Часть 25

В последнюю неделю декабря у Якова и Ани установился определенный ритм жизни. Чаще Яков просыпался первым, от предрассветной тишины и глубины, нарушаемой лишь мерным, тёплым дыханием Ани у него под плечом. Предрассветный сумрак синел за окном, очерчивая силуэты сосен. Яков лежал неподвижно, боясь спугнуть этот миг абсолютной тишины и безмятежности, и улыбка сама тянула уголки его губ. Память тела — точная, живая — услужливо воспроизвела восхитительное, упоительное тепло кожи девушки рядом, доверчивую тяжесть головы на его груди, шёпот, смешавшийся с треском поленьев в камине несколько часов назад. Яков был убеждён теперь до мозга костей: немалая, нет — главная часть его возвращающегося здоровья была в этом. В любви. Не в массаже, не в лекарствах, а в этом простом, безусловном, строгом и доверчивом «я с тобой». Штольман смотрел на профиль Ани, в полутьме, и думал: «Ангел-хранитель. Мой личный, в шерстяных носках и теплом свитере. Пахнет счастьем». Сегодня осторожно, чтобы не разбудить, он выбрался из-под одеяла. Прохладный воздух комнаты обнял тело, но не вызвал привычного спазма. Спина отозвалась не болью, а лёгкой, почти приятной потягивающей усталостью после вчерашних… особых нагрузок. Яков улыбнулся про себя. Аня была довольно горячей молодой женщиной, страстной, отдающей много нежности. Так что ночи, полные любви вдохновляли на целый день свершений. После таких приятных потрясений хотелось физического прогресса, хотелось восстанавливаться, хотелось жить. Медленно, внимательно, Штольман сделал простую растяжку у кровати, потом потренировался у окна, наблюдая, как за лесом разливается сизая полоска зари. Никаких ударов от сломанного тела, никаких кинжальных уколов. Лишь едва уловимое, глухое напоминание где-то в глубине мышц — как эхо от давно утихшей бури. Яков констатировал этот факт без эйфории, с осторожной, проверочной благодарностью, будто проверял, не сломается ли только что починенный механизм. На кухне он приготовил на плите кофе и, взяв чашку, прошёл в маленькую комнату, которую они неделю назад определили под кабинет. Теперь это была штаб-квартира выздоравливающего ученого. Книги, годами пылившиеся в московской квартире, стояли на полках не по алфавиту, а живыми, нервными кластерами: «Римское право: источники», «Средневековое городское право», «Антропология закона». На стене висела доска с пробкой, и она уже переставала быть пустой. К ней булавками были приколоты первые заметки: «Рецепция vs. трансформация?», «Хартия г. Комо, 1215 г.», «Дигесты, книга XIX». Консультации на январь. После лет вынужденного полузабвения, когда мозг был занят только болью и выживанием, он снова кипел идеями. Это было опьянение исследователя, тихое и мощное. В восемь зазвонил ноутбук. Skype. Вызов от Марка, бывшего сокурсника, ныне — партнёра в солидной международной фирме в Праге. —Яков, привет! Не помешаю? — голос Марка был деловым, но в нём слышалось искреннее участие. —Марк. Нисколько. Как раз в работе. —Отлично. Мне нужен твой мозг, старина. Клиент — крупная строительная компания, спор с итальянским партнёром о толковании пункта договора о форс-мажоре. У них там отсылка к «общепринятым принципам доброй совести». Итальянец тянет одеяло на себя, трактуя это через свою практику. А я думаю… мне кажется, тут можно копнуть глубже, в римские контракты bona fide. Сможешь посмотреть? Я бы заказал у тебя меморандум, с исторической справкой и аргументацией. Яков откинулся в кресле. Его глаза, мгновение назад задумчивые, загорелись холодным, точным огнём. Весь мир сузился до правовой проблемы. —Пришли материалы. Особенно их трактовку «доброй совести». И оригинальную редакцию пункта. Дай срок до послезавтра. Думаю, смогу найти, чем им ответить. Exceptio doli может сработать… — Штольман говорил быстро, погружаясь в свою стихию, забывая о трости, стоящей в углу, о больной спине, о всём. В дверях замерла Аня, в его большом свитере, с тарелочкой в руках. На ней были горячие бутерброды. Анна смотрела не на экран, а на Якова. На резкую, интеллектуальную красоту его профиля, на уверенные жесты руки, чертившей что-то в воздухе, на этот голос — низкий, властный, профессорский. Какой он красивый, — подумала она с приступом нежности и гордости. И какой умный. Мой. В работе Яков преображался, обретая крылья и забираясь на недосягаемую интеллектуальную высоту. Предновогодняя Москва, даже в утренней электричке, чувствовалась за окном — тревожная, суетливая, переполненная. Аня, прижимая к себе рюкзак с конспектами, смотрела на мелькающие дачи и чувствовала, как комок тревоги сжимается в желудке. Не из-за предстоящего зачёта. Из-за этого невидимого шва, который сейчас растягивался между ней и дачей, между ней и Яковом. Яков, конечно, делал вид, что всё в порядке. Но его забота в это утро была почти панической. Он лично, трижды, проверил расписание электричек, заряд её телефона (100%), наличие и работоспособность «тревожной» кнопки в приложении, которое сам же и установил. В её рюкзак была положена бутылка воды, а в карман куртки перцовый баллончик. Дорога на станцию выдалась быстрой. Сегодня их подвозил Артём на своей старенькой, но блестяще отлаженной Audi. Яков сидел рядом, молчаливый, серьезный, глядя в окно. Его рука лежала на её колене — твёрдым, тяжёлым, оберегающим жестом. Напряжение было осязаемым. В морозном воздухе перрона висел пар от дыхания. Яков заботливо и строго поправил ей шарф, его пальцы касались её подбородка на секунду дольше необходимого. —Позвони, как сядешь, — сказал он, не «сразу», а именно «как сядешь». Чтобы он знал, что она в вагоне, среди людей. —Обязательно, — кивнула Аня, поднимаясь на цыпочки, чтобы быстро, по-детски, чмокнуть его в губы. Яков не улыбнулся в ответ. Его взгляд, тёмный, серьёзный, скользнул по её лицу, словно фотографируя, запоминая на время разлуки. Их глаза говорили всё: «Береги себя». «Жди меня». Как только хвост электрички скрылся за поворотом, Яков почувствовал, как внутри что-то обрывается и он вместо уверенного ученого и возвращающегося к жизни мужчины превращается в потерявшего маяк растерянного путника. Тишина дачи, обычно целебная, стала в отсутствие Ани гулкой и угрожающей. Он не мог сосредоточиться. Ходил из кабинета на кухню, проверял телефон (есть ли сеть? нет ли сообщения?), прислушивался к несуществующим звукам. Его страх за Анну был острее, мучительнее любой былой физической боли. Это была пытка неизвестностью. Спасала только работа. Яков с головой нырнул в материалы от Марка, в латынь Дигест, строчил первые тезисы меморандума. Интеллектуальный азарт на время заглушал тревогу. Но мысль, как джинн, вырывалась каждые десять минут: «Доехала? Прошел зачёт? Вышла к метро?» Штольман пришёл на станцию за сорок минут до прибытия электрички. Стоял в морозе у самого края платформы, вглядываясь в даль, где должна была появиться точка поезда. Когда наконец состав, шипя, вкатился на станцию, и он среди выходящих пассажиров увидел её — в той же синей шапке, с рюкзаком, целую, невредимую, — что-то внутри него с облегчением рухнуло. Аня ещё не увидела его, шла, уставшая, но с сияющими от победы глазами (зачёт был сдан). В этот момент это было для Якова самым запоминающимся событием дня. Аня радостна и счастлива, а больше ничего и не нужно. Он сделал шаг вперёд, и она, почувствовав взгляд, подняла голову. Улыбка, мгновенная, солнечная, озарила её лицо. Они не кричали, не бежали навстречу. Штольман просто осторожно взял её рюкзак, а Аня вцепилась в его руку обеими руками, холодными в тонких перчатках. Всю дорогу до дома, под свинцовым предновогодним небом, они молчали. Говорили только их пальцы, сплетённые с такой силой, будто хотели срастись. И только за порогом дома, когда дверь захлопнулась, отсекая внешний мир, они позволили себе выдохнуть — один вдох на двоих — и крепко-крепко обняться, прислушиваясь к стуку двух сердец, вернувшихся в общий ритм. — Моя очередь кормить тебя ужинами, студентка, — мягко улыбнулся в волосы Ане влюбленный и страшно соскучившийся Штольман. — Я приготовил рагу. — Вот это да! — восхитилась Аня, подхватывая скучающего кота Васю, чтобы приласкать. — Я и не знала, что ты так умеешь. — Когда-то умел, — пожал плечами Яков. — Вспоминаю потихоньку. Хочется отплатить тебе той же монетой. Любви, заботы, внимания. Ты очень щедрая со мной. Он завороженно смотрел, как Аня не спеша моет руки горячей водой, с наслаждением растирая пальчики. — Как ты тут без меня? — спросила она, вытирая руки и помогая сервировать стол. — Тревожно, — кивнул Яков. — В следующий раз вместе поедем. — А ты... тебе не будет тяжело? — спросила Аня. — Мне без тебя тяжело, — твердо сказал Яков. — А поездка это мелочи. Тем более, дел в Москве много. — Может быть Липских поскорее арестуют, и мы сможем больше не опасаться за свою жизнь, — вздохнула Аня. — Из полиции не звонили? — Нет, — покачал головой Яков. — Думаю, они залегли на дно, уехали, возможно. — Жить в страхе и ожидании удара тяжело, — призналась Аня. — Я часто думаю об этом. И боюсь. За тебя, за маму. — Ты не будешь так жить, — покачал головой Яков. — У меня есть некоторые соображения относительно нашей дальнейшей жизни. — Какие? — удивилась Аня. — Радикальные, — отрезал Штольман. — но пока не время говорить об этом. У нас на повестке сначала твоя сессия, моя реабилитация. Потом вернемся к разговору. А пока - ужин. Аня посмотрела на Якова долгим, изучающим, бесконечно влюбленным взглядом. Он смутился и отвел глаза. Штольман никак не мог поверить, что достоин такого искреннего и незамутненного обожания такой хорошей и красивой девушки. — Что бы ты не предложил, я буду рядом, — живо пообещала Аня. — Очень на это надеюсь, — сдержанно ответил Яков. Он притянул ее к себе, нетерпеливо касаясь своими сухими и теплыми губами ее влажных и трепетных. — Знаешь о чем я думаю? — спросила Аня, отдышавшись. — Об ужине, — спохватился Яков, щёлкая клавишей чайника. — О елке. Нам нужна елка. Новый год на носу... У меня в сумке маленькая гирлянда. Нарядим сегодня? — Разумеется, — серьезно и очень по-доброму пообещал Яков. Не то что ему так нужна была елка, но ее хотела самая лучшая девушка на свете, а он хотел сделать все для ее счастья... –