Часть 28

Дачный дом Якова к полудню 31 декабря наполнился звуками, запахами и теплом настоящего домашнего праздника. Стол в гостиной был накрыт по-семейному: не с белоснежной скатертью, а с клетчатой, мягкой, под которую Аня постелила фланелевую подкладку — «чтобы было уютно». На нём уже стояли салатницы с винегретом и сельдью под шубой, маринованные грибы в салатнике, и тарелка с нарезанным ароматным бородинским и свежим белым хлебом. Главное праздничное застолье предполагалось вечером, а пока все свободно угощались по аппетиту и настроению. Главное кулинарное событие происходило на кухне, где Мария Тимофеевна, с лицом, раскрасневшимся от жара духовки, торжественно колдовала над уткой, хорошенько замаринованной накануне, прямо в рукаве, в котором предполагалось ее запечь вместе с яблоками и черносливом. — Ну что, солнышки! Настал звёздный час нашей птички! — объявила она, и благоухающая от специй тушка торжественно отправилась в духовку. — Мам, ты кулинар-искусник, — Аня, засучив рукава, помешивала в кастрюле клюквенный соус. — Даже маринадом пахнет так, что наши звериные инстинкты просыпаются. Прямо как у Васеньки. Да, милый? - обратилась Аня к коту. — На полу у печки действительно разыгрывалась молчаливая драма. Кот Васька, наследник Якова, восседал на своей лежанке, презрительно щуря жёлтые глаза на нового обитателя — пса Цезаря. Тот, в свою очередь, сидел у ног своей хозяйки Кати, внимательно и без тени агрессии наблюдая за котом. Хвост джек-рассела лишь изредка и сдержанно вздрагивал. Между животными шел диалог без слов. Одними взглядами, движениями хвостов и полунамеками. Взгляд Васи (лениво, свысока):«Опять это пёсельное племя. Шерсть короткая, хвост обрублен. Никакой эстетики. И пахнешь… ветеринаром. Фууу». Взгляд Цезаря (сдержанный, аналитический):«Крупный беспородный кот. Не нападает. Сидит на своём квадрате. По классификации Артёма — «нейтральный объект». Можно наблюдать. Но не приближаться. Правило: не трогать местных». Васька медленно зевал, с гордостью демонстрируя острые, как бритва, клыки, и притворно отворачивался, как бы теряя интерес. Цезарь, удовлетворённо хмыкнув про себя, клал морду на лапы. Нейтралитет был соблюдён. — А сейчас, — торжественно произнесла Аня, вытирая руки, — время для досрочного подарка. Я больше не могу ждать. Яков, закрой глаза. Яков, сидевший за кухонным столом и чистивший чеснок для соуса тар-тар, с улыбкой подчинился. Аня вышла и вернулась с большой плоской коробкой в крафтовой бумаге. — Можно смотреть. Штольман развернул бумагу и на мгновение замер. В коробке лежал свитер сложного, благородного серо-голубого оттенка. Кашемир. Он коснулся ткани пальцами — невесомой, невероятно мягкой. — Аня… — он поднял на неё глаза, и в них было столько изумлённой нежности, что у неё ёкнуло сердце. —Примерь, пожалуйста, — попросила она, сгорая от нетерпения. Яков осторожно натянул свитер. Он сидел идеально, подчёркивая ширину плеч, ставшую заметной после недель восстановления, и мягко ниспадал по туловищу. — Тёплый? — спросила Аня, поправляя воротник. —Невероятно, — голос Якова был глуховат. Он взял её руки, прижал ладони к мягкой шерсти на своей груди. — Чувствуешь? Это ты меня согреваешь. Всю зиму. Они стояли так, забыв о всех, пока Мария Тимофеевна с умилённым вздохом не перевела дух. —Ну просто картинка, — прошептала она. — Яков Платонович, вам очень идёт. Совсем профессор с обложки. — Ой, да ладно вам, — смутился Яков, но остался в свитере и остаток дня носил его с огромным удовольствием. За обедом были пельмени. В воздухе царила лёгкая, счастливая суета. Артём рассказывал анекдоты, Катя делилась планами посадить весной голубику. Мария Тимофеевна, разливая компот, вдруг наивно спросила: —Катюша, Артём, а вы… в этих ваших ай-ти… Что сейчас в тренде? Я читала, теперь все говорят про какой-то «искусственный интеллект». Он уже умнее людей? Артём, подавившись квашеной капустой, разразился смехом. —Мария Тимофеевна, если бы он был умнее, он бы не пытался нарисовать кошку с пятью лапами! — Он отхлебнул компота. — Тренды… Сейчас главное — чтобы всё работало быстро и незаметно. Как хорошая печка: тепло, а как — неважно. Мы как раз печники такие. —Ага, — улыбнулась Катя, — только вместо дров — код. И иногда он тоже дымит страшно. Все засмеялись. Яков ловил взгляд Ани через стол, и в его глазах светилось тихое, абсолютное счастье. Он был здесь. Дома. Среди своих. За его спиной был тёплый камин, на нём — мягкий свитер, подаренный любящей женщиной, а перед ним — будущее, которое перестало пугать. В этот момент угроза казалась такой далёкой, почти нереальной. Вечер наступил быстро. Баня была истоплена, ароматы берёзовых веников смешивались с запахом снега. По плану, женщины — Аня, Катя и Мария Тимофеевна — пошли париться первой сменой. Яков, в своём новом кашемировом свитере, и Артём остались в доме. Перед их уходом Яков ещё раз коротко, по-деловому, напомнил: — Сорок минут, девочки. Я потом выйду, проверю. Телефоны на месте? —На месте, командир, — улыбнулась Аня, целуя его в щёку. Её лицо было уже розовым от предвкушения. Яков и Артём выпили по чашке чая, обсуждая технические детали нового забора. Но мысли Якова были там, в маленькой бревенчатой бане на краю участка. Он поймал себя на том, что каждые две минуты бросает взгляд на большие настенные часы. — Волнуешься? — спросил Артём, разгадав его напряжённое молчание. Зря волнуешься. Собака спит. —Стратегическое планирование исключает волнение, — сухо парировал Яков, но встал. — Пора на первый обход. Идёшь? Они вышли на крыльцо. Ночь была морозной, звёздной и на удивление тихой. Ни ветра, ни шума машин, ни петард. Только хруст собственных шагов по насту и далёкий, едва слышный смех и песни из бани. Яков обошёл дом, проверил освещение, бросил взгляд на тёмную полосу леса. Всё спокойно. Слишком спокойно. Даже Цезарь не беспокоился. — Красота-то какая, — прошептал Артём, глядя на искрящийся под луной снег. — Как в сказке. —В сказках, как правило, есть и тёмный лес, и Баба-Яга, — заметил Яков, но его тон был скорее философским, чем тревожным. Спустя четверть часа они услышали, как женщины с весёлым гомоном вернулись из бани, с румяными, сияющими лицами, в тёплых халатах, с распущенными влажными волосами. —Ваша очередь, мужики! — возвестила Катя. — Парилка — бомба! Пока Яков с Артёмом собирались, женщины устроились в гостиной. Аня заварила травяной чай с мёдом. Было уютно, безопасно. План работал. Яков, уходя, в последний раз обменялся с Аней взглядом — коротким, полным понимания. «Всё в порядке», — сказал её кивок. «Будь осторожен», — ответил его взгляд. Баня приняла мужчин густым, обволакивающим жаром. Но даже здесь, расслабляя уставшие мышцы, Яков не мог полностью отпустить контроль. Его уши чутко ловили звуки снаружи: скрип ветки, далёкий лай собаки в соседнем посёлке. Он мысленно сверялся с графиком: они вошли в баню в 22:15. Следующая проверка — в 23.00, 23.45. Потом — праздничный стол, встреча Нового года. Всё по плану. В 22:58, вытираясь после споласкивания, Яков уже потянулся к двери, чтобы выйти и сделать свой второй обход. Он был спокоен. Система работала. Угроза оставалась где-то там, в гипотетическом, почти нереальном пространстве. Именно в этот момент в нос ему ударил едкий, чужеродный запах. Не берёзового веника, не дыма от печи. Это был резкий, химический, сладковато-приторный запах… бензина. Или чего-то горючего. Лёд пробежал по спине под тёплой влажной кожей. Все его чувства, все инстинкты, усыплённые бытовым уютом, взревели сиреной тревоги. — Артём, — его голос прозвучал тихо, но с такой железной командной нотой, что Артём мгновенно замер. — Не шуми. Ты чувствуешь? Артём втянул носом воздух. Его глаза округлились. —Чувствую… Это ж… —Не до конца, — резко оборвал Яков, уже набрасывая штаны и свитер. Его пальцы, обычно такие точные, слегка дрожали, но не от страха. От адреналина. Он подошёл к маленькому окошку в предбаннике, протёр стекло. Там, в синеватом свете луны, он увидел их. Два тёмных силуэта, двигающихся у фундамента дома. Один из них присел, что-то устанавливая у стены. Другой стоял на страже, и в его руке что-то тускло блеснуло. План. Запасной вариант. Наказание по полной программе. Горбунов был прав. Они пришли. Не для слежки. Для уничтожения. Яков отшатнулся от окна, его лицо в полумраке стало маской леденящей решимости. Все его прежние планы, все проверки рухнули в одно мгновение. Теперь был только кризис. И счёт шёл на секунды. — Слушай меня внимательно, — прошипел он, хватая Артёма за плечо. — Они здесь. У дома. Готовят поджог. У нас есть минута, не больше. Ты бежишь в дом через окно в спальне, тихо, как мышь. Поднимешь тревогу. Всех — эвакуируешь через окно. Ни криков, ни паники. Я… я отвлеку их. Вызывай полицию. Потом. — Яков, ты с ума сошёл! Они тебя убьют! — зашептал Артём, бледнея. —Они хотят убить всех, — холодно констатировал Яков, уже находя глазами в темноте тяжёлый чурбан, отколотый для дров. — Я выиграю тебе время. Это не геройство. Это математика. Беги. Сейчас. Его голос не допускал возражений. Это был голос человека, который уже принял решение и видел только один путь — между огнём и теми, кого он любит. Артём, сдавленно крякнув, кивнул и бесшумно юркнул в тёмный проход к чёрному ходу. Яков остался один. Он взял в руки чурбан, тяжёлый, шершавый, почувствовал его вес. За дверью пахло дымом грядущей беды. Он сделал глубокий вдох, выдох. Боль в спине, страх, сомнения — всё отступило, сжалось в твёрдый, холодный шар воли где-то в центре груди. Он толкнул дверь бани и вышел в ночь. Навстречу судьбе. Навстречу тем, кто пришёл отнять у него его сказку. Его тишину. Его дом. «Нет, — подумал он, и мысль была ясной, как этот звёздный лёд. — Не отнимете». И он закричал в темноту, громко, резко, бросая вызов: —Эй! Липские! Я здесь! Вы что, книжку жечь пришли? Или всё-таки за мной?! Крик Якова, грубый и разрывающий тишину, прозвучал как выстрел. Он стоял на пороге бани, освещённый тусклым светом из открытой двери, в махровом халате с нелепым и грозным чурбаном в руке. Целью было одно — стать мишенью, громоотводом, отвлечь внимание от дома, где сейчас Артём должен был поднимать тревогу. Два силуэта у стены замерли. Потом от стены отделился более крупный — Владимир. В лунном свете блеснуло лезвие топора, который он держал в руке. Раиса осталась на корточках у фундамента, её руки судорожно возились около какой-то канистры и тряпки. — Инвалид, — прошипел Владимир, делая шаг вперёд. Его голос был хриплым, насыщенным ненавистью. — Сам вышел. На расправу. — На разговор, — холодно парировал Яков, не сдвигаясь с места. Ему нужно было выиграть секунды. Заставить их говорить. — Зачем поджигать? Можно было просто постучать. Чайку попить. Праздник всё-таки. — Чай? — истерически, пронзительно рассмеялась Раиса, не отрываясь от своего занятия. — Вы нам всю жизнь отравили, а теперь — чай! Мы тебе устроим такой чай, сгорит всё, вместе с этой девчонкой и её стервой-матерью! Чтобы пепел! Чтобы память стереть! Яков почувствовал, как по спине бежит холодный пот. Его расчёт работал — Липские сфокусированы на нём. Но они уже здесь, канистра… Его взгляд метнулся к тёмным кустам за забором. Ни движения. Ему нужна была подмога. — Ваш сын уже в тюрьме, — продолжал Яков, повышая голос. — Вы хотите к нему присоединиться? Или лечь рядом? Это того стоит? — Стоит! — крикнул Владимир, делая ещё шаг. Расстояние между ними сокращалось. — Всё стоит! Ты думал, отсидишься здесь, в своей избушке? Мы везде найдём! Мы… Он не закончил. В этот момент Раиса выпрямилась, чиркнула зажигалкой. Маленькое пламя осветило её искажённое, фанатичное лицо и промасленную тряпку, торчащую из горлышка канистры. — Гори всё синим пламенем! — взвизгнула она. Это был сигнал. Момент перехода от подготовки к действию. И ночь взорвалась. Сначала — ослепительный луч мощного фонаря, выхвативший из темноты фигуру Владимира с занесённым топором. Потом — резкая, отрывистая команда, не терпящая возражений: —ПОЛИЦИЯ! БРОСАЙ ОРУЖИЕ! НА ЗЕМЛЮ! Не из кустов. С крыши соседнего, казалось бы, пустого сарая. Снег с крыши осыпался, и на гребне чётко вырисовались три фигуры в тёмном тактическом обмундировании. Владимир, ослеплённый светом, замер в нерешительности на долю секунды. Этого хватило. Со стороны леса, бесшумно, как тени, вынырнули ещё двое. Они двигались стремительно, профессионально. Один — к Владимиру. Второй — к Раисе. Яков инстинктивно отпрыгнул назад, к стене бани, прижимаясь к бревнам. Его роль была окончена. Оперативник, нацеленный на Владимира, сближался семенящим, уверенным шагом. — На землю! Последний раз! — Топор в руке Липского дрогнул. —Сволочи! — заорал Владимир и в отчаянном порыве швырнул топор не в полицейского, а в сторону Якова. Топор, кувыркаясь, с глухим стуком вонзился в бревно в полуметре от его головы, глубоко засев в дереве. В следующее мгновение оперативник бросился на преступника, последовал короткий, жёсткий удар ногой под колено, молниеносный захват, бросок лицом в снег. Хруст, хрип, металлический щелчок наручников. — Лежи не шевелись! Всё заняло меньше пяти секунд. С Раисой было сложнее. Увидев мужа на земле, она не бросила зажигалку. Наоборот. С диким, нечеловеческим воплем: «НЕТ!» — она рванулась к дому, пытаясь швырнуть канистру с горящим фитилем на деревянное крыльцо. Второй оперативник был уже рядом. Он не стал стрелять. Он действовал на опережение. Сильным боковым ударом по руке он выбил канистру. Она упала в снег с глухим стуком, пламя на тряпке, шипя, потухло. Но Раиса, как раненый зверь, развернулась и вцепилась ему в лицо, царапаясь, кусаясь, издавая хриплые, бессмысленные звуки. На помощь подскочил третий. Вместе они скрутили её, но она вырывалась с силой одержимой, брыкаясь, плеваясь. —Ублюдки! Фашисты! Отдайте мне моё! Моя месть! Моя! — её крики переходили в визг. Потребовалось трое крепких мужчин, чтобы полностью обездвижить Раису и надеть наручники. Даже скрученная, она продолжала биться, уткнувшись лицом в снег, её тело судорожно дёргалось в истерическом припадке. Из её горла вырывались не то рыдания, не то проклятия, перемешанные с хриплым: «Вова… Вова… Сашенька… Все пропало…» Тем временем дом наполнялся людьми и светом. Вспыхнуло наружное освещение. Распахнулась дверь. На пороге, бледные, в испуге прижимаясь друг к другу, стояли Аня, Мария Тимофеевна и Катя. За ними — Артём, державший наготове монтировку. Их глаза, широко раскрытые от ужаса, метались от Якова, прижавшегося к стене, к тёмным фигурам полицейских и скрюченным на снегу Липским. На крыльцо тяжёлой, уверенной поступью поднялся капитан Горбунов в тёплой жилетке поверх бронежилета, без головного убора. Его лицо было усталым, но собранным. — Всё, — коротко бросил он в рацию. — Оба задержаны. Поджог предотвращён. «Объекты» в безопасности. Вызывай транспорт. Он спустился с крыльца и подошёл сначала к Якову. —Жив? Целый? Яков, всё ещё пытаясь перевести дух, кивнул. Он разжал пальцы, и чурбан с глухим стуком упал в снег. Его руки тряслись. —Спасибо, — хрипло выдохнул он. — Вы… вы где были? —На крыше сарая с трёх сторон, — без улыбки ответил Горбунов. — Ждали, пока чиркнут. По закону — взяли с поличным. Вы молодец, что выманили и отвлекли. Рисковали, конечно, чертовски. — Он обернулся к оперативникам. — Всё снять, всё зафиксировать. Канистру, топор, эти тряпки. Пусть техлабы потрудятся. Потом капитан подошёл к женщинам на крыльце. —Всем добрый вечер. Извините за беспокойство. Всё кончено. Можете идти в дом, там теплее. Сейчас с вами побеседуем по отдельности, это формальность. — Мы знаем эту женщину! — закричала Катя, присмотревшись к Раисе. — Она вчера по лесу рыскала, на собаку нашу напала, ненормальная! Аня не слушала. Она сорвалась с места и, поскальзываясь на снегу, бросилась к Якову. Она вцепилась в него, в теплый халат, ощущая, как его сердце колотится где-то глубоко и часто. —Яша… Боже мой, Яша… — она не могла выговорить больше ничего, просто прижималась к нему, дрожа. Он обнял её, крепко-крепко, закрыв глаза. За их спинами разворачивалась оперативная работа: Липских поднимали с земли. Владимир шёл молча, с опущенной головой, сломленный. Раису пришлось нести почти на руках — её истерика не утихала, она билась в конвульсиях, продолжая выкрикивать обрывки фраз о мести, о сыне, о справедливости. Её крики резали морозный воздух, проникали в самые стены дома, напоминая о том, какая тьма только что стояла у порога. Горбунов, наблюдая за погрузкой, тяжело вздохнул и подошёл к крыльцу, где Мария Тимофеевна, плача, обнимала Катю и Артёма. —Всё, бабоньки, не ревите, — сказал он неожиданно мягко. — Зло — вот оно, в наручниках. А вы — живы-здоровы. И Новый год ваш теперь никто не испортит. — Он посмотрел на Якова и Аню, слившихся в одно целое на фоне тёмной бани. — Герои у вас, между прочим. Оба. В доме, куда всех вскоре пригласили, уже хозяйничал один из оперативников, наливая всем крепкого сладкого чая из общего чайника. Снаружи ещё долго стоял шум двигателей, разговоры в рации, хруст снега под сапогами. Но внутри, у камина, среди запаха ёлки и утки, постепенно, с каждым глотком горячего чая, возвращалось ощущение реальности. Страшной, леденящей, но — завершённой. Яков сидел, не выпуская руку Ани из своей. Он смотрел на пламя в камине, и в его глазах отражались не только языки огня, но и холодный блеск топора, вонзившегося в бревно в сантиметрах от его тела. И дикое, искажённое лицо Раисы в свете зажигалки. Он выиграл. Они выиграли. Но цена этой победы, отпечатавшаяся на его нервах и на седеющих висках, была теперь частью него. Частью их общей ночи, которая началась с запаха яблочной утки и кашемира, а закончилась — запахом бензина, снега и беспощадного правосудия.