Часть 24

Очередное предновогоднее утро пришло через немое, нарастающее сияние за окном. Яков открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, прислушиваясь. Тишина была полной, лишь где-то далеко на кухне поскрипывала оконная рама, успокаиваясь после ночного мороза. И ещё — ровное, тёплое дыхание Ани у него под боком. Он лежал на спине и с удивлением осознал: привычной утренней скованности, того момента, когда тело неохотно и с болью пробуждается к движению, — не было. Была лишь приятная, здоровая тяжесть в мышцах после вчерашних трудов. Аня прижалась к нему крепко-крепко, это было очень волнительно даже не смотря на то, что она среди ночи замерзла и дополнительно утеплилась его свитером. Привез ее в эту деревню. О чем думал? Здесь же никаких условий. Яков осторожно поднялся, чтобы не разбудить девушку рядом, и подошёл к окну. За ночь подморозило. Снег в саду переливался под косыми лучами солнца миллиардами алмазных искр. Сосны стояли торжественные и тяжёлые от инея. Надо будет решить вопрос с елочкой. Сходить, добыть хотя бы небольшую. Воздух за стеклом казался таким чистым, что на него хотелось смотреть, как на драгоценность. В груди что-то ёкнуло — не боль, а что-то вроде забытой радости. Простого права на это: на утро, на тишину, на красоту, на любимую девушку. Яков не спеша, почти медитативно разжёг газовую плиту, чтобы вскипятить чайник, и начал готовить скромный завтрак: нарезал сыр, ветчину, достал лаваш, творог, налил мёд в пиалу. Действия были медленными, осознанными, будто он заново учился этому простому жесту заботы. Когда Аня вышла из спальни, заспанная, в его огромном свитере, но все равно бесконечно красивая, на кухне уже пахло кофе и горячими бутербродами. — Доброе утро, командир, — хрипло сказала она, присаживаясь на стул. —Доброе. Как сон, Анюта? —Как у медведя в берлоге, когда как следует утеплилась. Не слышала ничего. Ты как? Штольман поставил перед ней чашку и сел напротив. — Удивительно. Ничего не болит. Тело понемногу гнётся. Красота. Я сегодня отопление исправлю. Они позавтракали почти молча, наслаждаясь покоем и простой едой. Только смотрели друг на друга и улыбались. Потом Яков посмотрел в окно, на сияющую белизну снега, и сказал: — Сейчас оба поработаем. Я новую статью начал писать. Боюсь мысль упустить. А ты к экзамену пока те три билета посмотришь, которые в Москве наметила. После давай выйдем. Я тебе помогу материал повторить вслух, ну и погуляем немного... Просто пойдем подышать. Если, конечно, хочешь. В глазах Ани вспыхнул тот самый огонёк, который Штольман любил больше всего. — Конечно хочу! Но еще мне нужно поставить тесто на булочки. Яша, ты не забыл? Нас вечером ждут на ужин. — Да помню я! — отмахнулся Яков. — У нас еще баня не топлена. И мы после города пыль с себя городскую не смыли. Два часа усердной интеллектуальной работы пролетело незаметно. К удивлению Ани Яков установил какую-то программу и вышел на связь с коллегой из Европы, свободно поддерживая разговор на немецком. После его разговора Аня нерешительно застыла в проеме гостиной. — Я не знала, Яша, что ты так умеешь, — восхищенно сказала она. — Ты же отлично говоришь по- немецки! — Так у меня семья с отцовской стороны - этнические немцы, — улыбнулся Яков. Часть после Перестройки уехали в Германию. Я тоже подумывал поехать преподавать, на время, но пока не сложилось... А связи в научных кругах остались. Одну книгу мы даже написали в соавторстве с профессором Берлинского университета Генрихом Штокмаром. Ну что, идем гулять, принцесса? — Идем! — кивнула Аня. Они одевались долго, тщательно, с непривычки к холоду надевая все самое теплое. Яков достал старые, но тёплые горнолыжные штаны и толстый свитер. Аня куталась в огромный пуховик и шапку с помпоном. У выхода Штольман взял не трость, а две старые лыжные палки с острыми наконечниками. —Для устойчивости, — пояснил он, ловя её одобрительный взгляд. Это был не просто жест. Это был символ. Трость осталась стоять в углу прихожей, как памятник прошлому. Кто знает, может быть, там и останется. Холод обжёг лица, как только они вышли на крыльцо. Воздух действительно «щипал за щёки», как Аня говорила. Он был настолько чист, что первые вдохи почти кружили голову. Они медленно спустились по расчищенной дорожке к калитке и вышли на просёлочную дорогу, ведущую вглубь леса. Снег скрипел под ногами жёстко, упруго. Яков шёл, опираясь на палки, и с каждым шагом чувствовал, как тело живет здесь иначе, чем в городе. Здесь не надо было лавировать между людьми, избегать ступенек и неровного асфальта. Была лишь прямая, белая дорога, уходящая в чащу. Яков шёл медленно, но ритмично, находя свой темп. Аня шла рядом, не пытаясь его обогнать или подстроиться, просто шла. Она быстро раскраснелась от мороза и усердия и ее жизнерадостный вид очень нравился Якову. Он смотрел на нее и улыбался. Они дошли до первого поворота, где старая, кривая сосна, как часовой, склонилась над тропинкой. Здесь Яков остановился, опершись на палки, и просто смотрел. Стволы сосен, уходящие ввысь. Синее, бездонное небо между ветвей. Следы птичьих лапок на идеальном снегу. Тишина, которая была не пустотой, а насыщенным, вибрирующим и живописным покоем. — Здесь, в лесу, можно дышать полной грудью, — тихо сказал Яков, и это прозвучало как самое главное открытие этого утра. Аня, сняв свою варежку, молча взяла его руку. Её пальцы были тёплыми, даже горячими. Они так и простояли минуту, может, две, слушая, как бьётся сердце — его, её, этого спящего леса. Целовались и смотрели вдаль. На обратном пути Яков почувствовал лёгкое жжение в мышцах бёдер — то самое приятное жжение усилия, а не боли. Он шёл уже увереннее, почти не опираясь на палки. Дом, их дом, с дымком из каминной трубы, ждал их в конце дороги, маленький и прочный. Штольман обернулся. От калитки к сосне и обратно тянулись две пары следов: её — изящные, чёткие, и его — глубже, с точками от палок по бокам. Они лежали рядом, красиво и неразрывно. Аня убежала смотреть за тестом, а Яков пошел топить баню. Идея пришла к нему еще вчера вечером, когда они сидели у камина, и он почувствовал на коже невидимый слой городской пыли и усталости после переезда. —Здесь есть банька, — сказал он, глядя на огонь. — Отдельная, маленькая. Если хочешь… мы могли бы её затопить. Смыть с себя Москву. Аня подняла на него глаза,и в них мелькнуло понимание. Это было не просто предложение помыться. —Да, — ответила она просто. — Давай смоем. Через полчаса после прогулки они растапливали баню уже вместе. Поленница аккуратно лежала под навесом. Яков показывал, как отличить сухую ольху от берёзы, как правильно сложить растопку. Он говорил тихо, деловито, и Аня слушала, впитывая не только знания, но и сам ритуал. Потом Яков учил её растапливать печь. Аня выполняла всё внимательно, без суеты. Пока баня топилась, они натаскали из дома воды, приготовили простыни. Яков достал один из березовых веников, предусмотрительно купленный по дороге на дачу в поселковом магазине. В предбаннике пахло дымом, деревом и мятным паром от брошенных на каменку листьев. И вот они внутри. Банька была скромной, но жар был сухим и обволакивающим. Свет от маленького окошка и керосиновой лампы рисовал на стенах из дерева прыгающие тени. Стыд, страх, досада на собственное непослушное тело — всё это осталось за порогом, в прошлой жизни. Здесь была только взаимная нагота, честная и простая. Яков, преодолев мгновение смущения, повернулся к Анне спиной. —Поможешь, Анечка? — его голос слегка дрогнул. —Конечно, — ответила Аня, и в её голосе не было ни жалости, ни страсти. Была только концентрация любви и заботы. Она осторожно, ладонью, зачерпнула тёплую воду из таза и полила Якову на плечи. Вода стекала по спине, смывая последние следы напряжения. Потом Аня взяла мягкую мочалку, намылила её и начала мыть Якову спину. Движения были не лечебными, как при массаже, и не чувственными. Они были уважительными. Аня мыла его, как моют дорогую, хрупкую и очень важную вещь. Счищала не грязь, а тяжесть. Недели страха. Месяцы отчаяния. Штольман стоял, опустив голову, и позволил ей это. Позволил заботиться о себе в этом новом, сакральном качестве. Это было смирение, лишённое унижения. Это было доверие до конца. Потом они сидели на полоке, завернувшись в грубые, но чистые простыни, и пили из одной кружки травяной чай с мёдом. Жар постепенно спадал, оставляя приятную, глубокую теплоту в каждой клеточке. — Яша, знаешь, о чём я думаю? — тихо сказала Аня, глядя на пар, поднимающийся к тёмному потолку. —О чём? —Что весной… тут, на даче, наверное, землянику можно будет посадить. У забора. А вон у того окна — гортензии. Они любят кислую почву, а здесь, наверное, как раз. Яков слушал и улыбался. Они не говорили о Липских, о полиции, о прошлом. Аня говорила об их будущем. О простых, глупых, прекрасных вещах вроде земляники у забора. И в этом был весь смысл. Выйдя из бани, они оба вздрогнули от колючего холода и тут же рассмеялись, бегом бросившись в тёплый дом. Щёки горели, кровь играла. Они чувствовали себя не просто чистыми. Они чувствовались себя новыми. Сбросившими старую кожу. Вечером Яков и Аня переступили порог дома с голубыми ставнями. Они пришли к соседям, Артему и Кате. Аня немного нервничала, прижимая к груди ещё тёплое полотенце, в котором прятались её замечательные булочки с корицей. Яков шёл рядом, держа бутылку хорошего грузинского вина, купленного ещё в Москве «для особенного случая». Их встретил волнующий аромат запечённого мяса и свежего хлеба. Интерьер дома Артёма и Кати был полной противоположностью их пока ещё аскетичному жилищу: открытые стеллажи с книгами и фигурками из игр, огромный монитор на рабочем столе, гитара в углу и мягкий, уютный беспорядок, говорящий о давно обжитой жизни. — Проходите, гости дорогие, проходите, как раз вовремя! — Катя, в фартуке с забавным принтом, увела Аню на кухню «спасать» соус, а Артём усадил Якова в глубокое кресло у камина. За ужином, простым и вкусным, зазвучали непринуждённые разговоры. Артём с Катей рассказывали о тонкостях удалённой работы, о сроках и абсурдных запросах клиентов. —А ты, Яков, тоже удалённо? — спросил Артём, наливая вино. —Начинаю. Консультации, статьи. Раньше был профессором. Пока не встал на лыжи в буквальном смысле, — сухо пошутил Яков, и все засмеялись. — А как вы с Аней познакомились? — спросила Катя, с любопытством разглядывая необычную пару. Яков отложил вилку, обвёл взглядом стол и с лёгкой, самоироничной улыбкой начал: —Официальная версия — Аннушка принесла мне гуманитарную помощь от фонда, как инвалиду. Неофициальная — бесстрашно втерлась в доверие под видом благотворительности, чтобы вытянуть из меня бесплатные лекции по римскому праву. Самый жёсткий академический бартер в моей карьере, но такой счастливый. Аня покраснела, но глаза её сияли. —Не верьте ему! Яков встретил меня с тростью и взглядом, способным испепелить, и заявил, что его книга мне не по возрасту! —И был чертовски неправ, — мягко добавил Яков, и его взгляд, полный такой безоговорочной нежности к девушке, что за столом на миг воцарилась тишина, которая сказала гораздо больше любых слов. Булочки Ани разлетелись мгновенно. Артём, обмакивая одну в сливочный соус, заявил, что это «легальный наркотик». Возвращались Аня и Яков затемно, под переливающимся сиянием звезд, которое неожиданно разлилось по небу. Яков шёл, обняв Аню за плечи, чувствуя под ладонью тепло её куртки и твёрдую уверенность в шаге. —Они свои, — тихо сказала Аня, глядя на звёзды. —Да, — согласился Яков. И это значило больше, чем просто «хорошие люди». Это значило, что они больше не одни. Позже, лёжа в темноте уже в теплой спальне, прижавшись друг к другу, они слушали, как за окном гудит ветер в соснах. — Наш домик, — прошептала Аня, уже на грани сна. — Наша крепость. —Да, — ответил Яков, глядя в потолок, где плясали отблески от догорающего в гостиной камина. — Но не та, что от чего-то защищает. Та, что для чего-то. Для этой тишины. Для тебя. Для земляники у забора, если захочешь. Аня ничего не ответила,только крепче прижалась к нему. Яков закрыл глаза, и впервые за много-много лет мысль о завтрашнем дне не вызывала у него страха или тяжести. Она вызывала тихое, уверенное ожидание. Да будет настоящая жизнь!