Часть 21

Четвёртый этаж. После недолгого спуска по лестнице — Яков попросил выйти на шестом, сказав, что нужно «расходиться» — эта дверь показалась ему одновременно убежищем и новой чертой, которую предстояло переступить. Аня, всё ещё бледная, но уже не дрожащая, покусывая губу, достала ключ. Звон металла о металл прозвучал нестерпимо громко в тишине подъезда. Дверь не открылась. Её моментально отворили изнутри. Мария Тимофеевна стояла на пороге. Она была одета в свой обычный, слегка поношенный тёмно-синий рабочий кардиган, но на этот раз он висел на ней как на вешалке. Её лицо, обычно живое, с лучиками вокруг глаз, сейчас было серым от усталости и бессонной ночи. Темные круги под глазами казались синяками. Но держалась она прямо, собранно, как солдат на посту. Её взгляд скользнул по лицу дочери — быстрая, мгновенная диагностика («жива, цела, напугана»), а затем переместился на Якова. Он стоял чуть сзади, опираясь на трость, показавшись хозяйке в тесном пространстве площадки довольно уверенным и солидным. Встретились два взгляда. В глазах Марии Тимофеевны не было ни упрёка, ни паники, ни даже удивления. Был немой, усталый вопрос, который висел в воздухе между ними тяжелее любых слов: «И вот как теперь? До чего у вас дошло? И что нам всем делать с этим?» Яков выдержал этот взгляд. Он не опустил глаза, не сделал вид, что не понял. Он слегка, почти незаметно для постороннего, кивнул. Один раз. Коротко и чётко. Этот кивок говорил: «Да. Так. И я здесь. И никуда не уйду.» — Заходите, — тихо сказала Мария Тимофеевна, отступая вглубь прихожей. Голос её был хрипловатым, но твёрдым. — Там уже… гости. Квартира обняла их теплом, запахом кофе и еды, который странно контрастировал с ледяным комом страха в груди. Это была маленькая, но уютная «двушка». Небогатая, но наполненная жизнью. Везде следы старательного обживания: затейливые пледы на спинках кресел, горшки с пышной геранью и фикусами на подоконниках, стопки книг на полу вдоль стен, заботливо прикрытые от пыли старыми газетами. На стене в прихожей висела скромная полочка. На ней — две фотографии в рамках. Первая — свадебная. Молодая, цветущая Мария и красивый, широко улыбающийся мужчина в военной форме, но не военной — в форме советского милиционера. Виктор Иванович. Рядом — вторая, уже одного Виктора Ивановича, чуть старше, в гражданском, с умным, спокойным взглядом. А рядом с ними — икона Божией Матери и фото улыбающейся женщины лет шестидесяти, очень похожей на Марию Тимофеевну, но более мягкой, домашней. Тётя Липа. Сестра, которая не бросила. Аня машинально повесила своё пальто и пальто Якова на вешалку, и этот простой, бытовой жест — его одежда рядом с её одеждой — не ускользнул от внимания матери. В гостиной, на диване и на придвинутом к нему стуле, сидели двое мужчин в штатском. Они не были похожи на киношных оперативников. Первый, постарше, лет пятидесяти, с усталым, умным лицом, коротко стриженными седеющими волосами и спокойными, внимательными глазами. Он сидел, слегка откинувшись, но его поза не была расслабленной — она была собранной, как у хищника, который уже всё видит и оценивает. Второй — молодой, русоволосый, с открытым, немного напряжённым лицом, держал на коленях планшет и блокнот. Старший поднялся им навстречу. — Миронова Анна? — спросил он, и его голос был низким, бархатистым, без какой-либо угрозы. —Да, — кивнула Аня. —Я капитан Горбунов, Иван Сергеевич. Это мой коллега, лейтенант Лукьяненко, Севастьян. — Молодой оперативник кивнул, стараясь выглядеть серьёзнее. — Мы ведём дело о попытке незаконного проникновения в вашу квартиру и о задержании Александра Липского. Присаживайтесь, пожалуйста. И вы… — его взгляд перешёл на Якова. — Штольман, Яков Платонович, — представился Яков, не подавая руки, лишь слегка склонив голову. — Сосед Анны. С двадцать второго этажа. — Сосед, — повторил капитан Горбунов, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то, похожее на понимание. Он не стал спрашивать, почему «сосед» пришёл вместе с Аней в восемь утра. — Прошу. Мария Тимофеевна, можно ещё один стул? Все уселись. Аня и Мария Тимофеевна — на диван. Яков — на принесённый с кухни стул, поставив трость рядом. Капитан Горбунов сел напротив, лейтенант Лукьяненко приготовился записывать. — Анна, Мария Тимофеевна, — начал капитан, складывая руки на коленях. — Мы уже получили первичные показания от соседей, видеозапись с подъездной камеры плохого качества, но все, что нужно видно. Для полной картины мне нужно ещё раз, уже официально, услышать от вас историю, которая, как я понимаю, началась не в Москве и не сегодня ночью. В Минске. Расскажите всё, что считаете важным. Не торопитесь. Аня взглянула на мать. Та кивнула, сжав её руку. Потом Аня посмотрела на Якова. Он сидел неподвижно, его лицо было каменной маской профессора, слушающего доклад, но его глаза, серо-голубые, были прикованы к ней. В них читалась не просто поддержка, а требование быть сильной. Аня выпрямила спину. — Это началось лет шесть назад, — начала она, и голос её сначала дрогнул, но затем окреп. — Мы жили в обычном минском доме. Папа был юристом. В нашем подъезде поселилась семья Липских. Сначала это были просто конфликты: шум, мусор на площадке… Потом стало хуже. Они начали травить соседей. Писали гадости в инстанции, вызывали милицию и гаи, портили имущество. Особенно они невзлюбили… моего папу. Потому что он был юрист и пытался призвать их к порядку, собирал жильцов, писал заявления. Она замолчала, глотая комок в горле. Мария Тимофеевна завершила за неё, голосом, в котором дрожали слезы и старая, неутолимая ярость: —Моего мужа травили методично. Звонили ему на работу с анонимными обвинениями. Писали клеветнические письма. Он был человеком принципа, не мог отступить. А они… они были как тараканы. Вроде бы мелочь, а невозможно жить. И однажды вечером… — голос её сорвался. — Они подкараулили его у подъезда, — тихо, но чётко договаривала Аня. Её пальцы вцепились в край дивана. — Александр Липский, их сын, брызнул ему в лице из баллончика. Слезоточивым. А его отец, Владимир, толкнул. Папа… он не видел, оступился и ударился головой о гранитный бордюр. Он не пришёл в себя. — Она закрыла глаза на секунду. — Александра признали невменяемым, отправили на принудительное лечение. А нам… нам пришлось уехать. Сначала к тёте Липе сюда, в Москву. Потом мы… мы купили тут маленькую квартиру в строящемся доме, но её всё не сдают. А здесь мы живём временно. Думали, что всё кончено. Что они забыли. Я очень старалась забыть. В комнате повисла тяжёлая пауза. Лейтенант Лукьяненко усердно строчил в блокноте. Капитан Горбунов смотрел на них своими спокойными, всевидящими глазами. —Спасибо, — сказал он наконец. — Это очень важная информация. Теперь, возможно, кое-что прояснится и для нашего гостя. — Он взял планшет у коллеги, несколько раз ткнул в экран и повернул его к Якову. — Яков Платонович, взгляните, пожалуйста. Вы узнаёте этих людей? На экране были два фото. Женщина лет пятидесяти с жёстким, недобрым лицом, коротко стриженными волосами и маленькими, глубоко посаженными глазками-бусинками. И мужчина чуть старше, с пустым, отрешённым взглядом и тяжёлой, одутловатой нижней челюстью. Раиса и Владимир Липские. Яков изучал снимки несколько секунд. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах вспыхнула холодная, острая искра узнавания. —Да, — сказал он отрывисто. — Эту женщину я видел. Неделю назад, может, чуть больше. В моём подъезде. Она, совершенно не стесняясь, лазила по почтовым ящикам. Опускала письма обратно, но выглядела при этом воровато. Мария Тимофеевна тихо ахнула, прикрыв рот рукой. —Я… я потом находила вскрытые счета, — прошептала она. — Думала, почтальон… или дети балуются… Не хотела верить, что это они. Не могла поверить, что они нас нашли. — Я сделал ей замечание, — продолжил Яков, его голос звучал ровно, как на лекции. — Спросил, что она делает. Она что-то буркнула про «мальчишки вытащили» и велев мне заниматься своими проблемами и намекнув на инвалидность, быстро ушла. —А потом, — спросил капитан Горбунов, понимая, что этим дело не ограничилось. —На следующий день мой дверной замок был целенаправленно испорчен. Замочная скважина залита монтажной пеной, внутрь вставлен и обломан гвоздь. — Яков повернулся к Анне и её матери. — Я говорил, что это хулиганы. Я… ошибся. —А этого мужчину, — Яков ткнул пальцем в фото Володи Липского, — я видел неоднократно во дворе. В разное время. В разной одежде. То как бездомного, то как старичка-дачника. Но это был один и тот же человек. Я обратил внимание, потому что он всегда смотрел на мой подъезд. Ничего не делал, просто смотрел. И потом, по-моему, он ходил за Анной. Я ей звонил предупредить, но она никого не увидела. Счел ложной тревогой. Также Яков рассказал о том, как ему звонил знакомый, чтобы предупредить, что некий недоброжелатель собирает о нем сведения. — Я дам контакты. Наверняка в неизвестном визитере опознают Александра Липского. Больше некому. Лейтенант Лукьяненко испуганно перевёл взгляд с Якова на капитана. Капитан Горбунов медленно выдохнул, потирая переносицу. —Значит, так, — произнёс он. — Слежка велась не только за вами, Мария Тимофеевна, Анна. Но и за другими людьми. Вы, Яков Платонович, из случайной помехи превратились в целенаправленную мишень, потому что тоже привлекли внимание. Потому что вы — близки к их главной цели. И вы их видели. Что делало вас вдвойне опасными для них. В комнате стало тихо. Аня с ужасом смотрела на Якова, как бы впервые понимая, что она принесла эту беду и в его дом. — Что у вас есть на них? — спросил Яков, игнорируя её взгляд и обращаясь прямо к Горбунову. —По задержанному Александру Липскому, — капитан отложил планшет. — При нём был обрез охотничьего ружья, самодельный, но смертоносный. Набор отмычек. И… блокнот. С подробным распорядком дня Анны и Марии Тимофеевны. С пометками о ночных дежурствах Марии Тимофеевны. Он знал, когда квартира наиболее уязвима. Мария Тимофеевна побледнела ещё больше. —При обыске в съёмной квартире, где они проживали, — продолжал Горбунов, — мы нашли так называемый «архив». Это не спонтанная месть озлобленных соседей. Это… методичная, многоходовая операция. Списки людей из того самого минского подъезда. Фотографии. Схемы их нынешних мест жительства, расписания. У вас, Мироновы, стоит пометка «приоритет-1». Обыск ещё продолжается, но картина ясна. Это — семейное предприятие по сведению счётов. — А его родители? — спросила Аня почти шёпотом. —Их на месте не было. Квартира пуста. Вещи, ценные для них — этот архив, например, — они забрать не успели. Сбежали. Вероятно, почувствовали неладное, когда сын перестал выходить на связь в условленное время. Сейчас они объявлены в федеральный розыск. Он помолчал, давая информации усвоиться. —Москва — не лес. Системы видеонаблюдения, распознавание лиц на транспорте… Долго скрываться они не смогут. Но «долго» — это не час. Это дни. Может, недели. И они сейчас… — он поискал слово, — максимально озлоблены и опасны. Потеря сына для таких людей — не трагедия, а последняя капля, оправдывающая любую жестокость. Тишина, последовавшая за словами капитана Горбунова, была гулкой, как в склепе. Прервал её капитан, снова заговорив уже практическим, почти бытовым тоном, словно обсуждал не план спасения от маньяков, а ремонт водопровода: —Исходя из этой картины, я вынужден настоятельно рекомендовать вам, Анна и Мария Тимофеевна, сменить место жительства на ближайшее время. Уехать хоть к родственникам. На съёмную квартиру в другом, желательно отдалённом, районе. Вам, Яков Платонович, тоже не стоит оставаться в своей квартире одному. Они знают ваш адрес и, учитывая ваш… контакт с Анной, могут считать вас соучастником или, как минимум, серьёзным препятствием. Мария Тимофеевна горько усмехнулась, звук получился сухим, беспомощным. —К родственникам? — повторила она, и её взгляд невольно скользнул по стене к фото тёти Липы. — У меня только сестра, тётя Липа, и та живёт сейчас у своего жениха. Впрочем, я попробую. А съём… — она безнадёжно махнула рукой, и её пальцы нервно перебирали бахрому на диванной подушке. — Иван Сергеевич, это же Москва. Вы сами знаете. Деньги от продажи нашей минской квартиры, все до копейки, ушли на первоначальный взнос за ту самую «однушку» в этом вечно строящемся доме у метро. Её сдача — вечная сказка про белого бычка. Каждый квартал пишут: «Извините, переносим на следующий квартал по техническим причинам». Свободных средств на съём, даже на самый дешёвый вариант на окраине, у нас… — она развела руками, — нет. Я работаю в фонде, у нас зарплата скромная, Аня учится. Мы еле сводим концы с концами. Отчаяние в её голосе было осязаемым, тяжёлым, как свинец. Аня потупила взгляд, грызя губу, чувствуя себя виноватой в этой финансовой беспомощности и в том, что втянула в свою беду Якова, который сейчас сидел здесь, на этом стуле, со своей тростью и своей тихой, непонятной ей решимостью. — У меня есть дом, — раздался спокойный, ровный голос Якова, будто камень, упавший в эту тягучую тишину. Все посмотрели на него. Он сидел, слегка наклонившись вперёд, опираясь сцепленными руками на набалдашник трости, поставленной вертикально между колен. Его лицо было серьёзным, деловым, каким оно бывало на лекциях. —Дача, если быть точным. В старом кооперативном посёлке «Сосны», в сорока километрах по Ленинградскому направлению. Посёлок шестидесятых годов, но содержится прилично. Территория полностью огорожена, есть шлагбаум и дежурный сторож на въезде — не охранное предприятие, а местный пенсионер, дядя Коля, который всех коренных жителей знает в лицо, а чужим машинам без предупреждения даже не поднимет шлагбаум. Соседи — в основном такие же, как я, дети или внуки первых владельцев. Учёные, врачи, пенсионеры от культуры. Люди спокойные, нелюбопытные, но свой круг. Все друг друга знают. И, что в нашем случае критически важно, чужих замечают сразу. Он сделал небольшую, но значимую паузу, давая информации усвоиться, и посмотрел не на мать, а прямо на Аню. В его взгляде не было вызова, не было того скрытого мужского торжества, что могло бы быть в предложении «уединиться». Была просто констатация факта и… глубокая, тихая надежда, которую он тщательно скрывал. — Сам дом. Кирпичный, советской постройки, но капитальный. Квартиранты, которые там жили последние три года, как раз съехали месяц назад. Я планировал его продавать… — он чуть помедлил, — но передумал. Он стоит пустой. Там есть всё для жизни: центральное отопление от посёлковой котельной, газ, своя скважина с водой. Полный набор. И камин в гостиной, настоящий, который можно топить. Дом не дворец, но тёплый, крепкий и… незаметный с улицы за высоким кирпичным забором. Аня замерла, впитывая каждое слово. А потом её глаза буквально вспыхнули. В них отразилась не только стремительная мысль о безопасности, о стенах и заборе. Там была и мгновенная, почти детская радость от перспективы — быть с ним не в этой чуть грустной, хоть и ставшей родной, квартире-крепости с видом на серый двор, а в настоящем доме. С камином. Быть вместе. Без этих ежесекундных взглядов в глазок, без ожидания звонка. И там же, в глубине её взгляда, немедленно включилась её природная, студенческая практичность: —У меня… у меня через две недели начинается зимняя сессия, — быстро сказала она, обращаясь уже ко всем, но глядя на капитана Горбунова, как бы ища у него официального одобрения. — У нас в институте хорошо налажен дистанционный формат. Большую часть зачётов и экзаменов можно сдавать удалённо. Консультации по скайпу, отправка письменных работ, даже тестирование через специальный портал… Я могу. Я смогу там спокойно готовиться. Мне только ноутбук и устойчивый интернет нужен. Мария Тимофеевна смотрела то на дочь, в глазах которой уже горел огонь решимости, то на Якова, с его каменным спокойствием, то снова на дочь. Её лицо было полем битвы, где скепсис и материнская тревога сражались с глубокой усталостью и пониманием безвыходности. —А мне-то как? — спросила она тихо, почти с извинением. — Мне на работу далековато будет, Анечка. Я не могу бросить работу, ты же знаешь. Фонд, наши подшефные семьи, детские дома… они на меня рассчитывают. У меня график, дежурства. Я не могу просто взять и уехать на неопределённое время в Подмосковье. — От посёлка «Сосны» ходит прямaя электричка, — парировал Яков, всё так же спокойно и деловито. Он не давил, не уговаривал. Он просто предоставлял информацию, как сводку данных. — Интервал — каждый час, в утренний и вечерний час пик — чаще. Час езды до Савёловского вокзала. От Савёловского на метро до центра — ещё минут двадцать. Многие жители посёлка так и ездят на работу в город. Кто-то — каждый день. Расписание удобное, проверено годами. Капитан Горбунов, слушавший этот обмен репликами с профессиональным, оценивающим интересом, задумчиво кивнул, потирая подбородок. —Закрытая, контролируемая территория с постоянным, стабильным контингентом жильцов… — проговорил он, как бы размышляя вслух. — Это, с оперативной точки зрения, действительно один из лучших вариантов в вашей ситуации. Куда лучше, чем анонимная съёмная квартира в незнакомом спальном районе, где соседи меняются каждый месяц и никого ничто не волнует. Такая среда, как вы описали, сама по себе является фильтром. Для Липских она резко сокращает возможности для скрытного наблюдения и приближения. А для вас, напротив, повышает вашу заметность для окружающих. Незнакомое лицо или машина в таком посёлке вызовут вопросы у того же дяди Коли или у соседей через забор. Это хороший, пассивный уровень защиты. Мария Тимофеевна молчала, уставившись в стеклянную поверхность журнального столика, где лежала её пачка рабочих бумаг. Борьба была видна на её лице: страх за дочь, почти животный, материнский инстинкт не отпускать её от себя; чувство долга перед работой; мучительное понимание практических сложностей; и, возможно, самое главное — невысказанное, глухое опасение отпускать дочь-студентку с этим молчаливым, замкнутым, немолодым и нездоровым мужчиной, пусть и в самое безопасное место на свете. Наконец, она тяжело, со стоном вздохнула, словно сдавая последнюю, самую важную крепость. —Значит, едем на зимовку… — пробормотала она и сразу же поправилась, подняв на Якова усталый, но твёрдый взгляд. — Вернее, Анечка едет. Я… я пока поживу у Липы. Благо, её жених как раз в командировке на месяц. А Анечку… я буду навещать. В выходные. Если, конечно, электрички… — она не договорила. Яков не стал ничего доказывать или уговаривать. Он лишь слегка, почти неуловимо уловимыми уголками губ улыбнулся, и в уголках его глаз собрались те самые мелкие лучики, что так невероятно меняли его обычно строгое, отстранённое лицо. — Дом тёплый, — повторил он, как самое главное и неоспоримое преимущество. — И камин есть. Сможем его как следует протопить, когда приедем. Там дров много. Решение, таким образом, было принято. Не с радостью, но с общим, почти физически ощутимым облегчением. Путь к спасению, пусть и временному, был найден. И он лежал через шлагбаум, сторожа дядю Колю и высокий кирпичный забор в старом, тихом посёлке «Сосны». Через несколько минут, когда капитан Горбунов начал уточнять у лейтенанта Лукьяненка детали для оформления протокола, Мария Тимофеевна встала. —Яков Платонович, — сказала она тихо, но так, что её было слышно через весь разговор оперативников. — Пройдёмте на кухню, пожалуйста. Мне нужно… мне нужно с вами поговорить. На пару минут. Её тон не допускал возражений. Это был не вопрос, а вежливое, но твёрдое приглашение. Яков кивнул, поднялся, оперся на трость и последовал за ней. Кухня была крохотной, но сияющей чистотой. На столе — недопитые чашки с остывшим кофе и тарелки с недоеденными бутербродами — следы тревожного, прерванного завтрака оперативников. Мария Тимофеевна не предложила сесть. Она сама осталась стоять у стола, обхватив себя за локти, и посмотрела на него прямо. В её взгляде не было агрессии, но не было и улыбки. Была усталая, материнская серьёзность и требование такой же серьёзности в ответ. — Я не слепая, Яков Платонович, — начала она без преамбул. — И не ханжа. Я вижу, как Анечка на вас смотрит. Боже, как она смотрит. И… — она сделала небольшую паузу, — я вижу, как вы на неё смотрите. Особенно сегодня. События… события развиваются сейчас со скоростью поезда. У меня единственная дочь. И я, как мать, не могу просто махнуть на это рукой и отпустить её с вами, даже на вашу замечательную дачу с камином, не задав одного вопроса. Яков стоял, не опираясь на трость, держа её просто в руке. Его лицо было совершенно открытым. Он приготовился. —Спрашивайте, Мария Тимофеевна. — Какие у вас намерения в отношении моей дочери? — выдохнула она, и в её голосе прорвалось всё: и страх, и надежда, и огромная усталость. — Я не про сегодняшний день. И даже не про вчерашнюю ночь, про которую я, поверьте, догадываюсь. Я про… перспективу. Всё это слишком быстро. Слишком. И я боюсь, что это… — она искала слово, — что это эмоции на грани. От страха, от одиночества, от жалости к нам, может быть. Яков слушал, не перебивая. Когда она закончила, он медленно, очень чётко произнёс: —Мои намерения в отношении Анны… — он назвал её по имени, и это прозвучало как клятва, — самые серьёзные из возможных для меня. Что бы это ни значило. Но выбирать — всегда, в любой ситуации — будет Аня. Только она. Потому что я… — он сделал лёгкий, исчерпывающий жест свободной рукой, который включал в себя и его тело, и его трость, и его возраст, и груз его прошлого, — я не самый очевидный, не самый простой и уж точно не самый лёгкий выбор. Я это прекрасно понимаю. И даю вам слово, что никогда не буду навязывать ей этот выбор. Мария Тимофеевна слушала, не мигая. И постепенно, очень медленно, напряжение в её плечах, в сжатых пальцах начало спадать. В её глазах появилось что-то похожее на… уважение. И облегчение. —Яков Платонович, — сказала она тише. — Не принижайте себя. Пожалуйста. Моя дочь — не дурочка. Она не ребёнок. Она видит человека. И она, простите за прямоту, уже влюблена в вас по уши, это и слепой увидит. А вы… — её голос дрогнул, — вы сегодня поступили как достойный человек. Вы пришли. Остались рядом, когда ей было страшно. И теперь предлагаете кров. Настоящий, свой кров. Не каждый мужчина в вашем… положении… да и не в вашем тоже, поступил бы так. После такого… все формальности и предубеждения отходят для меня на самый последний план. Я вижу поступки. Яков был глубоко тронут. Он не ожидал такой прямоты, такого понимания. Он молчал, боясь, что голос подведёт. —Спасибо вам, — наконец выговорил он, и слова дались ему с трудом. — За эти слова. И за доверие. Я… я буду её беречь. Я обещаю вам это. В этот момент их взгляды оба невольно устремились в арочный проём, соединявший кухню с гостиной. Оттуда доносился ровный, профессиональный голос капитана Горбунова, задававшего Ане уточняющие вопросы. Аня отвечала, но её взгляд, тревожный и ревнивый, каждые десять секунд метался в сторону кухни. Она явно волновалась, гадая, о чём они там говорят. Аня ловила губу, теребила край свитера, и всё её существо было напряжено в ожидании вердикта. Мария Тимофеевна и Яков переглянулись. В глазах матери мелькнула тень улыбки. —Ладно, — вздохнула она. — Не будем её больше томить. И не будем держать гостей. Идёмте. Они вернулись в гостиную. Аня моментально замолкла, уставившись на них широко раскрытыми, полными немого вопроса глазами. Яков подошёл к ней, немного прихрамывая, и, глядя прямо на неё, сказал просто, почти по-домашнему: —Мы договорились. Всё в порядке. Мама отпустила. Под мою личную ответственность. — Он чуть склонил голову в сторону Марии Тимофеевны. — Так что можно начинать собирать тебя в дорогу? Учебники, ноутбук, тёплые носки? — Он попытался пошутить, и у него это почти получилось, чтобы снять остатки напряжения. Аня выдохнула так, будто её выпустили из-под воды. Её плечи расслабились, а в глазах появились слёзы облегчения. Она кивнула, не в силах вымолвить слова. Капитан Горбунов, наблюдавший за этой маленькой семейной сценой, одобрительно кивнул. —План разумен. Действуйте. Мои контакты у вас есть. Любые подозрительные моменты — сразу звонок. — Он поднялся, собираясь. Лейтенант Лукьяненко уже надевал куртку. На пороге капитан обернулся, его умное, усталое лицо было серьёзным. — И будьте, пожалуйста, осторожны. Дело у этих Липских… — он покачал головой, глядя в пустоту, — оно какое-то системное. Не бытовуха. Как сводки с фронта, которые они сами себе вели. Так что отдыхайте за своим высоким забором. Дай Бог мы задержим преступников в городе, а в поселке наша помощь не понадобится.