце замерло в груди. Он ждал её вердикта. Аня обернулась. В её глазах стояли слёзы, но она улыбалась. Она не сказала ничего. Просто шагнула к нему, прижалась лицом к его груди, обняла его так крепко, как только могла, и прошептала ему в рубашку, горячо и прерывисто: — Очень… очень красиво. Спасибо. Штольман обнял её, прижал к себе. В этот момент, держа её в своей преображённой крепости, среди свечей и шёпота ткани, Яков Штольман почувствовал окончательное и бесповоротное возвращение. Здесь, в этой комнате, под этим взглядом, полным любви и доверия, родился мужчина. Не пациент, не калека, не учитель. Мужчина. Тот, кто ведёт. Тот, кто защищает. Тот, кто отдаёт. Он осознавал с кристальной ясностью: она молода, неопытна, её пределы чувственности неизведанны. Аня просила у него любви и нежности. И он, сколько бы у него ни было, отдаст ей всё. Каждую каплю. Без остатка. Яков наклонился и поцеловал её в макушку, впитав запах её волос. —Всё будет хорошо, — прошептал он. И это была не просьба, не надежда. Это было обещание.