Часть 20

Яков вышел из сна мягко, как из тёплой ванны. Не было привычного резкого перехода — от кошмара к боли, от беспамятства к сознанию собственной немощи. Он просто… оказался в сознании. В спальне царил мягкий полумрак, тяжёлые гардины скрывали начало дня, но узкая, настырная полоска света пробивалась у края карниза, рассекая пыльную темноту синеватым лезвием. Штольман лежал на спине и несколько долгих, блаженных мгновений просто существовал. Дышал. Чувствовал. Тело его пело. Не громко, не победным маршем, а тихой, удивлённой, немного хрипловатой песней, которую он не слышал годами. Мышцы спины, особенно вдоль позвоночника, ныли глухой, тёплой истомой. Бёдра отзывались тянущим ощущением, почти судорогой, но приятной. Это была не та разрывающая, ядовитая боль, что годами глодала его изнутри. Это была боль-воспоминание. След. След нагрузки, движения… близости. Яков улыбнулся в подушку, растерянно и блаженно, как юноша, обнаруживший утром, что вчерашний сон оказался явью. Повернув голову, он уткнулся носом в её подушку. Она была пуста, но не безжизненна. Холст простыни хранил глубокую вмятину, повторившую изгиб её тела, а наволочка пахла. Не просто шампунем — тем чистым, чуть горьковатым ароматом зелёного чая и цитрусов. Нет, глубже. Пахла Аней. Тёплым, сонным дыханием, сладковатым потом у висков, просто — кожей. Яков прикрыл глаза, позволив волне воспоминаний накрыть его с головой. Он не видел картинок. Он чувствовал и это было очень сладко. Волосы Ани. Шёлковые, тяжёлые пряди, выскальзывающие из его пальцев, когда он, превозмогая дрожь в левой руке, распускал её хвост. Как они падали ей на плечи тёмным, живым водопадом, и Аня, зажмурившись, слегка встряхивала головой. Её кожа под его жадными губами. Тонкая, почти прозрачная кожа на внутренней стороне запястья, где бился частый, птичий пульс. Он целовал это место, чувствуя под губами каждое биение её сердца, такое громкое в тишине комнаты. А потом — шею. Холодноватый затылок, когда Аня вздрагивала от его прикосновения. Солоноватый вкус её кожи у ключицы. Звуки. Её прерывистое, сбитое дыхание, когда его ладони скользили по её рёбрам, нащупывая хрупкую конструкцию под мягкой кожей. Тихий, потерянный стон, сорвавшийся с её губ, когда он впервые, с благоговейной осторожностью, вошёл в неё. Не крик. Даже не вздох. И потом её шёпот, губами у его уха: «Яша… всё хорошо… так хорошо…» — повторяемый как мантра, как заклинание против его страха причинить боль. Глаза Ани в свете свечей. Штольман откинулся на подушке, глядя в потолок, и снова увидел их. Огромные, тёмные, не отводящие взгляд. В них не было ни страха, ни пошлого любопытства, ни даже страсти в обычном смысле. В них было бесстрашие. Готовность. И бездонная, всепоглощающая нежность, от которой у него тогда, в самый пик близости, вдруг навернулись слёзы. Он смахнул их тыльной стороной ладони, а Аня, заметив, просто прижалась щекой к его мокрой щеке, замолчала и стала просто держать его, обняв за шею, пока его тело не перестало сотрясаться от немых рыданий облегчения, стыда и счастья. Она не выспалась, — пронеслось в голове первой ясной, почти бытовой мыслью. Следом — острый, сладкий укол вины. Он должен был встать первым. Приготовить кофе. Дать ей поспать, укрыть одеялом, сидеть и просто смотреть. Они заснули на рассвете, спутанные, липкие, измученные и абсолютно счастливые, и последнее, что он помнил, — это вес её руки на своей груди и ровное, глубокое дыхание у своего плеча. Со стороны кухни донёсся осторожный звук — скрип открывающейся дверцы холодильника, потом лёгкий, мелодичный звон керамической миски о столешницу. Яков медленно, нехотя оторвался от подушки. Движения его были нарочито медленными, осторожными, но не из-за привычной скованности и ожидания прострела. Нет. Он боялся спугнуть. Спугнуть это хрупкое, невесомое равновесие, эту тихую музыку утра после. Он сел на край кровати, поставил босые ноги на прохладный паркет. Спина отозвалась — да, она напомнила о себе. Но это было напоминание друга, а не тюремщика. «Мы с тобой кое-что сделали вчера, — словно говорила боль. — Что-то очень важное». Штольман улыбнулся в полумрак, растерянно, по-мальчишечьи, и потянулся за одеждой, аккуратно сложенной на стуле. Аня с утра уже сложила. Одевался Яков неспешно, наслаждаясь простыми, ставшими вдруг таинственными ритуалами: натянуть мягкие носки, застегнуть пуговицы на старых, добротных льняных брюках. Его левая рука, обычно неповоротливая и слабая, сегодня слушалась лучше. Пальцы легче находили пуговицы, меньше дрожали. Он вышел из спальни без трости. В дверном проёме кухни Яков замер, сердце на мгновение остановившись. Аня стояла спиной к нему у плиты, слегка наклонившись над сковородой. На ней была его футболка — серая, с выцветшей, потрескавшейся надписью «IV Международный симпозиум по римскому праву. Берлин. 2016». Он и думать о ней забыл. Ткань, слишком большая для её хрупкого сложения, свисала с одного плеча, обнажая гладкую, бледную ключицу и начало руки. Подол доставал ей почти до колен, скрывая линию бёдер, и от этого её ноги, босые, с высоким подъёмом и тонкими лодыжками, казались ещё более уязвимыми и прекрасными. Волосы, обычно собранные в аккуратную косу или хвост, сегодня были стянуты на затылке низко и небрежно простой резинкой, из-под которой выбивались тёмные, вьющиеся пряди, касаясь шеи. Она была сосредоточена на омлете, её поза — слегка согнутая спина, одна нога чуть согнута в колене — выражала такую доверительную, такую абсолютно домашнюю уязвимость, что у Якова в горле встал горячий, тугой ком, а в глазах неожиданно запершило. Он сделал бесшумный шаг по старому скрипучему паркету, потом ещё один. Аня не услышала, погружённая в своё дело. Штольман обнял её сзади, прижал к себе, почувствовал, как её спина на мгновение напряглась, а потом полностью расслабилась, приняв его вес. Он прижался губами к её обнажённому плечу, потом провёл губами по шее к самому уху, просто вдыхая её запах — смесь её тёплой кожи, своего мыла с полки в ванной и чего-то неуловимо сладкого, молочного, может, от сна. Аня вздохнула, откинув голову назад, на его грудь. — Доброе утро, дорогая. Я испугался, что ты убежала, — прошептал он ей в волосы, и его голос прозвучал непривычно хрипло, спросонья и от нахлынувших чувств. —Куда я убегу? — так же тихо ответила Аня, её голос был сонным и густым, как мёд. Она положила свою тонкую, тёплую руку поверх его большой ладони, лежавшей у неё на животе. — Тут моя крепость. И мой… комендант. Последнее слово она произнесла с лёгкой, смущённой усмешкой. Яков не знал, сколько они так простояли. Может, минуту. Может, целую вечность, пока за окном светлело, а омлет на сковороде тихо шипел. Время потеряло смысл, расплылось, как её запах. Потом Аня осторожно вывернулась из его объятий, словно нехотя, и повернулась к нему лицом. Без единой капли косметики, с отпечатком на щеке и слегка припухшими веками, она казалась такой юной, почти девочкой. И бесконечно, до боли своей. — Как ты себя чувствуешь? — спросила Аня, её глаза, всё ещё огромные и тёмные, внимательно скользнули по его лицу, выискивая признаки боли, усталости, разочарования. Яков фыркнул, коротко и с внезапно нахлынувшей такой нежностью, что ему захотелось снова притянуть её к себе и никогда не отпускать. —Этот же вопрос, слово в слово, я хотел задать тебе. А ещё — извиниться. Мне жаль… что ты не выспалась. Я… — он запнулся, ища слова, — я был эгоистом. Аня покачала головой, и в уголках её глаз, чуть припухших, собрались лучики смешинок, тонкие, как паутинки. — Не был. И не извиняйся. Ни за что. У меня всё хорошо. Правда. Лучше некуда. — Она посмотрела на него прямо. — А ты? Честно. Штольман отвёл взгляд, чувствуя, как горит лицо. Ему, сорокалетнему, было стыдно и смешно от этой подростковой стеснительности. Он посмотрел на сковороду, откуда валил аппетитный пар. —Я, — заявил он с нарочитой, преувеличенной серьёзностью, — голоден как волк. Как волк, которого семь лет морили диетами из таблеток и одиночества. И этот волк, — он ткнул пальцем в сторону сковороды, — требует от Красной шапочки свою дань. Аня рассмеялась. Звонко, беззаботно, откинув голову. Этот звук, чистый и радостный, наполнил маленькую кухню таким светом, что даже серая московская заря за окном будто отступила. Яков отпустил её, чтобы она могла закончить готовку, а сам принялся хозяйничать. Достал из холодильника молоко, кусок хорошего сыра с плесенью (купил ещё вчера, втайне надеясь на совместный завтрак), отрезал ломоть свежего бородинского хлеба. Они двигались по тесному пространству. Уворачивались друг от друга, передавали вещи из рук в руки, их пальцы касались, плечи задевали, спины на мгновение соприкасались. Ни слова. Только взгляды, краешком глаза, и эти случайные, электризующие касания. Молчаливое согласие двух тел, уже познавших друг друга. Когда Яков повернулся с ножом и душистым ломтём хлеба, перед ним на деревянном столе уже стояла белая фаянсовая тарелка с идеальным, пушистым, золотистым омлетом, посыпанным мелко рубленным зелёным луком. Они ели молча, но это молчание было самым красноречивым, самым насыщенным разговором в их жизни. Ложка Ани мягко стукала о тарелку. Яков негромко хрустел корочкой хлеба, и они оба улыбались этому простому звуку. Они смотрели друг на друга через стол, и в этих взглядах не было ни капли смущения, только спокойное, глубокое узнавание. Их ноги встретились под столом — сначала случайно, потом Аня накрыла его ступню своей босой, холодноватой ногой, и он не отодвинулся. Прошлая ночь не была упомянута ни единым словом. Она витала в воздухе, как самый главный, невидимый собеседник. Она стала фундаментом, почвой под ногами, а не картиной, которую нужно разглядывать. — Мне через час на пары, Яша, — сказала Аня, отпивая последний глоток остывшего чая. — Источниковедение. До трёх. Конец семестра, надо заниматься. Яков почувствовал, как что-то сжимается у него под рёбрами, в самой глубине. Не страх, не ревность. Просто… пустота. Ощущение грядущей потери, абсурдное и сильное. Что он будет делать без неё? Смотреть в окно? Перечитывать конспекты? Жить, как жил раньше? Эта мысль казалась теперь немыслимой. Яков откашлялся, стараясь, чтобы голос звучал ровно, спокойно, не выдавая этой глупой, почти детской паники. —Когда… — он начал и снова откашлялся. — Когда тебя ждать? — выпалил он наконец, уставившись в свою пустую чашку, как будто на дне её было написано что-то очень важное. Аня отставила свою чашку. Посмотрела на него. Не улыбаясь. Совершенно серьёзно, так же ясно и прямо, как смотрела вчера, давая ему свой судьбоносный ответ. В её взгляде не было ни игры, ни кокетства. Была простая, железная определённость. —Пары до трёх, — повторила она, обводя слова. — А после… после я приеду опять к тебе. Если, конечно, — тут в её глазах всё-таки мелькнула искорка, — комендант не против гостей. То, что сжалось под рёбрами, разжалось, рассыпалось, затопив его волной такого безудержного, такого простого и немудрёного облегчения и счастья, что Яков лишь мог кивнуть, боясь, что если откроет рот, то издаст какой-нибудь совсем уж дурацкий, победный возглас. Он просто протянул руку через стол, и Аня положила свою ладонь в его. — Против, — пробормотал он, целуя её костяшки. — Категорически не против, чтобы ты вообще уходила. Аня потянулась за своим телефоном, валявшимся на подоконнике среди горшков с засохшей и начавшей выпускать новые ростки геранью. Включила экран. И замерла. Вся — от кончиков пальцев, сжимающих пластиковый корпус, до самой макушки. Вся кровь, только что игравшая румянцем на щеках Ани, разом отхлынула, оставив кожу мертвенно-белой, почти прозрачной. Губы, только что улыбавшиеся, резко сомкнулись в тонкую, синюшную ниточку. — Что? — тихо, уже насторожившись, спросил Яков, отрываясь от её руки. Она не ответила. Казалось, Анна не слышит. Её пальцы, обычно такие ловкие, теперь с трудом, деревянно тыкали в сенсорный экран. Яков встал, подошёл ближе. На ярком экране, светившемся в полутьме кухни, горели страшные, нелепые цифры: 30 пропущенных вызовов. И под ними — единственное имя: «Мама». — Аня? Что случилось? — Его собственный голос прозвучал чужим. — Мама… — выдавила она, и это было не слово, а хриплый выдох. Она нажала кнопку вызова и поднесла дрожащую, как в лихорадке, трубку к уху. Яков, не раздумывая, обошёл стол и взял её свободную, ледяную руку в свою. Её пальцы судорожно вцепились в него, впились ногтями в ладонь. — Да, мам… — голос Ани прозвучал тонко, неестественно высоко, будто её душили. — Да, я здесь. Всё хорошо. Я… — она глотнула воздух, её взгляд метнулся к Якову, ища опоры. — Я ночевала у Якова Платоновича. Так. У него. Пауза, которая длилась вечность. Яков видел, как по её лицу, как в замедленной съёмке, пробегают тени. Сначала простое недоумение, морщинка между бровей. Потен глаза стали округляться, наполняясь сначала вопросом, потом догадкой, а потом — чистым, нефильтрованным, животным ужасом. Таким, от которого стынет кровь в жилах. —Что?.. — прошептала она, и это было уже не слово, а стон. — Как?.. Сейчас. Сейчас буду. Бегу. Анна опустила руку. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и со звонким, кощунственно громким стуком ударился о пол, покатившись под стол. Она не обратила на это ни малейшего внимания. Аня смотрела на Якова, но её взгляд был стеклянным, невидящим, устремлённым куда-то в пространство за его спиной, туда, где, очевидно, разворачивалось нечто чудовищное. —Аня, милая, что случилось? Говори, — Яков сжал её руку так, что, казалось, кости хрустнут, но она, похоже, не чувствовала боли. — С мамой что? Аня! — Липский, — выдохнула она. Имя прозвучало не как слово, а как плевок, как вырванный с корнем клык. — Ночью. В нашем подъезде. — Она говорила отрывисто, с трудом вытаскивая слова из оцепенения, как выдёргивает занозы. — Его… задержали. — Она сделала глотательное движение, будто её тошнило. — С ружьём. Он… он пытался вломиться. В нашу квартиру. Мама говорит… у него был… обрез. Соседи услышали… шум… вызвали полицию. Они… они всё ещё там… Анна замолчала. Её дыхание, сначала частое и поверхностное, внезапно остановилось, как будто она забыла, как дышать. Потом её грудь судорожно вздыбилась, и по её лицу, искажённому гримасой ужаса, просто хлынули слёзы. Не тихие, а громкие, захлёбывающиеся, от которых всё её тело затряслось в немом, беззвучном рыдании. Она закашлялась, задыхаясь. — Они нашли нас, Яша… — она задохнулась, уткнувшись мокрым лицом в его грудь, в ту самую футболку, что была на нём. Ткань мгновенно промокла от горячих, солёных слёз. — Они нашли… это он… это он шёл… он шёл убить… меня… — последнее слово сорвалось с её губ в виде жалобного, потерянного, детского звука, после которого она просто обмякла, повиснув на нём, без сил, захлёбываясь рыданиями. Вся её вчерашняя смелость, вся взрослая решимость, всё то железное спокойствие, с которым она приняла его и его мир, — всё рассыпалось в прах, обнажив испуганную, травмированную девочку, которая уже однажды потеряла отца из-за этих людей и теперь, спустя годы, поняла, что смерть снова пришла к её порогу. И на этот раз — прямо в дверь. Яков не думал. Его аналитический ум, всегда такой быстрый и цепкий, отключился. Он не складывал пазлы — метка на двери, звонок Виктора, испорченный замок. Он не строил гипотез. Нужно было просто действовать. Он обнял её, прижал к себе изо всех сил, чувствуя, как её мелкая, судорожная дрожь бьётся о его рёбра, как бьётся пойманная птица. Яков целовал её мокрые, солёные виски, её закрытые, опухшие веки, её щёки, по которым текли ручьи. —Тише, — бормотал он, сам не зная, что говорит, находя слова где-то в самых глубинах инстинкта. — Тише, солнышко моё. Я здесь. Я с тобой. Я никуда не отпущу. Дыши. Просто дыши, вот так, со мной. Вдох… выдох… Яков гладил её по волосам, по спине, по трясущимся плечам, твердил одно и то же бессвязное утешение, пока её громкие рыдания не сменились тихими, надрывными всхлипами, а затем и просто мелкой, непрекращающейся дрожью. Аня прижималась к нему, как к единственному защитнику. Когда она наконец чуть успокоилась, Яков осторожно отодвинулся, чтобы посмотреть ей в лицо. Оно было опухшим от слёз, красным, жалким и бесконечно дорогим. Он вытер ей щёки большими пальцами, грубо, но нежно. —Одевайся, — сказал он тихо, но так, чтобы в его голосе не осталось и тени сомнения или возможности возражения. — Я иду с тобой. Сейчас. Мама ждет. Во всем разберемся. Аня кивнула, безмолвно, ещё не способная на слова, лишь глотая воздух ртом. Он отпустил её, чтобы она могла пройти в спальню, переодеться в свою вчерашнюю одежду, а сам пошёл в прихожую. Его движения были быстрыми, чёткими, лишёнными обычной утренней скованности. Боль в ноге напомнила о себе тупым, настойчивым уколом — он проигнорировал. Адреналин, холодный и ясный, уже тек по его венам. Штольман натянул водолазку, поверх джемпер . Взял трость. Не как символ немощи, просто с ней пока удобнее. Как то, что поможет ему быть устойчивее, быстрее, твёрже рядом с ней. Когда Яков вернулся в прихожую, Аня уже была готова. Она стояла, прислонившись к стене, в своём простом синем пальто, и смотрела на него большими, по-детски испуганными глазами, в которых ещё стояли слёзы. —Я… я могу одна, — попыталась она протестовать, но в её голосе не было ни силы, ни убеждённости. Это была просто пустая, заученная фраза. —Нет, — просто сказал Яков. Никаких объяснений. Никаких стратегий. Просто констатация факта. — Не можешь. И не будешь. Пойдём. Штольман открыл тяжёлую дверь. Сухой прохладный воздух подъезда ударил им в лицо, но Яков его не почувствовал. Он чувствовал только ледяную дрожь руки Ани в своей и жгучую, кристально ясную мысль в голове: Кто бы они ни были. Что бы ни случилось. Теперь это касается и меня. Потому что она – моя. Моя девушка. Моя женщина. Моя Аня. И я никуда не отпущу её одну. Он нажал кнопку лифта, крепче сжал её дрожащие пальцы и приготовился шагнуть навстречу тому, что сломало их первое, такое хрупкое и прекрасное утро. Чтобы быть рядом. Просто быть рядом.