Часть 27

Вечер 30 декабря опустился на посёлок «Сосны» густым, мягким покрывалом. За окном кухни дачи Якова стояла непроглядная темнота, разрезанная только жёлтыми квадратами окон их дома и соседского, да редкими звёздами в разрывах облаков. Внутри же царил мир, согретый запахом жареного лука, грибов и яиц. Аня, засучив рукава старой, слишком большой для неё фланелевой рубашки Якова, ловко мешала на сковороде золотистый омлет с шампиньонами. Её волосы были собраны в небрежный пучок, щеки горели. Час назад они с Яковом, смеясь и обливаясь водой, отмывали баню до скрипа — завтра предстоял праздник, к ним должны были прийти Артём и Катя. Усталость мышц была приятной - такой какой она бывает от честной работы. Дверь с веранды тихо скрипнула, впустив струю морозного воздуха. Аня обернулась. Яков сбрасывал в прихожей заснеженные сапоги, вешал на крючок тёмную куртку. Он прошёл на кухню, и её сердце, как всегда, сделало тихое, радостное сальто. Яков шёл почти как все — без лыжных палок, лишь слегка, почти незаметно касаясь пальцами столешницы, чтобы сохранить баланс. Каждый раз его стремительное выздоровление было маленьким чудом. Он подошёл к ней сзади, обнял за талию и прижался губами к её шее, к той чувствительной точке у основания волос. Аня прикрыла глаза, откинув голову ему на плечо. — Пахнет раем, — прошептал Штольман, и его голос, низкий и немного хриплый от холода, вибрировал у неё в груди. — Это всего лишь омлет, профессор, — улыбнулась Аня, не открывая глаз. — Для меня — рай, — повторил он, и его руки, сильные и тёплые, сомкнулись на полушариях ее груди. Яков замер так на мгновение, просто дыша в такт с Аней, а потом отпустил одну руку, чтобы порыться в небольшой сумке. — Держи, — сказал он, протягивая ей маленькую цветную картонную коробочку. Аня взяла подарок, удивлённо повертела в руках. Она развернула упаковку. Внутри оказался набор шоколадных конфет, не гламурных и дорогих, но качественных, «народных» — «Мишка на Севере», «Белочка». Тех самых, что продавались в посёлковом магазинчике. Они пахли детством, Новым годом у бабушки, ожиданием чуда. Аня подняла на него глаза, и они сразу наполнились влагой. Не из-за конфет. Из-за жеста. Из-за этой трогательной, почти отцовской нежности в его поступке — купить сладкий подарок, как любимому ребёнку перед праздником. — Яша… — её голос дрогнул. — Спасибо. Он смотрел на неё с такой беззащитной, открытой нежностью, что её душа перевернулась. Он, Яков Штольман, циник, скептик, человек, закованный семь лет в панцирь боли и одиночества, стоял перед ней с коробкой конфет и смотрел на неё так, будто она была самым драгоценным сокровищем во вселенной. — Ты моя дорогая, — сказал он тихо, проводя большим пальцем по её влажной щеке. — Моя самая хорошая, самая любимая девочка. Я обожаю тебя. Эти слова, такие простые и такие оглушительные, сломили последнюю преграду самообладания. Слёзы потекли по её лицу сами, горячие и солёные. Она бросилась к Якову, прижалась лицом к его груди, к тёплой, пахнущей морозом и лесом фланели его рубашки, и плакала — тихо, беззвучно, от переполнявшего её счастья. Яков обнял её крепко, прижимая к себе, и целовал её макушку, её виски, шепча что-то утешительное, ироничное. Он держал её так, как будто мог защитить от всего на свете. И в этот момент Аня верила, что может. — Я не плачу... уже не плачу, — выдохнула она, наконец отрываясь и вытирая лицо его рукавом. — Я просто… Я так счастлива, что ты есть. Штольман улыбнулся, и в его серо-голубых глазах, обычно таких острых и аналитических, светилось тёплое, глубокое сияние. — Взаимно, Анюта. Я тоже очень счастлив. А теперь давай спасать ужин. Что-то у тебя сильно зажариваться начало. Аня ахнула и рванулась к сковороде, где омлет уже начинал коричневеть по краям. Яков рассмеялся — настоящим, грудным смехом, который всё ещё звучал для неё как самая прекрасная музыка. Они сели за стол. Ели простую, вкусную еду. Разговаривали о пустяках. Иногда их руки под столом находили друг друга и сплетались пальцами. В соседней комнате мирно посапывала Мария Тимофеевна, утомлённая длинным предпраздничным днем. За стеной потрескивали в камине дрова. Мир сжимался до размеров этой тёплой, светлой кухни, до них двоих. Аня ловила себя на мысли, что большего ей и не нужно. --- Тишину разорвал вибрирующий звук телефона, лежавшего на полке у холодильника. Яков взглянул на экран. Неизвестный номер, но московский. Его лицо мгновенно стало сосредоточенным, почти отстранённым. Он сделал Ане спокойный жест — «всё в порядке» — и поднёс трубку к уху. — Алло. — Штольман, это Горбунов, — донёсся из трубки знакомый, нарочито спокойный голос. Но под спокойствием чувствовалась стальная струна. — Не помешаю? — Нет, капитан. Слушаю. Аня замерла с тарелкой в руках. Она видела, как спина Якова выпрямилась, как его взгляд устремился в тёмное окно, но не видел его, а сканировал что-то внутри, в памяти. — У нас прогресс по делу Липских, но он двойственной природы, — начал Горбунов, его слова были чёткими, отточенными. — Александр Липский в СИЗО, почувствовав, что ему светит серьёзный срок, начал раскручиваться. Пытается сотрудничать, чтобы смягчить участь. Яков молчал, давая офицеру говорить. — Он рассказал о так называемом «основном плане» на случай провала его персональной миссии. У его родителей, Владимира и Раисы, был, по его словам, запасной вариант. Цитата: «наказание по полной программе для всех, кто встал на их путь». Конкретики — ноль. Ни мест, ни методов. Но сам факт того, что они это обсуждали и планировали, говорит о многом. — Он не знает, где они сейчас? — спросил Яков. Его голос был ровным, деловым. — Утверждает, что нет. Связь они оборвали после его задержания. Но, Штольман, я с такими работал. Они как фанатики. Идея мести — их религия. Они не сдадутся. Особенно теперь, когда их сын в клетке. Обида только усилится. Яков кивнул, хотя Горбунов этого не видел. — Поэтому официальная рекомендация: будьте начеку. Особенно в праздничные дни. Люди расслабляются, много гостей, шума. Идеальная прикрытие для действий. Мы ведём активный розыск, но ваш лесной массив… — Горбунов сделал паузу, и в ней слышалось беспокойство профессионала, знающего ограничения своей системы. — Там сложно. Много укрытий, дач, не все жилые. Они могут быть где угодно. — Понял, — отчеканил Яков. В его глазах не было страха. Был холодный, ясный расчёт. — Спасибо за предупреждение. А вообще тут довольно спокойно. Посторонних не замечено. — Вы там не одни? — уточнил Горбунов. — С нами Мария Тимофеевна. Завтра ждем в гости соседей. Молодая пара, дружелюбные. Я их введу осторожно в курс дела. Глава семейства уже частично знает о наших проблемах. — Хорошо. Держите связь. Мой номер, как и прежде, на быстром наборе. Малейшее подозрение — сразу звонок. Не геройствуйте. — Не собирался, — в голосе Якова промелькнула тень старой, сухой иронии. — Ценю свою новую жизнь слишком высоко. — То-то же. С наступающим. Будьте здоровы. — И вас. Спасибо. Яков положил трубку. Несколько секунд он просто смотрел в темноту за окном, его лицо в свете кухонной лампы казалось уставшим. Потом он медленно выдохнул, и напряжение в плечах чуть спало. Он обернулся к Ане. Она стояла, прижав к груди пустую тарелку, глаза её были широко открыты. Весь её безмятежный, сладкий покой, царивший минуту назад, испарился, уступив место леденящему предчувствию. — Яша? — её шёпот прозвучал громко в тишине кухни. — Я почти все слышала. Он подошёл к ней, взял тарелку из оцепеневших рук и поставил в раковину. Потом взял её руки в свои, сжал их крепко, согревая. — Ничего нового, — сказал Шттльман твёрдо, глядя прямо в её глаза. — Капитан просто выполняет работу. Предупредил. И мы сделаем то, что должны сделать разумные люди — примем меры. Не больше, не меньше. — Но «наказание по полной программе»… — начала Аня, и голос её дрогнул. — Слова испуганного мельчишки, который хочет быть солидней, чем есть, — отрезал Яков, и в его тоне была такая неоспоримая уверенность, что ей стало чуть легче. — Но мы не будем эти слова игнорировать. Мы будем настороже. Она кивнула, глотая комок в горле. Он видел её страх, но не приуменьшал его. — Завтра, до прихода гостей, я все проверю. Поговорю с Артёмом — он технарь, поможет, если что. Мы с тобой и с мамой всё обсудим. И вечером будем не просто праздновать, а праздновать с открытыми глазами и ушами. Так, чтобы и повеселиться, и ни на секунду не забывать, что мы — команда. Наша команда — самая главная ценность. И её мы будем охранять. Всеми доступными способами. Штольман говорил не как напуганный, затравленный хулиганами человек. Он говорил как стратег. Как глава семьи. Как мужчина, который нашёл, наконец, что терять, и готов был за это постоять. Аня снова кивнула, уже увереннее. Его спокойная сила передалась и ей. — Хорошо, — выдохнула она. — Команда. Мы семья. Он притянул её к себе, крепко обнял, и они стояли так посреди уютной кухни, за окном которой таилась тёмная, холодная, недружелюбная ночь. Но здесь, в его объятиях, под защитой его ясного ума и твёрдой воли, Аня снова чувствовала себя в безопасности. —— Шесть часов назад. Лесная тропа, усыпанная хрустальным снегом, петляла между соснами. Раиса Липская, в тёмном, бесформенном пуховике и чёрных сапогах, двигалась беззвучно, как тень. Её лицо, осунувшееся за недели скитаний, было каменной маской. Разведка завершена: дом старого больного 1юриста стоял уязвимо, баня — отдельно, в стороне. Идеально. Навстречу ей, смеясь и разгребая снег, вышли Артём и Катя. Между ними скакал, весело помахивая обрубком хвоста, джек-рассел по кличке Цезарь — только сегодня забранный из ветклиники после операции и восстановления. Увидев Раису, пёс замер, насторожил уши. Потом, заливаясь нервным, высоким лаем, бросился к её ногам, скаля зубы. — Цезарь, тихо! — смущённо крикнул Артём, натягивая поводок. — Извините, он обычно очень добрый! Раиса остановилась. Её глаза, плоские и мёртвые, как у рыбы, уставились на собаку, потом на хозяев. Она не сказала ни слова. Катя, испугавшись лая, наклонилась, чтобы взять пса на руки. В этот момент Раиса резко, с короткого замаха, ударила тяжёлым ботинком собаку под ребро. Раздался приглушённый, страшный звук, и Цезарь взвизгнул, отлетая в снег. — Ты что, негодяйка, делаешь?! — взревел Артём, бросаясь к Раисе, сжав кулаки. Катя, побледнев, вцепилась ему в руку: «Артём, не надо! Смотри на её глаза!» Раиса медленно перевела на них ледяной взгляд, полный бездонного презрения. — Мерзкая тварь... И хозяева под стать, — прошипела она сквозь стиснутые зубы. Развернулась и бесшумно растворилась между деревьями. Артём, дрожа от ярости, крикнул ей вслед: «Я тебя запомнил! Больше не появляйся здесь!» Катя, плача, прижимала к себе скулящего пса. ——— Гостиная тонула в мягком оранжевом свете от камина и настольной лампы. За окном царила та самая звенящая, снежная тишина, о которой говорила Аня. Разобравшись с посудой, они устроились на широком диване — Аня, поджав ноги, пристроилась в его ногах, Яков одной рукой обнимал её за плечи, другой медленно перебирал прядь её волос. «Всё проверено, — проговорил он вслух, подводя итоги их молчаливых мыслей. — Камеры работают, датчики заряжены, связь стабильна. Артём завтра принесёт портативный генератор — на всякий случай. Горбунов обещал поставить патруль на въезде в посёлок. Формально — новогодний рейд». Аня прижалась к его плечу, слушая ровный, уверенный голос. Он строил их оборону, кирпичик за кирпичиком, и это успокаивало. «Ты прав, — тихо сказала она. — Они не сунутся. Не посмеют. Слишком много света, людей, машин. Это же безумие». «Абсолютное, — согласился Яков, и в его голосе прозвучала лёгкая, сухая тень. — Но именно на него они и способны. Поэтому мы не будем рассчитывать на их благоразумие. Мы будем рассчитывать на нашу бдительность». «Ты думаешь, это… необходимо?» — спросила она, уже зная ответ. «Думаю, что перестраховаться дешевле, чем сожалеть, — ответил он, проводя пальцем по её щеке. — Я не позволю твоей «тишине перед бурей» стать чем-то большим. Мы встретим этот Новый год не как жертвы в западне, а как счастливые люди. С нашими друзьями. С твоей мамой. С друг другом». Он сказал последние слова с такой нежностью и такой железной уверенностью, что последние остатки страха в ней отступили. Яков не отрицал угрозу. Он просто брал её под свой контроль. «Хорошо, — выдохнула она, улыбаясь уже спокойнее. — Всё поняла, командир». Он усмехнулся, притянул её ближе и поцеловал в макушку. «Именно так. А теперь ложимся спать. Завтра большой день. Нам понадобятся силы — и для праздника, и для бдения». Они ещё долго сидели, прислушиваясь лишь к потрескиванию поленьев и биению двух сердец — одного спокойного и решительного, другого — всё ещё трепетного, но уже под защитой. Буря, если она и придёт, застанет их не врасплох, а в полной готовности.